Джулиан Мэй
Вторжение

Галактическое Содружество – 1

OCR and Spellcheck: AndyKay@rambler.ru Библиотека Луки Бомануара — http://www.bomanuar.ru/
«Вторжение»: АРМАДА; Москва; 1995
ISBN 5‑7632‑0075‑6

Аннотация 

Фантастическая эпопея известной американской писательницы включает в себя две объемные саги. Действие первой происходит шесть миллионов лет назад в эпоху плиоцена, события второй развиваются в недалеком будущем. Роман «Вторжение» выступает связующим звеном между ними и посвящен истории приобщения Земли к межзвездной цивилизации. В книге рассказывается о мире, где человеческий ум становится оружием, и о двух братьях, наделенных сверхъестественными силами: один — вестник мира на Земле, другой — посланец дьявола…

Джулиан Мэй
Вторжение

ПОСВЯЩАЕТСЯ РОБИ МАКОЛИ 

Эволюция отвергает закон больших чисел и руководствуется принципами элитарности. 
Эрих Янч. Самоорганизующаяся вселенная

В незыблемой точке мировращенья. Ни плоть, 
ни бесплотность. 
Ни вперед, ни назад. В незыблемой точке есть 
ритм. 
Но ни покой, ни движенье. Там и не равновесье, 
Где сходятся прошлое с будущим. И не движенье — 
ни вперед, 
Ни назад, ни вверх, ни вниз. Только в этой 
незыблемой точке 
Ритм и возможен, и в ней — только ритм. 
Т. С. Элиот. Бернт Нортон

ПРОЛОГ

Хановер, Нью‑Гемпшир,
Земля 17 февраля 2113 года 

Пресловутая февральская оттепель не поспела к двести третьему Дартмутскому карнавалу, и на термометре было около минус десяти по Цельсию, когда дядюшка Роги Ремилард вышел из таверны Питера Кристиана в метельную праздничную ночь. Индюшачий суп с яблоками, омлет с вермонтским чеддером и, естественно, обильные возлияния воспламенили кровь, и он поклялся, что умрет, но не даст Фамильному Призраку испортить ему удовольствие от фейерверка. Пусть только попробует высунуться в такой толпе!
Северо‑восточный ветер подметал ступеньки таверны и гнал снег вдоль запруженной Мэн‑стрит. Роги протиснулся сквозь толпу у входа и, подстегнутый вихревым потоком, туго обмотал вокруг шеи красный вязаный шарф, даже натянул его на голову. Густые с проседью волосы торчали из‑под красной шерсти, точно ужасающе лохматый парик. Роги был высок, худощав, слегка сутулился. Моложавое лицо уродовали набрякшие под глазами мешки и приплюснутый нос, на кончике которого висела капля. Чопорные Ремиларды вечно пристают к дядюшке, умоляя его привести себя в божеский вид. Семейный имидж? Ca ne chis pas note 2.
Он пугливо озирался, все не решаясь выйти из‑под навеса. Решетки для задержания снега убрали с мостовых и тротуаров, чтобы воссоздать атмосферу старого Хановера. Шестерка лошадей протащила по всей нижней части города тяжелый каток, разбивший самые большие сугробы и расчистивший фермерским фургонам, студентам‑бражникам и пыхтящим авто с цепными покрышками путь к Грин‑колледжу, где должно состояться пиротехническое шоу. На улицах ни одной современной машины. И впрямь можно подумать, что на дворе конец двадцатого века, если б не туристы‑гуманоиды, съехавшиеся со всех концов Галактического Содружества. Все как следует укутаны от пронизывающих земных ветров, и только маленькие выносливые полтроянцы резвятся в своих одеяниях на рыбьем меху, напялив поверх них сувенирные пуловеры размера на три больше.
Слезящимися глазами Роги всматривался в темноту, и не помышляя прибегать к экстрасенсорике. Чертов Призрак слишком хорошо замаскирован, чтобы его можно было уловить умственным зрением — во всяком случае, эта задача не для такого паршивого ясновидца, как ты. Может, он плюнул на все и убрался восвояси? Как же, дожидайся… Тридцать лет не беспокоил, а тут на тебе — явился в книжную лавку перед самым закрытием! Роги сразу выбежал на улицу, и он следовал за ним по пятам до самой таверны Питера Кристиана.
— Ну что, ты еще здесь, mon fantфme? note 3 — пробормотал Роги, кутаясь в шарф. — Не озяб, на ветру‑то дожидаючись?
Чепуха! Он вполне мог погреться в переполненном баре, среди испарений глинтвейна и пряного рома. Будь тут целый хоровод призраков — никто и не ворохнется.
На площади перед таверной заклубился туман, и в одном месте поземка вдруг улеглась.
Bon sang! note 4 Терпеливый, черт! Мысленно Роги обратился к нему:
Привет тебе, дружище. Черт побери, ну почему бы тебе не напялить какую‑нибудь психокреативную личину и не поужинать со мной по‑людски? Не мне вас, лилмиков, учить. 
Нынче у Питера Кристиана полным‑полно стажеров‑оперантов  , отозвался Призрак. Есть даже два‑три Великих Магистра. А старики, когда выпьют, становятся непредсказуемо проницательны. 
Тебя это не устраивает?  — съязвил Роги, стараясь не выказывать смятения. Еще бы, попадись ты на глаза одному из наших ясновидцев, после позору не оберешься! Ну так, я пошел смотреть фейерверк. Не желаешь? 
Бесплотное существо придвинулось ближе, испуская сдержанные принудительные импульсы. Ему ничего не стоит навязать Роги свою волю, но он добивается добровольного сотрудничества. Вот ублюдок! Наверняка явился с какой‑то новой дьявольской затеей.
Голос Призрака звучал все настойчивее:
Нам надо поговорить. 
— Между шутихами? — буркнул Роги. — Тебя никто сюда не приглашал. Я целый год ждал этого фейерверка, чего ради я должен отказываться от удовольствия?
Он повернулся к Призраку спиной и замешался в толпе. Ничто его не сдерживало — ни физически, ни морально, однако он чувствовал, что бесплотное существо следует за ним по пятам. Колокола на башне библиотеки ударили десять раз. Перед зданием отеля «Хановер‑Инн» духовой оркестр играл «Гряди, Елеазар!». Старые вязы, клены и рожковые деревья вокруг заснеженной площади украшены гирляндами разноцветных лампочек, бросающих отблески на собравшуюся толпу и на ряды вылепленных из снега фигур перед конференц‑залом колледжа. В честь столетней годовщины Великого Вторжения они изображают карикатурную тематику Содружества. Вот летающее блюдце, откуда спускается команда симбиари; у каждого в лапе ведро замороженной зеленой слизи. А вот зловещий крондак вытягивает щупальца, чтобы выхватить сосульку у смеющегося ребенка. Рядом обитатели планеты Гии в своих любимых позах камасутры. Сигма‑Капа представлена Белоснежкой и Семью полтроянцами. В самом центре торжественно возвышается огромного роста гуманоид верхом на коне, вернее, на отдаленном его подобии. Эта снежная скульптура достигает в высоту восьми метров.
Надо же, как похож на Кугала, заметил Призрак, только вот иноходец подкачал. 
— Руководители экскурсионного клуба просили его возглавить лыжный пробег по пересеченной местности, — сообщил Роги. — Но Клу не позволила. Говорит, порочный спорт… Ну ладно, хватит мне голову морочить. Думаешь, я не знаю, что ты явился не ради зимнего карнавала. — Он пошарил в карманах видавшего виды шерстяного пальто и достал флягу с водкой.
По близлежащим улицам прокатились многоголосый рев и аплодисменты. Первая шутиха повисла в воздухе куполом розовых, серебристых и голубых звезд. Прячась от ветра, Роги отодвинулся в тень гигантского вяза и вытянул перед собой флягу.
— Согреться не желаешь?
Никто не заметил, как сосуд выплыл из его руки, покачался в воздухе и вернулся обратно.
Забористая штука  , оценил Фамильный Призрак.
— Да что может в этом понимать чужак с Лилмика? Твое здоровье! — Он сделал три больших глотка.
Все так же ищешь утешения в бутылке, а не в Единстве? 
— Тебе‑то что? — Старик опять присосался к горлышку.
О твоем благе пекусь. 
— Слыхали! Не иначе, я должен перелопатить очередную кучу дерьма. — Глотнув еще раз, он завинтил флягу и спрятал в карман. На лице, поднятом кверху, к распустившимся над черными ветвями огненным цветам, застыла злобная насмешка. — Давай начистоту. Кто ты такой, можно узнать? Живое существо или просто отражение моего «я»?
Призрак вздохнул:
Опять за старое? 
— Не я к тебе пришел, а ты ко мне.
Не бойся меня, Роги. Кому, как не мне, знать, что ты пережил трудные времена! 
— Вот уж это ты прав! Ну и удовлетвори мое любопытство, что тебе стоит? Успокой мне душу хоть немного, прежде чем опять начнешь ее бередить! Напяль какое‑никакое астральное тело и покажись!
Не могу. 
Роги фыркнул. Затем вытащил из кармана цветастый платок и звучно высморкался.
— Оно и понятно. Ведь ты ненастоящий лилмик и ненастоящее привидение.
Мгновенно остывающие на ветру слезы затуманили мельканье фиолетовых и оранжевых комет, что подобно ведьмам гонялись друг за другом по небу, размахивая огненными волосами.
Я — лилмик  , возразил Призрак. И ты прекрасно это знаешь. Мне поручено опекать семейство Ремилардов. Но это будет последнее задание. 
Тревога ледяной рукой сжала сердце дядюшки Роги.
— Черт! Я так и знал!
Еще три чудовищные воздушные бомбы взорвались круговращением золотых спиц. Фейерверк взмыл ввысь и обрушился дождем на голые остовы деревьев, щелкая и свистя, точно стая обезумевших птиц. Публика ликовала. Духовой оркестр заиграл громче. Подвыпившие студенты‑метапсихологи во все горло распевали старый гимн Дартмутского колледжа:

Елеазар и Главный Босс в тоске и после пьянки
Решили колледж основать для гениальных янки.
Елеазар деканом стал и по закону Ома
В учебный план он записал пятьсот галлонов рома!

— Всю жизнь! — стонал Роги. — Всю жизнь ты меня преследуешь, чертово семя! Но за что, за что? Я тихий, безобидный человек, торгую себе книгами, никого не трогаю! Большого ума Бог не дал, метафункции доброго слова не стоят, честное слово, я не создан для того, чтобы потрясать мир! Знаешь, как говорят: в семье не без урода! Ну чего ты ко мне прицепился?! И тормошит, и толкает куда‑то вопреки здравому смыслу! Пойми ты, не хочу я рисковать ради твоих экзотических планов! Пусть другие двигают человечество вперед, а я пас… Впрочем, не исключено, что все это игра воображения.
Теперь в темном небе носились какие‑то белые и зеленые помпоны. Ветер усилился — уже не поземка, а настоящая метель.
Призрак терпеливо, как ребенку, внушал ему:
Ты и твоя семья и есть тот ключ, которым племя людей открыло себе дверь в Содружество. Однако ввиду социально‑психологической незрелости землян процесс ассимиляции требует участия ментора‑гуманоида. А Ремиларды… им на роду написано преодолевать всяческие испытания. 
— Постыдился бы брать на себя роль Господа Бога! — Дядюшка Роги всхлипнул, снова достал фляжку и залпом осушил ее. — Никому и в голову не придет, что я твой прихвостень. Галактический фискал! Положим, тебе необходимо дергать за ниточки всех моих родственников. Но ведь ты, baton merdeux note 5, мог бы и сам этим заняться, без меня!
Твоя семья никогда бы не приняла прямых рекомендаций от гуманоидов, особенно до Вторжения. Поневоле пришлось действовать через тебя. Уж извини, но ты наша палочка‑выручалочка, при твоей‑то живучести. 
Каскад белого огня осветил строгие георгианские контуры библиотеки. Психокинетики из числа зрителей ловили на лету падающие звезды и превращали их в греческие буквы и прочие эмблемы студенческого братства. Хрустальная пыль снежной круговерти постепенно смешивалась с тяжелыми пушистыми хлопьями.
Глаза Роги опять увлажнились.
— Да, я живуч. Это моя сто шестидесятая зима… А вот бедняга Дени не дожил до Единства. И Поль не дожил, и несчастная Тереза… И Джек! Мой малютка Жан… Вы почитаете его святым, а ему‑то уже все равно. Вы могли предотвратить их смерть и миллионы других смертей! Могли бы найти какой‑то способ остановить Марка. Если уж на то пошло, и меня могли бы использовать по‑человечески! А вы, бессердечные чудовища, не пресекли Мятеж в зародыше, пока не дошло до смертоубийства…
Случилось то, что должно было случиться, проронил Призрак. И ты, Рогатьен Ремилард, не можешь отрицать, что великая трагедия пошла на благо людям… 
— Но только не Марку! Только не этому дьяволу! Ну почему, почему он должен был так кончить, мой мальчик! Он любил меня больше, чем собственного отца, почти так же, как малютку Жана. Можно сказать, вырос у меня в книжной лавке. Помню, взял новенький экземпляр «Путешествия к Луне!» Отто Вилли Гейла и зачитал до дыр.
Знаю, сказал Призрак. Я наблюдал за ним. 
— Вот именно! Сложа свои несуществующие руки, наблюдал, как умнейший, талантливейший человек становится первым убийцей в мировой истории! Он мог бы сделать столько добра, если б ты его направил, вместо того чтоб цепляться к старому пердуну Роги!
Фейерверк достиг своего апогея. Огромные пунцовые лучи полыхнули с четырех сторон полигона, спрятанного за деревьями, и сомкнулись над толпой. В центре этого пламени засияла большая белая звезда. Потом, задрожав, она раскололась надвое, и уже две звезды пошли вращаться по одной оси, вычерчивая во тьме замысловатые фигуры. Звезды расщеплялись, дробились и, точно лазерным прожектором, чертили причудливые узоры, пока весь небосвод не превратился в сверкающую мандалу note 6 — магическую решетку, составленную из вертящихся колес, символ вечно изменчивого движения.
На короткий миг огненное кружево застыло, словно оледенев, потом рассыпалось гигантским серебряным созвездием (каждый слиток тем не менее сохранял первоначальную форму). У восторженно замершей толпы вырвался дружный вздох, и крошечные алмазные светила одно за другим начали угасать. Представление окончилось.
Дядюшка Роги зябко повел плечами, кутаясь в шарф. Публика разбредалась, торопясь укрыться от холода. Оркестранты удалились в теплый приют «Хановер‑Инн», дабы выпить за здоровье Елеазара Уилока и других достойных граждан Дартмута. Звенели бубенцы под дугой, ревел ветер в верхушках сосен, свежий снег пеленой укрывал плечи всадника тану, высящегося перед зданием колледжа.
— В общем, так, — заявил Роги, — не стану я больше тебе помогать! — И двинулся прочь по улице Уилока наперерез «фордам», полосатым «ски‑ду» и модели почтового дилижанса 1820 года, перевозящего группу шумных полтроянцев.
Невидимка неотступно следовал за ним.
Сегодня сто лет со дня Вторжения, заметил он. Две тысячи сто тринадцатый год — памятная веха многих событий. 
— Et alors? note 7 — огрызнулся Роги, огибая отель и направляясь к Мэн‑стрит.
Ты должен выполнить последнее задание,  настаивал Призрак. Обещаю на этом прекратить свои визиты… если потом ты сам не передумаешь. 
— Так я тебе и поверил!
Букинист резко остановился на тротуаре. Мимо сновали прохожие, наполняя эфир телепатическим вздором. Студенты и туристы не замечали его, и он перестал прислушиваться к их разговорам, сосредоточившись на созерцании своего невидимого собеседника. Но, как всегда, ничего рассмотреть не удалось. От ветра и отчаяния на глаза вновь навернулись слезы. Он обратился к Призраку на скрытом канале:
Тридцать лет, черт побери! Тридцать лет я жил себе спокойно, и нате вам, все сызнова! Видимо, теперь тебе понадобились Хаген и Клу. Не выйдет! Я не позволю оболванить этих желторотых, пускай хоть весь Лилмик слетится ко мне в лавку! Вы еще не знаете, как упрямы бывают земляне, особенно старые франки. К дьяволу тебя и твое последнее задание, et va tefairefoutre! note 8 
Призрак рассмеялся. Этот смех был совсем не похож на его обыкновенную бесстрастную доброжелательность — такой теплый, почти человеческий, что даже страх и враждебность дядюшки Роги немного отступили. Его вдруг охватило странное ощущение de jвvu note 9.
Он и сам не заметил, как очутился прямо напротив «Красноречивых страниц» — так называлась его книжная лавка. Здесь, вдали от корпусов колледжа и питейных заведений, улицы были почти пусты. Исторический дом с обшитыми белой вагонкой верхними этажами расплывался в сгущающейся метели, и лишь одно окно, выходящее на северную сторону, светилось — гостиная его квартиры на третьем этаже. Он поспешно взошел на крыльцо, сдернул перчатку и нащупал в кармане связку ключей. Отпирая дверь в парадное, глянул через плечо на снежный вихрь. Смех Призрака все еще звенел в мозгу.
— Ты еще здесь, чертово отродье!
Призрак отозвался уже из глубины подъезда:
Здесь. Выслушай меня, Роги! 
Букинист выругался сквозь зубы, вошел внутрь и захлопнул дверь. Потопал ногами, встряхнулся, как мокрый пес, и размотал свой красный шарф.
— Ну давай, принуждай меня! А не боишься получить хорошего пинка под вездесущий, неугомонный зад? В конце концов, я — гражданин Содружества, у меня есть права! Даже лилмикам не позволено безнаказанно их нарушать.
Ты много пьешь,  сказал Призрак, и становишься смешон. К чему бесноваться, ведь ты даже не спросил, в чем состоит мое задание. 
Роги взлетел по лестнице, промчался по темному коридору к двери своей квартиры и опять начал обшаривать карманы в поисках треклятой связки ключей на красном блестящем брелоке.
— Что, я не знаю, на кого ты нацелился? — бросил он, дико озираясь. — На Хагена с Клу и на их детей!
Буквально вломившись в квартиру, он чуть не наступил на огромного пушистого кота, Марселя.
Их тоже это касается,  подтвердил Призрак. Но не прямо. 
Снег лепил в окна. Старое деревянное строение отзывалось на бурю и натиск множеством стонов и шорохов. Роги бросил пальто и шарф на старую кушетку и, плюхнувшись в обитое кретоном кресло у камина, принялся стягивать сапоги. Марсель неторопливо расхаживал перед кушеткой, передавая хозяину телепатические послания на кошачьем канале.
— В правом кармане пальто, — сказал ему Роги. — Поди замерзла уже.
Марсель приподнялся на задних лапах, которые бы сделали честь канадской рыси, и выудил из кармана пакет жареной картошки, оставшейся от хозяйского ужина. Издав негромкое «мяу», совершенно не соответствующее его размерам, он зажал добычу в зубах и гордо удалился из комнаты.
Неужели тот самый Марсель, первый ворюга во всем квартале? 
— Потомок девятого колена, — ответил Роги. — Так чего ты хочешь?
Опять знакомый, волнующий смех наполнил сердце и ум.
На сей раз тебе нечего опасаться. Ты сам то и дело об этом подумываешь, но за двадцать лет все никак не соберешься, старый flemmard note 10 Вот я и пришел тебя поторопить. Ты напишешь мемуары. 
У букиниста отвисла челюсть.
— М‑мемуары?
Да. Историю твоей выдающейся семьи. Хронику Ремилардов. 
У Роги вырвался какой‑то беспомощный смешок.
Обо всем напишешь, как на духу,  продолжал Призрак, не утаишь ни своих, ни чужих грехов. Теперь самое время это сделать. Больше откладывать нельзя. Все Содружество будет перед тобой в долгу за непредвзятый рассказ о возвышении человечества в галактике — не говоря уже о Хагене, Клу, их детях. Так что немедленно приступай к делу. 
Роги едва заметно покачал головой и уставился в психоэнергетический огонь, пляшущий за стеклянным экраном камина. Марсель, облизываясь, вплыл в комнату и потерся о ноги хозяина, сидевшего в одних носках.
— И это все?
Вполне достаточно. Мемуары должны быть подробными и обстоятельными. 
Старик снова покачал головой и погрузился в молчание, машинально поглаживая кота. Он даже не позаботился прикрыть свои мысли: если гость действительно лилмик, то он без труда одолеет любой барьер, если же он — галлюцинация, тогда от кого таиться?
— Ты ведь не совсем болван, правда? Значит, должен понимать, почему я до сих пор не взялся за перо.
Я понимаю,  сочувственно подтвердил Призрак.
— Вот и пусть это сделает Люсиль… Или Филип, или Мари. На худой конец, сам напишешь — ты же с самого начала шпионил за нами.
Нет. Кроме тебя этого никто не сделает. Да и момент как раз подходящий. 
Роги застонал, уронил голову на руки.
— Господи, ну к чему ворошить прошлое?! Думаешь, боль уже притупилась? Ничуть не бывало! Самые трагические моменты я как сейчас помню, наоборот, хорошее стерлось в памяти. Да и цельной картины у меня все равно не получится — я по сей день многого не понимаю. Психосинтез — не моя стихия, может, потому я не могу черпать утешения в Единстве. Я просто природный оперант, старая калоша, куда мне до нынешних с их компьютерной памятью.
Да что ты мне рассказываешь? Кто знает тебя лучше, чем я? Потому меня и послали сообщить тебе о задании, а также в случае необходимости оказать помощь… 
— Нет! — выкрикнул Роги.
Огромный серый кот отпрыгнул и застыл, навострив уши. Роги пристально вгляделся в то место, где, по его предположениям, должен был находиться Призрак.
— Я не ослышался? Ты в самом деле будешь околачиваться здесь? Подсказывать мне, стоять над душой…
Я не собираюсь навязываться. Но с моей помощью ты сможешь охватить историю всей семьи. И в конце концов поймешь то, что было тебе до сих пор непонятно. 
— Ладно, — сказал Роги, как припечатал. — Но с условием. Мы с тобой станем лицом к лицу.
Твоя просьба невыполнима. 
— Ну конечно… потому что тебя нет! Ты — мой досужий вымысел, мираж высшего порядка. Мне и Дени говорил, а он всегда умел распознавать семейных лунатиков — Дона, Виктора, Мэдди. Быть может, не ты велишь мне писать мемуары, а какой‑то отдел моего мозга требует, чтобы я оправдался, снял грех с души.
Ну и что тут страшного? 
Старый Ремилард горько усмехнулся. Марсель подошел, неторопливо перебирая мощными мохнатыми лапами, стал опять ластиться к хозяину. Пальцы Роги зарылись в густую шерсть.
— Если тебя не существует, тогда весь звездный триумф человечества не что иное, как бред маразматика. Космическая шутка.
Говорю же, я — лилмик. 
— Тогда покажись! Тебе не приходило в голову, что ты у меня в долгу?
Роги, лилмика могут видеть только лилмики, больше никто. Нас воспринимают лишь умы, функционирующие на третьем этапе сознания. Племена, недавно примкнувшие к Содружеству, еще не скоро совершат этот эволюционный скачок. Чтоб доказать свою искренность, свою дружбу, я открою тебе то, чего не знает ни один человек. Я бы мог предстать в нескольких иллюзорных обличиях, но какой смысл? А доведись тебе увидеть меня воочию либо умственным взором, ты бы утратил разум. 
— Не проведешь. Или сбрасывай шапку‑невидимку, или никаких мемуаров.
На лице Роги появилась торжествующая улыбка. Довольный, он похлопал себя по колену; Марсель проворно впрыгнул туда, свернулся клубочком, замурлыкал. А старик снова вперил взгляд в искусственное пламя и прошептал:
— Я давно подозреваю… Уж больно ты много знаешь, Призрак. Никакой вероятностный анализ, никакой пролепсис не могут объяснить такую осведомленность.
Часы с боем, принадлежавшие матери Роги, знакомыми ласковыми ударами пробили двенадцать. Буран все настойчивее атаковал северное крыло дома. Марсель, пригревшись на коленях Роги, закрыл свои дикие глаза и уснул.
— Я узнаю о тебе всю правду, слышишь, Призрак! На, читай мои мысли — я открыт и не шучу с тобой! Я буду писать, если ты выйдешь из тьмы — каковы бы ни были последствия.
Ты неисправим, Роги. 
— Какой уж есть. — Он откинулся в кресле и протянул ноги к камину.
Ну хорошо, заключим компромисс. Я покажу тебе, каким я был прежде, идет? 
— Идет!
Роги почувствовал, что корректирующие импульсы наполняют искусственным спокойствием все его существо, весь мозг, одурманенный воздействием алкоголя.
И наконец увидел.
— Ха! — вырвалось у него. Потом, после недолгого молчания: — Черт возьми!
Ты доволен? 
Роги протянул к нему дрожащую руку.
— А как этого добился — не скажешь?
Нет, пока ты не закончишь свою летопись. 
— Но…
Все, Роги, уговор дороже денег. Доброй ночи. Семейную сагу начнем завтра после обеда. 

Часть I. НАБЛЮДЕНИЕ

1

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Сегодня, перед тем как приступить к этой хронике, я вышел прогуляться по берегу замерзшего Коннектикута, проветрить засоренные мозги после ночного потрясения, которое назвал бы сном наяву. Здесь, на свежем воздухе, в первых животворных лучах восходящего солнца происшествие казалось и вовсе нереальным. Тротуар Кленовой улицы влажно дымился: ровно в два часа ночи включили аппаратуру оттаивания. В административных кварталах и близ колледжа подогреватели воздуха наверняка уже ослабили двадцатипятиградусный мороз, а тут, в жилой части Хановера, зима в самом разгаре. Ночью снегу намело сантиметров на десять — пятнадцать, и под заборами скопились сугробы. Лишь несколько состоятельных чудаков защитили свои жилища энергетическими куполами. Улицы еще пусты; весь магнитно‑гравитационный транспорт спит в гаражах.
Если глянуть вниз на защитную лесополосу, что тянется вдоль оледеневшего Норкового ручья, то пейзаж еще больше напомнит Новую Англию, какой она сохранилась в памяти с детства, с сороковых годов двадцатого века. Под высокими тсугами и березами снега по колено — лежит ровным, мраморным слоем. Хорошо, что я догадался взять надувные снегоступы — тотчас вытащил из кармана, обулся и заскользил к тропинке, вьющейся параллельно уснувшему Коннектикуту.
Река скована толстым ледяным покровом. Да, зимы нынче не в пример холоднее, чем во времена моей юности, зато не столь живописны. Благодаря метели снежный покров Коннектикута снова был без единого изъяна — ни тебе лыжни, ни полозьев аэросаней, ни следов глупых зайцев, перебирающихся на другой берег, видимо, в расчете на то, что климат Вермонта окажется не таким суровым. Я протопал на север километра два с половиной, миновал мост, ведущий к улице Уилока, клуб любителей каноэ и наконец добрался до внушительного лесного заповедника, где белые сосны на восемьдесят метров уходят в небо, а густые таинственные заросли кустов являются излюбленным пристанищем стрижей и ореховок. Ноздри мои вбирали аромат хвойной смолы. Как часто бывает, он всколыхнул память лучше, чем если б я стал напрягать ее волевым усилием.
Я не был в этом лесу уже лет тридцать, но помнил, что здесь когда‑то любили гулять мальчики.
Совсем рядом, в нескольких кварталах отсюда, находятся биомедицинский центр Гилмана, метапсихический институт и больница. Марк, еще студентом проявлявший задатки Великого Магистра, принудительно сгонял весь младший медицинский персонал в палату интенсивной терапии, а сам тем временем прятал Джека в специально сконструированный рюкзак и уносил с собой. Любимый младший брат был неизлечимо болен: рак медленно пожирал его тело, однако совсем не затронул уникальный мозг. Несколько украденных у вечности мгновений они проводили среди сосен, в слиянии братских умов. Разговаривали, шутили, спорили. Именно тогда зародилось меж ними соперничество, приведшее к разрушению тысяч обитаемых планет, поставившее под угрозу не только эволюцию человеческого ума, но и судьбы пяти экзотических рас, благосклонно принявших Землю в миролюбивое Галактическое Содружество…
Идя по берегу, простым взглядом и не различишь, где кончается гранитная набережная и начинается замерзшая река: стык запорошен снегом. Молекулы воды подмывают прочность камня, хотя внешне это и не заметно. Я, конечно, могу включить глубинное зрение и найти границу, равно как и проникнуть под толщу льда, чтобы увидеть струящуюся под ним черную воду. Но ум не позволяет мне разглядеть движение ледяных молекул самого льда, или вибрацию кристаллов в гранитных плитах, или внутриатомные пляски частиц материи и энергии, из которых соткана реальность льда и гранита. Несмотря на обширные познания в области абстрактных наук, видение мое все же остается ограниченным.
Что уж говорить о постижении общей модели Вселенной! Со всех сторон мы скованы различными ограничениями и тем не менее свободны. Мы не в силах объять взглядом мир во всем его единстве, хотя и знаем, что оно существует. Мы вынуждены проживать каждое событие, проносящееся сквозь пространство и время, и наши действия не менее стихийны, хаотичны, чем броуновское движение молекул в многократно увеличенной капле воды.
И все же капли сливаются в единый поток, несущий их в море, где каждая в отдельности (не говоря уже о молекулах) зрительно теряется в естественном водовороте. Море не только живет своей обособленной жизнью, но и порождает другие, более совершенные формы жизни, что недоступно единичным молекулам. Потом солнце притягивает их к себе, молекулы конденсируются в новые капли, или снежные хлопья, и падают, и поддерживают жизнь на земле, пока не придет пора стечь в море и начать новый цикл, вечно повторяющийся со времени зарождения жизни. Ни одна молекула не избежит своей судьбы, своей роли в огромной, всеобъемлющей схеме. Можно сколько угодно сомневаться в существовании этой схемы, ведь она не видима невооруженным глазом, но временами, обычно по прошествии большого срока, нам открывается истина: наше движение, наша жизнь в общем‑то не были бессмысленны. Те, кто не сподобился приобщиться к космическому разуму (в их числе ваш покорный слуга), находят радость в удовлетворении своих непритязательных инстинктов, но в душе и они сознают, подобно Эйнштейну, чья правота подтвердилась по большому, если не по малому счету, что мироздание — не просто игра случая, а стройный и обдуманный порядок.
Великий мороз превращает аморфную каплю в совершенный ледяной кристалл. Сумею ли я придать своим воспоминаниям такую же стройную упорядоченность, наполнить железной логикой запутанную историю семейства Ремилардов? Мне внушили, что сумею, но мой будущий читатель может с этим не согласиться. C'est bien зa note 11.
Хроника начнется в Нью‑Гемпшире, а закончится в межзвездном пространстве. Ее временной охват поневоле совпадет с протяженностью моей жизни, хотя я буду учитывать разные точки зрения, и не только человеческие. Моя роль в разыгравшейся драме настолько незаметна, что историки Содружества поминают обо мне в лучшем случае сносками нелицеприятного свойства. И все же мы с Доном братья‑близнецы, его жена, дети — близкие мне люди. Я был рядом с Дени во время Вторжения и воочию наблюдал бесславный конец Виктора и Сыновей Земли. Я посвящен во все тайны династии Ремилардов, открывшей человечеству новый менталитет. Мне известна вся подноготная того, как Поль «продал» Нью‑Гемпшир, человеческую столицу Содружества. Я стал свидетелем личной трагедии Терезы и знаю, какие бесы вселились в Мадлен. Я поведаю вам историю Алмазной Маски, ибо ее судьба неразрывно связана с моей семьей. А мучительные искания Марка, приведшие его к Метапсихическому Мятежу, пройдут красной нитью через эти мемуары и станут их кульминацией.
Но моим главным героем будет Джон Ремилард, которого я любя называл малютка Жан, а Содружество дало ему прозвище Джека Бестелесного. Он родился уже после Вторжения, однако жизнь его предопределена битвами и победами тех, кому я посвящаю свою книгу, первых людей, достигших сверхчеловеческой силы ума. Именно Джеку суждено было возглавить эту плеяду. Он положил начало страшному и удивительному ходу человеческой эволюции. И мы с ужасом увидели в нем то, чем станем в будущем.
Saint Jean le Dйsincarnй, priez pour nous note 12. Но молю тебя, не дай нам последовать примеру твоему хотя бы еще миллион лет!

2

Наблюдательное судно «Хасти» (Симб. 16‑10110)
9 августа 1945 года 
— Смотрите! — воскликнул Адаластам Зих. — Смотрите, что они опять натворили!
В момент ужасающего взрыва его личный монитор вышел из строя, но Адаластам немедленно переключил изображение на большой настенный экран. Дежурные симбиари увидели огромное грибовидное облако, несущее смерть. Взрывная волна в мгновение ока смела живописную гавань.
— О горе! О злосчастный день! — запричитал старый Ларихам Ашасси.
Зеленая слизь стала сочиться из многочисленных пор на его лице и на вытянутых ладонях. Будучи старейшиной племени, Ларихам считал своим долгом выразить скорбь и гнев всех симбиари при виде катастрофы и ее последствий. На его телепатический призыв сбежались наблюдатели с других планет.
Маленькие полтроянцы Рими и Пилти, едва начавшие расшифровывать записи электромагнитных колебаний, выскочили из соседней лаборатории; за ними протопал гигант Дока‑Элу, член Высшего Совета и обозреватель психологических и социальных тенденций с планеты Крондак. Кошмар, происходящий на экране, так приковал общее внимание, что ни один из наблюдателей вовремя не подумал о том, чтобы не допустить в кабину слежения чрезмерно впечатлительного Нап‑Нап‑Нанла с планеты Гии. Огромные желтые глаза гуманоида закатились под череп, и все помещение наполнил жуткий вой, сродни предсмертному. Нап‑Нап‑Нанл вопил в пронзительной прогрессии децибелов, утратив способность соображать и готовый от шока рассыпаться на куски. Дока‑Элу, мобилизовав свой психокинез, подхватил гии и мягко перенес на палубу, где тот распластался беспорядочной грудой проводов и перьев, нескладных конечностей и бледных гениталий. Видя, что ум сверхчувствительного коллеги обрел надежное утешение в Единстве, остальные перестали обращать на него внимание.
Старейшина Ларихам, все еще роняя слизь ритуальной скорби, позволил праведному гневу выбраться из трясины отчаяния.
— Первая атомная бомба явилась ужасным преступлением. Но разрушить целых два города… притом, что несчастные островитяне уже выслали парламентеров.
— Неслыханное варварство! — подтвердила Чириш Ала Малисотам, по примеру своего мужа Адаластама сдерживающая зеленые гуморы. — Но чего еще ждать от человечества?.. В своей жестокости оно не знает пределов.
— Использование атомного оружия в разрушительных целях показывает, что Запад так же дик и аморален, как и островитяне, развязавшие эту войну, — подхватил Адаластам.
— Нет, я не согласен, — проговорил Дока‑Элу и сделал глубокомысленную паузу.
Все поняли: сейчас начнется очередная лекция. Но крондак — глава экспедиции и к тому же входит в Совет, поневоле надо запасаться терпением.
— Да, островитяне выразили стремление к миру, спровоцированное первым взрывом, однако их жест едва ли можно считать искренним. Милитаристски настроенные лидеры не изменили своей решимости продолжать военные действия, что подтвердил сделанный нами анализ их мозговых импульсов. И многие на Западе частично отдают себе в этом отчет. Достаточно вспомнить прежнее коварство островитян плюс их боевую этику, категорически исключающую всякую возможность почетного поражения, — и действия западных главарей по обеспечению островитянам, так сказать, дополнительного стимула к капитуляции становятся в какой‑то мере оправданными. — Дока‑Элу кивнул на огненный ураган, бушующий на экране. — Теперь им всем понятно, на каком они свете.
— Несомненно! — негодующе воскликнула Чариш Ала. — Повторная атомная бомбардировка положит конец этой бессмысленной войне. Но, следуя таким путем, планета Земля подписывает себе смертный приговор. Ни одно общество, применявшее атомное оружие до вступления в Галактическое Содружество, не избежало саморазрушения. Единство глобального Разума задержано по меньшей мере на шесть тысяч лет. Отныне они вернутся к первобытной цивилизации — к охоте и собиранию кореньев.
— Мы можем преспокойно сворачивать наблюдение и возвращаться домой, — добавил старый Ларихам.
Чета симбиари согласно кивнула.
— Разделяю ваш пессимизм, — невозмутимо откликнулся крондак. — И все же мы будем ждать решения Совета. Первая сброшенная бомба положила начало дебатам. Второй инцидент, о котором я безотлагательно доложу по телепатической связи, наверняка потребует вотума доверия нашему участию в земных делах.
— Как будто мы не знаем заранее, что решит Совет! — проворчал Адаластам. — Земля неминуемо вернется в после‑атомный палеолит еще на пятьдесят круговращений. И это как минимум, учитывая невероятную социально‑политическую недоразвитость людей.
— Как знать? — возразил Рими.
Он держал за руку свою соотечественницу, и в рубиновых глазах обоих стояли слезы сострадания. Но внезапно полтроянцы приободрились.
— Темпы их научного развития предугадать нельзя, — высказала свое мнение Пилти. — Равно как и агрессивность. Перед лицом такого варварства люди забывают мелкие разногласия, чтобы впервые в истории человечества дать отпор аморальным группировкам.
— Да, согласно этическим нормам галактики, они примитивны, — продолжал Рими. — Однако их недюжинный метапсихический потенциал не подлежит сомнению. Верно, Дока‑Элу?
— Воистину, — подтвердил тот.
Распластанный гии вдруг зашевелился. Открыл глазища, поставив в уме прочный заслон неприятным резонансам.
— По‑моему, еще рано сбрасывать Землю со счетов, — прохрипел он. — Вспомните, какая там облачность, какие океанические течения! А богатство несознательных. форм жизни… Птицы и бабочки! Морская флора и моллюски!
— Нам в Содружестве только моллюсков не хватало! — фыркнул Адаластам.
Опираясь на руку Рими, Нап‑Нап‑Нанл поднялся, распушил оперение, расправил мужские и женские детородные органы.
— Человеческие существа сварливы и мстительны, — вздохнул он. — Они преследуют все новое, прогрессивное, они разрушают экологию. Но такой музыки вы не найдете во всей Вселенной! Григорианское пение! Баховский контрапункт! Вальсы Штрауса! Индийские раги! Коул Портер!
— Ты безнадежно сентиментален! — поморщился Ларихам. — Ну да, с эстетической точки зрения, Земля и впрямь настоящее чудо. Но что пользы, коль скоро человечество так настойчиво противится эволюции своего ума? — Он повернулся к полтроянцам. — А ваши оптимистические прогнозы ни на чем не основаны, кроме полнейшей наивности. Мета‑психический колледж Симба еще в начале этого бессмысленного наблюдения признал, что Земля ни по каким стандартам не вписывается в Содружество.
— К счастью для человечества, наша фракция перевесила вашу в Совете, — с напускной любезностью заметил Рими.
— Полтроянцы поддерживают землян только потому, что обе расы так вульгарно плодовиты! — не утерпела Чариш Ала.
— Что, бесспорно, приближает Землю к Единству. — Пилти скромно потупила глазки и добавила, обращаясь к товарке с планеты Симбиари: — Кстати, дорогая, я тебе говорила, что опять беременна?
— Нашли время для бабских склок! — возмутился Адаластам, указывая на экран.
— Да, момент неподходящий, — согласилась Пилти. — И все‑таки я бы не стала впадать в отчаяние.
— Амальгама Полтроя убеждена, что человечество сумеет избежать умственной катастрофы, — заявил Рими. — Позвольте в порядке дружественной полемики напомнить нашим достойным союзникам с планеты Симбиари, что мы, полтроянцы, гораздо более древняя раса и посему имели возможность наблюдать неизмеримо большее число нарождающихся миров. Так вот, в упомянутой вами закономерности, касающейся прямого соотношения между атомным оружием и массовым самоубийством, существует по меньшей мере одно исключение. Мы.
Зеленолицые существа беспомощно переглянулись. Старейшина Ларихам и тот не нашел возражений против приведенного довода.
— И правда! — восторженно заклокотал Нап‑Нап (при этом его бледные и сморщенные в результате пережитого ужаса грудные железы, поразительно похожие на соски млекопитающих, разгладились и обрели естественный телесно‑розовый цвет). — Ведь полтроянцы на первобытной стадии были дико кровожадны! Неудивительно, что они ощущают духовную близость к землянам!
— И неудивительно, что МЫ ее не ощущаем! — рявкнул почтенный симбиари, выдавливая из пор новые потоки слизистой зелени. — Говорю вам, Земля — дело гиблое! — Мелодраматическим жестом он указал на экран. — Непосредственные участники данного конфликта останутся смертельными врагами по меньшей мере на протяжении трех поколений. Между нациями, столь подвижными в этническом плане, вспыхнут новые войны, которые приведут к глобальной катастрофе. Кропотливая просветительская работа Галактического Содружества пропала втуне. Нет, на Землю надо махнуть рукой, во всяком случае пока она не окажется на новом витке эволюционной спирали.
— Решение за Советом, а не за вами! — отрезал Рими. — Что дальше, Дока‑Элу?
Устрашающего вида функционер сохранял почти полную неподвижность, лишь одно щупальце чуть подергивалось, выпуская изумрудные пузыри, исчезавшие в стерильных стыках между половиц. После недолгой паузы Дока Элу распахнул свои огромные мозговые резервуары, и все присутствующие увидели зал заседаний Высшего Совета, находящегося за четыре тысячи световых лет в туманности Ориона. За круглым столом расположился руководящий орган единого Галактического Содружества, уже принявший решение касательно земного Разума. Результаты голосования со скоростью мысли достигли рецепторов Дока‑Элу.
— Полтроянская Амальгама проголосовала за сотрудничество с Землей, — сообщил он. — Крондаки, гии и симбиари сочли дальнейшее наблюдение нецелесообразным, причем большинство членов выступило за полный разрыв.
— Ну?! — воскликнул Адаластам. — Что я говорил?
— А как же музыка?! — сокрушался Нап‑Нап. — Неужели мы позволим погибнуть творениям Сибелиуса, Шенберга, Дюка Эллингтона?!
Однако глава экспедиции еще не закончил свое сообщение.
— На вынесенное решение наложено вето Контрольным органом Лилмика.
— О святая истина и красота! — прошептал старейшина Ларихам. — Лилмик вмешался в такое пустячное дело? Невероятно!
Гии тряхнул пушистой головой. Его тестикулы вздрогнули и побагровели.
— Вето Лилмика! На моей памяти такого еще не случалось!
— Естественно. Ты и не можешь этого помнить, — сказал гермафродиту крондак. — Подобный прецедент имел место задолго до того, как твоя раса примкнула к Единству. И до того, как полтроянцы и симбиари научились пользоваться каменными орудиями и высекать огонь. Если быть точным, триста сорок две тысячи девятьсот шестьдесят два стандартных года тому назад.
В потрясенной тишине Дока‑Элу сделал Адаластаму знак сменить образ на экране. Зрелище разрушенного города расширилось до панорамы всей Земли, обозреваемой с борта космического корабля. Озаренный солнцем бело‑голубой шар сиял на фоне дымно‑серебристой галактической равнины, словно лучистый агат.
— Более того, — продолжал Дока. — Лилмик рекомендует нам перейти от чистого наблюдения к этапу отдельных манифестаций. Необходимо ознакомить жителей Земли с концепцией межзвездного Сообщества. Данный этап займет тридцать лет и, возможно, станет преддверием будущего Вторжения.
Симбиари едва не поперхнулись собственной слизью. Полтроянская парочка дружно захлопала в ладоши.
Нап‑Нап‑Нанл стоически успокаивал возбужденные двуполые гениталии, пока не довел их до светло‑вишневого цвета.
— Я так рад! — блаженно выдохнул он. — Земля поистине обворожительная планета. Статистически есть шанс, что люди образумятся. Это очень длительный, но отнюдь не безнадежный процесс…
Он простер шестипалую конечность и включил комнатную аудиосистему, настроенную на венское радио. Заключительные аккорды «Лунной сонаты» заполнили кабину слежения.
Невидимый экзотический корабль продолжал свою миссию, длившуюся уже шестьдесят тысяч лет.

3

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Я родился в 1945 году в фабричном городке Берлине, на севере Нью‑Гемпшира. Мы с братом‑близнецом Донатьеном появились на свет 12 августа, через два дня после того, как Япония вступила в переговоры об окончании Второй мировой войны. Во время воскресной утренней мессы у нашей матери Адели начались схватки, однако со свойственным всему клану упрямством она и виду не подала, пока не отзвучали последние ноты последнего песнопения. Затем деверь Луи и его жена отвезли ее в больницу Св. Луки, где она разрешилась от бремени и умерла. Наш отец Жозеф за полгода до нашего рождения погиб в сражении у Окинавы.
В день нашего рождения ветер все еще носил по небу радиоактивные облака от бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, но к нашим мутациям это никакого отношения не имеет. Гены активных метапсихологов уже давно дремали и в нашей, и в других семьях. А вот ген бессмертия, видимо, уникален. Но так или иначе наши отличительные черты были признаны лишь по прошествии многих лет.
Пока же вполне здоровые малыши‑сироты получили в наследство от матери нечто более вещественное: страховой полис и старые каминные часы. Нас взяли к себе дядя Луи и тетя Лорен, добавив тем самым к семье из шестерых детей два лишних рта. Луи Ремилард служил мастером на целлюлозно‑бумажной фабрике, где трудились почти все мужчины нашего клана, а придет время — будем трудиться и мы с Доном. Луи был сильный, крепко сбитый мужик, правда, прихрамывал (одна нога от рождения короче другой), но это не мешало ему прилично зарабатывать и содержать старый двухэтажный дом на Второй улице. Мы занимали первый этаж, а дядя Ален и тетя Грейс со своим еще более многочисленным выводком ютились на втором. В доме всегда было весело, хотя и очень шумно. Мы с братом росли как самые обычные дети, дома говорили по‑французски, а на улице, где франкоязычных детей было не так уж много, легко переходили на английский.
Фамильный Призрак, явившись мне впервые, тоже заговорил по‑французски.
Это случилось в памятный день, когда мне исполнилось пять лет. Старший сын дяди Луи Жерар посадил нас — всю ребячью свору — в свой старый пикап и повез в лес по малину. Каждый взял с собой банку или лукошко. Малина в тот год плохо уродилась, и, отыскивая ягодные кусты, мы рассыпались по всему лесу. Нам с Доном наказали держаться поближе к четырнадцатилетней кузине Сесили, но эта серьезная и методичная особа обирала каждый куст до последней ягодки, а мы перескакивали с места на место в погоне за легкой добычей. Так и заблудились. Потеряли из виду не только Сесиль, но и друг друга. Я не на шутку перепугался: до сих пор мне еще не приходилось надолго разлучаться с братом. Всхлипывая, блуждал я по глухим тропинкам, но реветь в полный голос боялся: а ну как вечером не дадут к малине взбитых сливок!
Начинало темнеть. Я тихонько аукал, но никто не откликался. В конце концов я набрел на заросли ежевики, сплошь усыпанные черными блестящими ягодами. И там, хрумкая и чавкая, стоял огромный бурый медведь — метрах в десяти, не больше.
— Донни! Донни! — завопил я, бросил банку с малиной и пустился наутек.
Мне казалось, медведь гонится за мной, а он, как видно, и не думал.
Я несся по гнилым сучьям и жухлой траве, натыкался на трухлявые пни и наконец попал в густой березняк. Белые, почти впритык стоящие стволы напомнили мне ручки метел у нас в чулане. Я с трудом продирался между ними, утешая себя мыслью, что уж здесь‑то медведь меня не достанет.
— Донни, где ты?
И вдруг мне почудился его голос:
Я здесь. 
— Где? — прорыдал я, совсем ничего не видя. — Я заблудился! Где ты?
Здесь я, здесь,  ответил он. Надо же, я тебя слышу, а кругом тихо. Вот смех‑то, правда? 
Я завыл, завизжал. Мне было не до смеху.
— Донни, за мной медведь гонится!
Какой медведь? Тебя я вижу, медведя нет… Закрою глаза — и вижу. Ну и ну! Ты меня не видишь, Роги? 
— Нет, нет! — надрывался я.
Внезапно я осознал, что не только не вижу его, но и не слышу — то есть слышу, но не ушами. Снова и снова выкликая его имя, я выбрался из березовой чащи на тропу и припустил бегом.
Наконец в мозгу опять прозвучал голос Дона: Тут Сесилъ, и Джо, и Жерар. Я‑то тебя вижу, а они?.. 
За рыданиями я перестал его слышать. Спустились сумерки — entre chien et loup note 13, как мы говаривали дома. Я сотрясался в истерике и бежал наугад, не разбирая дороги.
— Arrкte! note 14 — раздался вдруг отчетливый приказ.
Кто‑то схватил меня сзади за помочи и приподнял над землей. Я хрипло закричал, замахал руками и глянул через плечо, ожидая увидеть темную шкуру и клыки.
За моей спиной никого не было.
Какое‑то мгновение я болтался в воздухе и от страха не мог издать ни одного звука. Потом плавно опустился на землю и услышал взрослый голос:
— Bon courage ti‑frere. Maintenant c'est tr'bien note 15.
О Боже, только невидимых утешителей мне не хватало! Я вновь расплакался и обмочил штаны.
Однако в знакомом канадском выговоре слышалось ободрение, он даже немного был похож на голос дяди Алена. Невидимая рука пригладила мои черные всклокоченные вихры. Я зажмурился. Призрак!.. Господи, не иначе, призрак! Ну все, теперь он скормит меня медведю!
— Нет‑нет! — разуверил он. — Я не сделаю тебе худого, малыш. Наоборот, хочу помочь. Взгляни, вот здесь крутой обрыв. Не останови я тебя, ты бы упал и расшибся. Чего доброго, убиться мог. Однако ты цел и невредим… Значит, я тебя спас. Ainsi le dйbut du paradoxe! note 16
— Призрак! — захныкал я. — Ты призрак!
Как сейчас помню его смех и голос, звучащий не столько в ушах, сколько в мозгу:
Exactement! Mais un fantфme familier… note 17 
Так я встретил невидимку, который будет мне помогать, давать советы в критических ситуациях и одновременно станет моим проклятием, моей карой. Фамильный Призрак сжал мне руку и потянул за собой по извилистой тропке, так быстро, что я запыхался и даже плакать позабыл. На прощание он мне строго‑настрого наказал никому не говорить о нашей встрече. Все равно не поверят, хуже того — поднимут на смех. Лучше уж поведать своим, как я встретил медведя и ничуть не испугался.
На небе уже мерцали первые звезды, когда я вышел из леса к пруду, где стоял наш пикап. Меня встретили радостными криками. Я в красках рассказал о встрече с медведем: будто бы швырнул ему в морду банку с ягодами и, пока он опомнился, меня и след простыл. В темноте никто не заметил моих мокрых штанов. Только Дон как‑то странно поглядел на меня, вроде хотел о чем‑то спросить, да передумал.
За ужином тетя положила мне на малину двойную порцию взбитых сливок.
О Фамильном Призраке я ни словом не обмолвился.
Чтобы понять традиции нашей семьи, необходимо обратиться к истории.
Ремиларды принадлежат к небольшой этнической группе из Новой Англии, именуемой франко‑канадцами, канадо‑американцами или канюками. Недалекие янки упростили произношение весьма распространенной французской фамилии Ремийяр и обозвали нас Ремилардами. Насколько я сумел проследить, больше ни одна ветвь семейного клана на такой ранней стадии не выявила сверхъестественных генов для развития метафункций и способности к самоомоложению. («Бестелесного» мутанта породила несчастная Тереза. Но об этом позже.)
Наши предки поселились в Квебеке в середине семнадцатого столетия. Как все французские крестьяне, они обрабатывали землю по старинке и с недоверием воспринимали всякие новшества вроде севооборота и удобрения почв. С другой стороны, эти ревностные католики почитали своим священным долгом иметь большую семью. Добавьте сюда суровый климат в долине реки Св. Лаврентия, и вы получите естественный результат — страшную нищету. К середине девятнадцатого века истерзанная, поделенная на клочки земля уже не давала урожаев даже для мало‑мальски сносного пропитания, как бы ни гнули на ней спину фермеры. К тому же французских канадцев притесняло англоязычное правительство страны. Восстание 1837 года было жестоко подавлено канадской армией.
Но упрямый, неуживчивый народ не сломился, не отчаялся. Au contraire note 18! Канюки упорно продолжали плодить детей и слушаться только приходского священника. Их преданность семье и вере была не просто глубокой, а какой‑то яростной, что привело в конце концов к той неколебимой стойкости (прообразу метафункции принуждения), которую антропологи Содружества именуют этнической подвижностью. Обитатели Квебека не только выстояли перед лицом политических преследований и тяжелых природных условий, но и умудрились преумножить свою численность.
Тем временем в Штатах началась промышленная революция. Реки Новой Англии были взнузданы, чтобы давать энергию выросшим как грибы текстильным фабрикам. Понадобилась огромная дешевая рабочая сила; ее вербовали из числа ирландских иммигрантов, бежавших от политического угнетения и нищеты (еще один подвижный этнос). Откликнулись на призыв и французские канадцы, десятками тысяч двинувшиеся на юг в поисках счастья. Их миграция не прекратилась и в двадцатом веке.
Так в Массачусетсе, Нью‑Гемпшире, Вермонте, Мэне, Род‑Айленде появились миниатюрные Канады.
Пришельцы цеплялись за французский язык и культурные традиции, а главным образом за католическую веру. Свое многочисленное потомство они воспитывали в духе бережливости, трудолюбия и, приняв американское гражданство, становились не только чернорабочими, но и плотниками, лесорубами, механиками, мелкими лавочниками. Давать детям образование было не принято: его получали лишь те, кто шел по духовной стезе. Мало‑помалу канюки, подобно другим меньшинствам, вливались в американское русло. Быть может, процесс ассимиляции проходил бы намного легче и быстрее — когда б не ирландцы.
О, как мы ненавидели ирландцев! (Граждане Содружества, читающие эти строки и знающие об основных линиях человеческого родства, по которым распространялась метапсихическая активность, наверняка оценят иронию.) Ирландское и французское меньшинства в Новой Англии были оба кельтского происхождения и обладали страстным и воинственным темпераментом. В конце девятнадцатого — начале двадцатого века они ожесточенно соперничали из‑за малоквалифицированной работы. И те и другие благодаря своей католической вере подвергались дискриминации как на родине, так и в Америке. Но ирландцы намного превосходили французов числом и имели колоссальное преимущество в виде английского языка — весьма, правда, своеобразного! Кроме того, ирландцы проявили незаурядные политические способности, что позволило им добиться главенствующего положения в церковных и административных кругах. Мы же были от природы замкнуты, совсем не подкованы политически и понятия не имели о том, что янки называют «духом коллективизма», ибо для нас на первом месте всегда стояла семья. Наши обычаи, наш французский язык стали для наших собратьев по вере буквально костью в горле. И под эгидой царившего в те времена антикатолицизма хитрозадые ирландские епископы стремились столкнуть упрямых канюков в общий национальный котел. Они каленым железом истребляли церковно‑приходские школы, где преподавание велось на французском языке, утверждая, что мы обязаны воспитываться наравне со всеми американцами, как это делают другие этнические группы.
Ассимиляция, смешанны браки — и вся метапсихическая активность растворилась бы в них без следа и без нашего ведома. Но от великого предначертания так просто не отмахнешься.
Французские канадцы сопротивлялись с тем же упорством, какое в свое время доставило немало хлопот их британским соотечественникам. Подрывные действия ирландского духовенства заставили нас еще упорнее цепляться за наше наследие. И церковная иерархия сдалась, пошла на спасительный компромисс. Мы сохранили свои приходы, свои школы и свой язык. По большей части франко‑канадцы женились на соплеменницах, увеличивая свою гомозиготность, накапливая замечательные гены, поставившие нас в авангарде грандиозного эволюционного скачка человечества.
Канюки Новой Англии так и не ассимилировались, пока Вторая мировая война не разрушила прежние общественные структуры. Лишь в послевоенные годы наш этнос растаял почти безболезненно. Однако он просуществовал достаточно долго, чтобы породить Дона, меня… и других, о чьем существовании мы в раннем детстве и не подозревали.

4

Южный Бостон, Массачусетс, Земля
2 августа 1953 года 
Он шел домой после утренней службы в церкви Пресвятой Девы и тащил с собой пачку воскресных газет и продукты (отец вдруг вспомнил, что в доме шаром покати). Внезапно им овладело уже знакомое тревожное чувство, но он попытался разуверить себя: «Нет! Я не дома, не с ней! Быть этого не может!»
Не может, а есть. Во рту скопилась горькая слюна, ноги подкашивались, мозг пронзала боль, разделенная с умирающей, которая наверняка утянет его за собой, если он от нее не отступится.
Здесь, под жгучим солнцем, за шесть кварталов от дома, он вне опасности. Как она дотянется сюда со своей назойливой болью? Слишком далеко…
Иное дело в темной и затхлой комнате, где одна свеча в лампаде синего стекла горела перед ликом Богоматери Скорбящей (обнаженное розовое сердце пронзают семь мечей), а другая вместе с четками была зажата в костлявых пальцах. Ум ее взывал к нему: О чуде молю, Кир, о чуде, это испытание Он посылает всем, кого любит, страдай, молись истово, не помолишься — Он не внемлет, не дарует чуда… 
Чужая агония передалась ему в полной мере, когда он свернул на улицу Д. Несмотря на ранний час, когда большинство сограждан либо нежатся в самом сладком сне, либо считают минуты до окончания мессы («Скорей бы открылись таверны!», «Скорей бы погонять мяч на пустыре!»), мостовая была забита машинами, но на заплеванном тротуаре он не увидел никого, кто взывал бы к нему, испытывая боль…
Ни души. Только издыхающий пес.
Вон он, в сточной канаве, перед химчисткой и пошивочной мастерской Макналти. Должно быть, сбило машиной. Черт возьми, его никак не обойдешь, разве что сделать крюк по игровой площадке, а сумка такая тяжелая, жара такая адская, мольбы так настойчивы и так хочется посмотреть!
Дворняжка без ошейника; белая шерсть в красно‑коричневых пятнах липкой крови. Умные доверчивые глаза устремлены прямо на него, боль так и струится из них. За несколько метров на проезжей части расплылось темное пятно — видимо, там пес и угодил под колеса, а потом дополз до бордюра. Задние лапы совсем расплющены.
Девятилетний Киран О'Коннор едва удержался, чтоб не обмарать блевотиной свой самый непотрепанный выходной костюмчик. Пес не выживет. Не может выжить, уж больно его изувечило! (Ее смерть иная — она вся внутри и, может быть, поэтому не вызывает такой жалости.)
— Ну что, приятель?.. Ах ты, бедолага!
Собачий ум излучал страдание, любовь, мольбу о помощи.
— И тебе чуда? — спросил Киран.
Конечно, тот его не понял.
Мухи, пожаловался он.
И действительно, мухи облепили раны, насыщались засыхающей кровью и дерьмом. Киран содрогнулся от омерзения. Тут, по крайней мере, он может помочь.
— Чуда не будет, — пробормотал он и аккуратно поставил сумку с продуктами на тротуар.
Стоило ему склониться над собакой и сосредоточиться, как туча мух в панике взлетела, поблескивая радужными крылышками, а он достал ее в воздухе. Маленькие зеленые тельца попадали на раскаленный асфальт. Киран О'Коннор улыбнулся сквозь слезы и повторил:
— Чуда не будет.
Пес благодарно взглянул и обратился к нему с новой просьбой:
Пить. 
— Постой, у меня же молоко есть!
Вытащив из сумки литровую бутылку, он сорвал крышечку из фольги и бумажную наклейку. Хорошенько облизал их и сунул в нагрудный карман. Затем присел на корточки перед истерзанным телом и задержал дыхание, пытаясь унять головную боль. Прохладное молоко полилось в пасть собаки.
— Ну, давай, дружище, выкарабкивайся! Может, выживешь, а?
Животное испустило стон. Пес не смог проглотить, и под отвисшей челюстью образовалась белая лужица. Господи, какой виноватый, страдающий взгляд!
— Не надо! — прошептал Киран. — Пожалуйста, не умирай! Я… я попробую.
Над ними нависла тень. Мальчик, охваченный страхом, поднял глаза. Да это всего‑навсего сосед, мистер Дуган, плешивый толстяк в промокшем от пота коричневом костюме.
— Ох, черт! — выдохнул он. — Ты, что ли?
— Нет, мистер Дуган, не я. Его машина сбила!
— Сам вижу. Ну, и чего ты с ним возишься? Дураку ясно, что он сдохнет. Смотри, как бы не укусил.
— Не укусит.
— Ишь, какой храбрец нашелся! Да еще удумал молоко на него переводить! Я сейчас приду домой и позвоню в Общество защиты животных, пусть пришлют кого‑нибудь и. прекратят его мучения.
Киран убрал бутылку.
— А как они прекратят?
— Ну, дадут ему чего‑нибудь. Да отойди ты от него ради Бога! Не то отцу скажу! — пригрозил он.
Нет!  — мысленно произнес Киран. Ты отойди! Пошел прочь! 
Дуган повернулся и ушел, оставив мальчика и пса в вонючей канаве.
— Я могу прекратить твои мучения, — прошептал Киран, заслоняя животное от палящего солнца.
Надо же, как просто, и зачем только мама все усложняет? Раньше он не думал, что это возможно. Одно дело мухи или крысы, на них ему плевать, а другое — собака и уж тем более человек…
— Ты что, хочешь утащить меня с собой? — настороженно спросил мальчуган.
Наполненные болью зрачки расширились.
— Не приставай ко мне со своей любовью. Лежи смирно.
Но пес не отпускал, и Киран, не выдержав этой хватки, решился. Положил пальцы ему на голову, между ушами и сделал то, что от него требовалось. Собачья шерсть вдруг вздыбилась, потом пес всхрапнул и застыл в неподвижности. Боль утихла.
Надо бы молитву прочесть, мелькнула мысль. Но на душе было так гнусно, что он просто прикрыл тело страницей из газеты. Полосу объявлений папа все равно не читает.

5

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Почти шестнадцать лет Фамильный Призрак не являлся мне. И та встреча в сумеречном лесу стала казаться чем‑то вроде сна. Она б и вовсе стерлась в памяти, если бы временами на лесных прогулках дух малины или вонь медвежьего помета остро не напоминали о ней. Но я не придавал этому значения. По правде сказать, меня больше занимало другое — зародившиеся у меня и у брата метафункции.
Мы с Доном двуяйцевые близнецы, то есть наша духовная связь оказалась не прочнее, чем просто между родными братьями. Много лет спустя Дени объяснил мне, что, если бы мы вылупились из одного яйца, то наверняка сумели бы достичь внутренней гармонии, а не той угрюмой враждебности, какая со временем установилась меж нами. Наши темпераменты прямо противоположны: Дон более агрессивен во всех своих проявлениях, я — чистый интроверт note 19. В зрелые годы нас обоих мучил психологический разрыв с нормальными людьми. Я как‑то приспособился, а у Дона ничего не вышло. Впоследствии я узнал, что те самые терзания стали уделом других природных оперантов; иными словами, наши победы и поражения явились составной частью эволюции планетарного Разума, который аналитики Галактического Содружества подвергали бесстрастному изучению.
Первое телепатическое общение между мной и Доном было, как вы поняли, спровоцировано стрессовой ситуацией. За тем эпизодом последовали другие, носившие столь же стихийный характер. Так, однажды брат обжегся супом, а я в соседней комнате подскочил и завизжал от боли. Или, к примеру, подерусь я с кем‑нибудь из двоюродных, а Дон прибегает, уже зная, из‑за чего возникла драка. Нам снились одни и те же сны, мы вместе смеялись невысказанным шуткам. В конце концов мы научились (правда, на примитивном уровне) телепатически общаться друг с другом. Мы проводили эксперименты: перекликались на расстоянии, все время увеличивая его, тренировали ясновидение, играя в прятки и в «холодно‑горячо». Двоюродные рты разевали, когда видели наши фокусы, но считали их всем известными проделками близнецов. Очень скоро они зареклись играть с нами в карты, зато охотно пользовались нашими способностями, чтоб отыскать потерянную вещь или вовремя получить сигнал о приближении взрослых, чтоб те не застукали их за всякими недозволенными занятиями.
В один из первых школьных дней меня зажал в угол какой‑то здоровенный лоб и под угрозой расправы потребовал деньги на завтраки. Я послал брату призыв о помощи. Дон ворвался в закуток на школьном дворе, куда затащил меня обидчик, и, не сказав ни единого слова, лишь излучая принудительные волны ярости, заставил верзилу, почти вдвое выше его, обратиться в бегство. Мы стояли рядом, пока не прозвенел звонок, мысленно слившись в братском объятии. И это часто случалось в детстве, пока мы были самыми близкими друзьями, но потом, к юности, постепенно сошло на «нет».
В девять лет (по словам того же Дени, мозг в этом возрасте уже достигает взрослых размеров, а развитие метафункций останавливается, если искусственно, путем болезненных упражнений не стимулировать их рост) мы с Доном уже навострились контактировать друг с другом на скрытом модуле. Умели переговариваться на расстоянии двух‑трех километров, и не просто «да‑нет», а вели долгие и порой очень эмоциональные беседы. С ясновидением у нас было хуже: передача зрительных образов, кроме самых простых, требовала огромной концентрации усилий. Мы договорились никого и никогда не посвящать в тайны нашего таланта и всякие метапсихические трюки демонстрировали крайне осторожно. Нам хотелось быть «нормальными», как все дети, но мы не могли совсем отказаться от забавных игр и баловались втихомолку, смутно понимая, что они очень опасны.
В начальных классах мы доводили чопорных монахинь тем, что мысленно обменивались остротами и в унисон фыркали. Иногда ни с того ни с сего начинали хором отвечать, а уж о подсказках и говорить нечего. Наконец нас рассадили по разным классам, но мы и там умудрялись кооперироваться. В школе Дон и я всегда считались озорниками и разгильдяями; сверстники же называли нас Чокнутые Близнецы. Думаю, нам хотелось привлечь к себе внимание, поскольку дома мы были им обделены. И немудрено: дядя Луи, когда не вкалывал, был пьян, у добросердечной тети Лорен не хватало времени на такую ораву (после нашего рождения приемные родители заимели еще троих — итого: своих девять да нас двое).
Став постарше, мы несколько расширили репертуар метафункций. Я первым научился скрывать свои мысли от брата; в создании умственных заслонов я всегда брал над ним верх, а его, естественно, бесило, когда я замыкался в своей раковине, и он устраивал на меня принудительные атаки. Поначалу он делал это не со зла, а просто из боязни остаться в одиночестве, потом, по мере упрочения моих барьеров, и его нападки стали более ожесточенными — он обиделся не на шутку. Пришлось торжественно пообещать, что в случае необходимости я не стану от него хорониться. На том первая крупная размолвка была забыта.
Дон любил ради забавы принуждать других; меня такие игры не увлекали, и я редко прибегал к ним. А он достиг немалых успехов на этом поприще, особенно с несобранными людьми. Бедная тетя Лорен сделалась его постоянной жертвой: когда она возилась на кухне, выманивать у нее лакомые кусочки было легче легкого. А вот подвигнуть на какие‑либо поблажки наших строгих монахинь оказалось почти невозможно.
Разумеется, мы оба пытались читать чужие мысли. Дону это плохо удавалось, он улавливал лишь общий настрой людей. Я же в зондировании поднаторел изрядно и время от времени схватывал нить поверхностных рассуждений. Но глубинные уровни сознания и для меня оставались тайной. (За такое ограничение я впоследствии только благодарил Бога.)
Наши корректирующие навыки находились в зачаточной стадии: мы умели быстро заживлять ссадины, царапины, синяки, но вылечить инфекционное заболевание, даже обычную простуду, было нам не под силу. Упражнялись мы и в психокинезе — могли передвигать на расстоянии небольшие предметы. Помню, в одно прекрасное лето мы выбивали из телефонов‑автоматов деньги на мороженое, кукурузные хлопья, контрабандные сигареты и прочую роскошь. Но, будучи в душе совестливыми ребятами и добрыми католиками, вскоре признались во всем на исповеди отцу Расину (конечно, не открыв ему нашего modus operandi). Священник поведал нам, что обчищать автоматы — такой же грех, как воровать в церкви, и тем самым, возможно, уберег нас от неверного пути профессиональных метавзломщиков. То ли из‑за католического воспитания, то ли из‑за отсутствия криминальной фантазии, но к воровству мы никогда больше не обращались. Наши моральные изъяны коренились в иных областях.
Дело было зимой, пасмурным днем. Уроки закончились; Дон и я играли в пустом (так нам, во всяком случае, показалось) школьном спортзале с баскетбольным мячом, испытывая на нем силу нашего психокинеза. За этим занятием нас и застиг О'Шонесси, парень постарше, недавно переехавший к нам из Бостона, причем из самого что ни на есть бандитского квартала. Разумеется, он толком не разобрался в том, что предстало его взору, однако решил не проходить мимо.
— Эй, вы, — хрипло пробасил он, приближаясь к нам, — а ну, покажите мне эту хреновину!
— Comment? Comment? Qu'est‑ce que c'est? note 20 — залепетали мы и попятились от него.
— Будет вам квакать, что я, не знаю, вы по‑английски балакаете не хуже меня! — Он схватил Дона за шиворот. — Я видал, чего вы тут с мячом творили. Что это — радиоуправление?
— Нет! Пусти!
Дон вырвался, но О'Шонесси занес увесистый кулак и так смазал ему по физиономии, что я думал, у меня башка треснет. Мы в один голос завопили.
Правой рукой О'Шонесси крепко держал Дона сзади за шиворот; левая же, грязная, с обкусанными ногтями, вцепилась ему в нос: двумя пальцами этот скот зажал и приподнял ноздри, а ноготь третьего вонзился в переносицу. Дон захрипел, хватая воздух ртом.
— Заткнись, сучье вымя!
Пальцы еще сильнее вдавились в нос брата. Я почувствовал в голове взрыв разделенной боли.
— Еще чуток надавить — и зенки вылетят. Ну ты, сопляк, хошь поглядеть, как зенки твоего братца шлепнутся на пол и я их сапогом раздавлю, а?
Я в ужасе помотал головой.
— То‑то, — удовлетворенно кивнул О'Шонесси. — Тогда подотри сопли и покажи мне свой дальнобойный бросок.
Донни, что делать, Донни? 
О‑о‑о, скорей покажи ему, что он просит! 
А если догадается? 
— Ну?! — взревел О'Шонесси и еще глубже зарылся пальцами в нос Дона.
У меня перед глазами поплыл кровавый туман.
— Стой! Отпусти его! Я покажу!
Дрожа всем телом, я поднял мяч и впился глазами в корзину на противоположном конце площадки. До нее было добрых двадцать метров. Я легко послал мяч. Словно выпущенный из катапульты, он описал в воздухе огромную дугу и угодил точно в корзину. Затем, спружинив, прошел через нее снизу и прилетел обратно, прямо мне в руки.
— Ух ты! — восхитился О'Шонесси. — Я так и знал, радиоуправление! Бог мой, это ж золотая жила! — Глаза его загорелись жадностью. — Ладно, сучонок, давай сюда мяч и хреновину.
— Хреновину? — эхом откликнулся я, ничего не соображая.
— Приборчик, говорю, давай! — взъярился он. — Который мячом управляет! Давай его сюда, бздун несчастный! С этой штукой уж я выберусь из вонючей дыры проклятого дядюшки Дэна и поеду… Не твое собачье дело, куда я поеду. Давай прибор!
— Сперва отпусти брата! — взмолился я.
Он заржал и выпустил Дона, одновременно подставив ему подножку. Дон с воем растянулся на полу. О'Шонесси угрожающе надвинулся на меня; два пальца у него были в крови.
— Мяч и хреновину! — потребовал он. — Не то твоя очередь придет.
— Хреновина у меня в голове, — ответил я. — А мяч — пожалуйста!
Со всей силы своего психокинеза я вмазал резиновый шар в ухмыляющуюся рожу. От такого соприкосновения хрястнула его переносица и лопнула камера мяча. О'Шонесси издал какой‑то гортанный булькающий звук, наподобие эскимосского клича.
Донни, помоги! 
Спустивший, разорванный мяч прилип к лицу О'Шонесси, словно морская амеба. Он успел обхватить меня своими лапищами, но ум брата пришел мне на помощь, силы наши удвоились, подкрепленные ненавистью, страхом и чувством локтя. Мы втроем сцепились врукопашную под баскетбольной корзиной, и я уже не понимал, кто из нас кричит. Потом из живого клубка выделилась нелепая, похожая на огородное пугало фигура, с окровавленным сдутым мячом вместо головы.
Ну, Донни, взяли, еще разок, давай, кончай ублюдка! 
Школьный сторож нашел О'Шонесси, полумертвого от ужаса, в спортзале; голова его с разбитым носом была засунута в баскетбольную корзину, руки обмотались вокруг кольца. Лопнувший мяч, будто навечно прилипший к лицу, заглушал крики, но все же не давал ему задохнуться. Нам улизнуть не удалось: поймали на выходе из школы. Немного придя в себя, О'Шонесси выдвинул против нас обвинение и рассказал все, как было, оставив, правда, в стороне свое покушение с целью вымогательства. Помимо нанесения ему тяжелых увечий, он обвинил нас в укрывательстве секретного электронного оружия, «которое весьма заинтересовало бы ФБР».
Его рассказ от начала и до конца выглядел неправдоподобно, даже если сделать скидку на странности, и прежде числившиеся за Чокнутыми Близнецами. Мы в один голос заявили, что уже нашли его в этом затруднительном положении и безуспешно пытались помочь. Но под силу ли двум низкорослым достать такого детину с трехметровой высоты, не говоря уже о том, чтоб забросить его туда? О'Шонесси, к слову сказать, пользовался еще более сомнительной репутацией, чем наша: его сплавили к родственникам в нью‑гемпширское захолустье в тщетной надежде спасти от исправительной колонии. После столкновения с нами его без колебаний отправили обратно в Бостон, и больше о нем никто не слышал.
С другой стороны, всем было очевидно, что мы тоже частично утаили истину.
Нас допрашивали — и вместе, и порознь. Наши странные показания подвергались тщательному анализу. Призванные в свидетели двоюродные братья и сестры, которые что‑то знали (или о чем‑то догадывались), проявили безоговорочную солидарность. Семья прежде всего — особенно в борьбе против ненавистных ирландцев. Неделю спустя об инциденте забыли все, кроме нас с Доном.
Мы все еще переживали славный опыт метаконцерта, слияния двух умов, обладания трансцендентной силой, превысившей сумму ее составляющих. Если б нам удалось понять, как это получилось, и повторить такую штуку уже осознанно, то весь мир был бы у наших ног.
Мы не могли ни о чем думать, забросили школу и целыми днями упражнялись в сцеплении умов. Но все напрасно. Теперь я понимаю, что основная причина тому состояла не столько в несовершенстве метапсихического развития, сколько в отсутствии взаимного доверия. Перед лицом неминуемой опасности мы отбросили ревниво оберегаемую замкнутость, но, едва угроза миновала, вернулись к своим умственным моделям: Дон — властный принудитель, а я — аналитик и мечтатель, еще в раннем детстве смутно подозревавший, куда может завести злоупотребление властью.
Каждый винил в неудачах другого. И в конце концов, не снеся груза разочарований, сомнений, неудовлетворенных амбиций, мы отгородились друг от друга и едва не остались на второй год в четвертом классе.
Однажды теплым вечером дядюшка Луи призвал нас к себе и выложил перед нами табели нашей успеваемости. Двоюродные братья и сестры играли возле дома в весенних сумерках. Мы слышали их смех и крики, а сами стояли, покаянно склонив головы, и ждали нагоняя.
— Я ли не делал для вас все, что в моих силах? — заговорил он, обдавая нас пивным духом. — Я ли не люблю вас, как собственных детей? Ну, один, ну, два неуда еще туда‑сюда, но такое?.. Сестры собираются устроить вам переэкзаменовку по всем предметам, иначе останетесь на второй год. Придется все лето ходить по утрам в бесплатную школу — наверстывать упущенное. Где это видано? Вы позорите семью Ремилардов, вот что я вам скажу!
Мы еще ниже опустили головы и залепетали что‑то.
— Ох, ребята! — сокрушенно покачал головой дядя Луи. — Что бы сказали ваши бедные родители! Вот теперь глядят они на вас с неба и огорчаются. Будь вы последние олухи, так ведь нет! Головы‑то у вас у обоих светлые. Неужто не стыдно вам перед Господом Богом, Создателем нашим, за то, что ветер в этих головах гуляет?
Мы засопели.
— Ну так что? Исправитесь?
— Да, дядя Луи.
— Bon note 21. — Он подавил вздох, отвернулся и прошествовал к буфету, где у него всегда стояла бутылка виски. — Я на вас надеюсь. Ступайте подышите воздухом на сон грядущий.
Мы выскочили на крыльцо и услышали за спиной звон стекла и бульканье.
— Отвел душу, теперь и надраться можно! — злобно прошипел Дон. — Старый пьянчуга! Еще неизвестно, кто кого позорит!
Мы уселись рядышком на нижней ступеньке, позабыв на время о вражде. Стемнело. Ребята сгрудились под уличным фонарем. У нас пропало всякое желание играть с ними.
— Мало ли кто остается на второй год, — добавил я. — Чего он сюда приплел папу с мамой… и Господа Бога?
— Господь Бог! — В устах Дона слова прозвучали как ругательство. — Если подумать, так он и виноват во всей этой чертовщине.
Я обомлел от подобного святотатства и в ужасе вылупился на брата.
Дон говорил тихо, но мысли его громом отдавались в моей черепной коробке.
— Кто сотворил нас такими, а? Родители сделали наши тела, но душу, если верить сестрам, создал он. А что такое душа, Роги? Что такое ум?
— Но…
— Бог дал нам ненормальные умы, оттого на нас все шишки валятся. Что тут поделаешь?
— Ну, не знаю… — неуверенно пробормотал я.
Голоса ребят смешивались с грохотом уличного движения и звуками телевизора, доносившимися из дома.
Дон схватил меня за плечи и резко развернул к себе.
— Ты когда‑нибудь задумывался о том, почему мы такие? Почему у других все как у людей, а у нас шиворот‑навыворот? Когда Бог творил наши души и умы, что он себе думал?
— Перестань, Донни! Грех так говорить, неужто не понимаешь?
Брат визгливо, торжествующе засмеялся и сообщил мне свою кощунственную мысль:
Он сам нас такими сделал, мы его не просили, а теперь пусть со своими наставлениями катится к черту! К черту, к черту, к черту! 
Я захлопнул перед ним ум, словно подвал, оттуда могли вырваться чудовищные ночные кошмары. Он тут же начал канючить: дескать, впусти обратно. Я встал с крыльца и решительно направился в дом, на кухню, где ярко горел свет и тетя Лорен возилась у плиты. Сел к столу и притворился, будто делаю уроки.

6

Станция слежения Спон‑на‑Бревоне (Полтрой 41‑11000)
10 ноября 1957 года 
Рубиновые глаза полтроянского капитана утратили блеск, а светская улыбка превратилась в недоверчивую гримасу.
— Да ты шутишь, Ма‑Эльфу! Члены моего экипажа?!
Ученый крондак мысленно представил ему отчет о происшествии и о двух симбиари, застигнутых на месте преступления.
— Как видишь, капитан Ворпимин‑Лимопилакадафин.
— Называй меня сокращенно — Ворпи. Так что же вы все‑таки делали возле спутника?
— Мы с моей супругой, Така‑Эду Рок, проводили незапланированную съемку, чтобы добавить некоторые детали к восхитительно примитивной схеме, включенной в почти готовый доклад Международной ассоциации Крондак. Наш транспортный модуль был хорошо замаскирован. Разведывательная группа симбиари также обеспечила себе прикрытие, но для нас, Великих Магистров ясновидения, их экраны — не препятствие. Сначала мы подумали о том, чтобы вернуть украденное. Но разведчики пользовались биомониторами, поэтому со спутника мог последовать сигнал наземной системе управления о замеченной аномалии. И мы решили просто захватить их вместе с контрабандой и доставить к тебе.
— Проклятье! — взревел капитан Ворпи. — Вояж почти завершен! До сих пор не было ни одного нарушения дисциплины.
— Сочувствую!
Крондак подумал о том, что когда его добропорядочное племя несет наблюдательную вахту, то нарушений никогда не бывает. Однако тактично воздержался от подобных замечаний.
— Прошу тебя принять участие в разборе дела, — сказал капитан. — Надеюсь, у тебя возникнут конструктивные предложения.
— Время ограничено, капитан Ворпи. Мы с Таки‑Эду обязаны вернуться в тридцать второй сектор Дранры‑Два, где состоится симпозиум по примитивным орбитальным станциям — как бесхозным, так и действующим. Но основной банк данных охватывает первые. Мы отложили доклад и поспешили сюда, в область максимального смещения, узнав о том, что Соль‑Три достиг этой стадии. Однако нам неудобно чересчур задерживаться…
— Да я сию минуту вызову этих идиотов на ковер! — заявил Ворпи и тут же отдал распоряжение на командном модуле:
Гап‑Гап‑Зазл! Пусть охранник Амихасс немедленно доставит сюда разведчиков и контрабанду. Ты будешь вести протокол. Конец связи! 
Ма‑Эльфу оглядел офис капитана.
— Элегантный интерьер, — любезно заметил он и потянулся одним щупальцем к разноцветному ковру из звериных шкур, а другим — к хрустальной вазе на столе. — Артефакты доставлены с Земли?
— Сувениры. — Ворпи взмахнул фиолетовой рукой. — Ткань на занавесках выткана из личинок неких насекомых. Ковер — ручная работа мастеров из пустынных регионов. Полотна Матисса и Кандинского удалось спасти при разрушении Парижа, канапе — работы Сирса Роубака, а буфет — Хэрродса. Выпьешь чего‑нибудь?
— От скотча я бы не отказался, — ответил крондак. — Ясновидение подсказывает мне, что у тебя припрятана бутылочка.
Ворпи усмехнулся и вытащил из буфета виски и стаканы.
— Все‑таки в Шотландии лучший разлив. Я предсказываю их сортам виски большой рынок сбыта в Содружестве, если, конечно, Вторжение состоится… Тебе чистый или что‑нибудь добавить?
— Если можно, капельку жидкого вазелина.
Гуманоиды чокнулись. Пригубив напиток, Ма‑Эльфу блаженно выдохнул.
— Да, незабываемый вкус. Десять круговращений назад я участвовал в сравнительном изучении авиационной эволюции на Соль‑Три. Мы обследовали Британские острова, и среди всех прочих мне особенно понравился этот напиток. Наука и техника на Земле далеко шагнули вперед, но можно лишь благодарить судьбу, что в производстве спиртных напитков земляне остались ретроградами.
Знатоки насладились моментально‑ментальным общением.
— А ты пробовал настоящие раритеты? — спросил Ворпи. — «Буннахабейн», «Бруихладих», «Лагавулин», «Каол‑Илу»?
— Что? «Каол‑Илу»?! А ты не заливаешь, красноглазый нетопырь?
Капитан пожал плечами, и легкая усмешка скривила его губы.
Дверь кабинета плавно отворилась. Гап‑Гап‑Зазл, секретарь планетарной миссии гии, ступил внутрь; за ним вошла парочка юных симбиари, конвоируемая охранником того же племени. Ворпи поспешно уселся за свой стол.
— Капитан, — провозгласил гии, — арестованные Великими Магистрами Ма‑Эльфу и Така‑Эду Рок на разбор доставлены. Имена правонарушителей: Мистилисс‑Абарам и Бали‑Ала Хамириш. Состав преступления: в сей галактический день ла‑прим один — триста сорок четыре — двести семь во время дежурного облета Второй земной орбитальной станции обвиняемые в нарушение Статута Содружества и технических инструкций вторглись на территорию станции и похитили не обладающего развитым сознанием пассажира с обдуманным намерением контрабандно протащить указанное существо на борт станции слежения Спон‑на‑Бревоне.
Юные разведчики — один мужского, другая женского пола — стояли навытяжку и старались не выдать обуревавших их чувств. Бали‑Ала была вынуждена к тому же оказывать принудительное воздействие на сидящую у нее на руках четвероногую тварь, которая отчаянно извивалась и визжала. Охранник‑симбиари, покосившись на них, добавил свой принудительный импульс, но животное никак не желало покориться: мощным рывком спрыгнуло на пол и устремилось к открытой двери. Все растерялись, кроме Ма‑Эльфу. Он мягким умственным движением тюкнул земное существо в основание мозга, мгновенно парализовав его.
Пристыженный Амихасс, блестя каплями зеленого пота, схватил маленькое лохматое животное и, словно игрушку, усадил между обвиняемыми.
— Простите, капитан. Особь весьма строптива…
— Да уж вижу! — вздохнул Ворпи. — Ну, так что вы можете сказать в свое оправдание? Надо ж было до такого додуматься — стащить русскую собаку!
— Ее зовут Лайка, — проговорил Мистилисс.
— Энергия орбитальной станции сходит на «нет», — добавила Бали‑Ала. — Животное едва не погибло от недостатка кислорода. Мы настроили биомагниторы и вытащили Лайку, после того как убедились, что сигналы о каких‑либо аномалиях не дойдут до советского наземного контроля.
— «Спутник‑Два» сгорит в плотных слоях атмосферы, — продолжал Мистилисс, — и все следы нашего вмешательства будут уничтожены. Лайка продержалась на орбите почти неделю, и мы подумали, что она может стать источником ценных научных…
— Совсем ополоумели?! — рявкнул полтроянец. — Вы что, решили взять ее себе на память?
С носа Мистилисса упала зеленая капля. Он уперся взглядом в пол.
— Вы правы, сэр. Мы полностью признаем за собой вину, раскаиваемся в нашем проступке и готовы подвергнуться любому дисциплинарному взысканию.
— И все же, — пробормотала Бали‑Ала, — мы ничего плохого не совершили.
— Ну что ты будешь делать с этой зеленой молодежью? — Ворпи вскочил и стал нервно расхаживать перед юнцами и собакой, помахивая для пущей убедительности стаканом с виски. — Ясное дело, долгое наблюдение за экзотическими планетами наводит скуку на недоростков вроде вас, пока еще плохо приспособленных к Единству. Но должны же вы сознавать всю важность нашей работы! Подумайте о прекрасных и благородных видах Содружества на планету Земля и о том, как ее уникальный Разум обогатит нашу галактику!
Во всяком случае, об этом неустанно твердит нам Лилмик  , на скрытом канале заметил капитану крондак.
— Вот что, дети мои, — продолжал Ворпи, — вспомните несчастную планету Яналон, Фрийн‑Шесть, которая, будучи уже на пороге Единства, скатилась обратно к варварству только из‑за того, что легкомысленная дама‑ботаник на судне слежения вопреки инструкциям съела плод и выплюнула косточку…
Если не ошибаюсь, она была полтроянка,  с легким ехидством напомнил Ма‑Эльфу.
— Продвижение первобытных миров к метапсихической активности, к Единству — исключительно тонкая работа. Ее можно разрушить одной‑единственной бездумной акцией, какой бы безобидной она ни казалась на первый взгляд. Вот почему даже малейшее отступление от инструкций мы рассматриваем как серьезный проступок. Нельзя бездумно рисковать судьбой сознательных живых существ.
Я бы и Лилмику на это указал,  мысленно прокомментировал Ма‑Эльфу.
Закончив нотацию и возвратясь на место, Ворпи изрек
— Теперь слушаю вас.
— Мы и не думали срывать планы Совета, — угрюмо отозвалась Бали‑Ала. — Даже в отношении такого недостойного мира, как Земля, которой Содружество оказывает большее внимание, нежели она заслуживает. Но ведь земляне никогда не узнают, что мы спасли их симпатичную собачку. Гораздо более симпатичную, чем усредненный человеческий индивидуум, коли на то пошло! Мы три раза выходили с Лайкой на телепатическую связь и, не скрою, очень к ней привязались.
Гии улыбнулся и помахал своими загадочными присосками.
— И верно, очень милое существо.
— Когда мы увидели, что наземная система управления намерена погубить Лайку, — подхватил Мистилисс, — то пришли в негодование и приняли меры, чтобы ее спасти. Да, мы нарушили инструкции, но, по‑моему, спасенная жизнь того стоит.
Капитан постучал ногтем по стакану из‑под виски.
— Гм, кажется, ваши намерения и в самом деле благородны.
— Я пока не веду протокола, — лукаво улыбаясь, заметил Гап‑Гап‑Зазл. — И если учесть, что до сих пор они проявили себя с самой лучшей стороны…
Ворпи многозначительно взглянул на ученого крондака.
— Однако их поступок не остался незамеченным. О нем доложили мне двое граждан из племени, славящегося своей неподкупностью.
Так ты сказал, «Каол‑Ила», дорогой Ворпи? 
У меня только две бутылки. 
Одну мне, одну Така‑Эду Рок. 
— Каково будет ваше решение, капитан? — официальным тоном спросил секретарь.
— Я не усматриваю в упомянутых действиях состава преступления, — заявил Ворпи. — Однако двое членов экипажа, безусловно, виновны в том, что предприняли вылазку в «Спутник‑Два» без согласования с вышестоящим руководством. Выговор с занесением в учетную карточку и шестидневный наряд вне очереди по вторичной переработке воды. Собака скрасит им отбытие наказания. На этом заседание объявляю закрытым.
Крондак выпустил животное из своих принудительных тисков. Лайка очнулась на руках у Мистилисса и лизнула лоснящееся зеленое лицо симбиари.
— Она полюбила нас! — радостно воскликнул разведчик.
Затем он и Бали‑Ала поспешно отсалютовали и вышли, унося с собой четвероногого друга.

7

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

С большим опозданием, в двенадцать лет, я открыл в себе страсть к чтению. Это случилось в начале 1958 года, когда каждый американский ребенок бредил космосом. Наши старшие двоюродные братья покупали научно‑фантастические журналы и разбрасывали их повсюду, а я подбирал и зачитывался. Чтение было гораздо более захватывающим, чем комиксы. Но меня привлекали не столько рассказы о космических полетах, сколько сюжеты, связанные с экстрасенсорным восприятием.
ЭСВ! Впервые я нашел название тому, что сделало меня и Дона чужаками в родной стране. Меня потрясло это открытие, я тут же поделился им с братом и дал ему кое‑что почитать. Но Дон отреагировал со свойственным ему цинизмом. Это же фантастика, выдумки! Какое они имеют отношение к нам?
Скоро журналы меня уже не удовлетворяли. Я записался в Берлинскую публичную библиотеку и перерыл все энциклопедии в поисках ЭСВ и связанных с ним явлений. Меня ожидало разочарование. Авторы статей заявляли, что «отдельные личности» верят в существование таких сверхъестественных явлений, как телепатия, ясновидение и психокинез, и сходились на том, что никаких научных подтверждений данного феномена не существует.
Я перечитал в юношеском отделе все книги о функциональной деятельности мозга, затем переключился на полки для взрослых. Ни в одном из трудов не было и намека на тот дар, которым обладали мы с Доном. Фонд Берлинской библиотеки был очень беден и не содержал серьезных работ по вопросам парапсихологии (нельзя же принимать всерьез несколько хлипких книжонок, поименованных в каталоге, как «оккультная литература»). Я набрался смелости, подошел к библиотекарше и спросил, не посоветует ли она мне что‑нибудь о людях, наделенных необычайными умственными способностями.
— Есть такая книга! — объявила она, немного подумав, и дала мне томик из карманной библиотечки «Викинг» — «Странный Джон» Олафа Стейплдона.
Скрыв свое разочарование по поводу формата книги, я, только чтобы не обидеть библиотекаршу, взял ее домой, начал читать, и передо мной разверзся настоящий ад.
Герой книги был мутантом странной внешности и безграничной силы ума. Гений, сверхчеловек, метапсихический оперант, загнанный в мир скучных людей, искренне, но тщетно пытавшихся его понять. Да, нормальные отнюдь не преследовали Странного Джона, более того — даже по‑своему любили его. Но он терзался одиночеством и сознанием вынужденной отчужденности. В одной жуткой, на мой взгляд, главе он рассказывал о своем отношении к другим людям.
Я живу в мире призраков, одушевленных масок. Никто из вас не кажется мне живым. Такое чувство, что, уколи я кого‑нибудь иглой, и крови не будет, а только шипенье выпускаемого воздуха. Не знаю, почему вы такие и чего я ищу в вас. А главное — не могу понять, отчего я так не похож на вас.
В своей обособленности Странный Джон выработал для себя эгоцентричный моральный кодекс. В десять лет он тешил свои амбиции грабежом, пока его не застукал сосед — добряк полицейский. Джон ничтоже сумняшеся убил соседа, чтобы избежать разоблачения.
С той поры он стал смотреть на ближних как на животных или на необходимые инструменты для достижения собственных целей. У него были грандиозные планы: воспользовавшись своими талантами, он сколотил огромное состояние и начал путешествовать по миру в поисках таких же гениальных мутантов. И встретил себе подобных в достаточном количестве, чтобы основать колонию на небольшом острове южных морей. Аборигенов легко убрали с дороги, принудив их к массовому самоубийству, но прежде — в порядке компенсации — мутанты устроили им веселый праздник. Воцарившись на острове, Джон и его друзья (все они были очень молоды) принялись создавать нечто среднее между Эдемом и технократической Страной Чудес. Одной лишь силой ума они могли высвобождать атомную энергию, а кроме того, располагали высокотехнологичным оборудованием. Но быт их отличался простотой и безвкусностью; в этом они повиновались своему гуру из тибетского ламаистского монастыря, время от времени выходя с ним на телепатическую связь.
Молодые мутанты строили планы по созданию сверхчеловека, пересмотрели свою позицию во Вселенной, достигли трансцендентного квази‑Единства, названного «астрономическим сознанием», вступили в контакт с экзотическими существами, населяющими другие звездные системы… И в конце концов поняли, что обречены.
Британское военное судно обнаружило остров, несмотря на метапсихический камуфляж, обеспеченный колонистами. Как только тайна вышла наружу, сверхдержавы блокировали остров своими крейсерами. Одни видели в новой колонии угрозу для себя; другие подсчитывали выгоды от использования молодых гениев в своих политических интересах. Попытка переговоров между человеком и сверхчеловеком провалилась, когда японец, входивший в состав делегации людей, заявил:
— Этот парень, Странный Джон, и его команда одарены невероятной силой. Для европейца она непостижима. Но меня не проведешь — я испытал ее на своей шкуре. Поверьте мне, они не мальчики и девочки, а дьяволы. Если сохранить им жизнь, они погубят нас. И мир будет принадлежать им, а не нам.
Парламентеры отбыли, и заинтересованные страны решили сбросить на остров десант и расправиться с мутантами путем герильи note 22.
Странный Джон имел возможность отразить атаку фотонным оружием (он изобрел нечто вроде лазера), но, обсудив последствия, колонисты отказались от сопротивления, рассудив, что «покоя не будет, пока мы не покорим весь мир», а это займет много времени и «развратит наши души». Потому юные мутанты направили сплоченный умственный удар на атомную электростанцию и взорвали остров…
— Дон, прочти это, — попросил я, положив перед ним книгу.
Мысленно я развернул перед ним пугающие глубины личности героя: холодную безнравственность, противоречившую всему, что нам проповедовали, безысходное одиночество и пессимистический взгляд на обычных людей в сопоставлении с всесильным суперинтеллектом.
Дон отказался: мол, у него нет времени забивать себе голову всякой старомодной чушью (книга вышла в 1935 году, да к тому же автор — англичанин). Я возразил, что дело не в сюжете, а в том, как писатель изображает нам подобных. Я долго уговаривал его и в конце концов добил. Дон корпел над романом недели две, все это время тщательно скрывая от меня свои мысли, и в конце концов заявил:
— Мы не такие.
— Что значит — не такие? Ну да, мы не гении, нам не светит миллион долларов на бирже, мы не способны изобрести фантастическое оружие и основать колонию на далеком острове… Но даже то, что мы умеем, может насторожить других людей, показаться им опасным. Я имею в виду в первую очередь не психокинез, а принуждение. Тебе оно лучше удается, так что ты должен меня понимать.
— Подумаешь, дело большое — обыграть ребят в хоккей или вытянуть у дядьки несколько центов, когда он на взводе!
— А девчонки? — напомнил я.
Он только хмыкнул, сунул мне книгу и повернулся спиной.
Донни, Донни,  мысленно окликнул я, подумай, если другие узнают, они возненавидят нас так же, как Странного Джона! 
А ты сделай так, чтобы они не узнали,  ответил он.
Долгое время мы с братом отставали от сверстников в физическом развитии, зато, окончив начальную школу, стали расти как на дрожжах. Дон был гораздо красивее и здоровее меня; его горящие зеленые глаза пронзали всех насквозь, точно лазерные лучи, — в обиходе такой взгляд называют магнетическим, а если добавить к нему инстинктивное владение принудительной метафункцией, то и впрямь перед ним было трудно устоять. В четырнадцать лет Дон Ремилард прослыл неотразимым и бессердечным берлинским Казановой: девчонки сходили по нему с ума. Я же был его бледной копией, карикатурой. Рядом со стройной рослой фигурой брата я выглядел долговязым и нескладным. У него были иссиня‑черные вьющиеся волосы, как у известного эстрадного певца, у меня — торчащие во все стороны патлы. От его гладкой кожи оливкового цвета, ямочки на подбородке, тонкого орлиного профиля глаз нельзя было отвести, а меня замучили прыщи и гайморит, к тому же разбитый на хоккее нос неправильно сросся.
Если тела наши выросли до мужских размеров, то умы пошли еще дальше. Дона раздражали мои комплексы, моя застенчивость, мое книгочейство. В средней школе я отлично успевал по гуманитарным дисциплинам и вполне сносно — по техническим. Успехи Дона в учении были скромнее, но это не уменьшало его популярности, поскольку пробелы в знаниях он компенсировал достижениями на хоккейных площадках и футбольных полях, показывал чудеса психокинеза и принуждения.
Он пытался подковать меня еще в одном распространенном виде спорта — обольщении женского пола, — но безрезультатно. Я не мог побороть замкнутости, какой у Дона отродясь не бывало. Желания, разбуженные притоком мужских гормонов, бередили мне душу не меньше, чем подавляемые метафункции. Поскольку в воскресной школе нам проповедовали греховность «нечистых действий», я терзался угрызениями совести, когда бывал не в силах противиться соблазну вручную разрядить сексуальное напряжение. Я нес бремя «смертного греха», пока не осмелился исповедаться в своем грехопадении отцу Расину. Но мой добрейший духовник оказался человеком гораздо более передовых взглядов, нежели большинство его собратьев из католического духовенства того времени; он все мне объяснил прямо, доходчиво и во многом облегчил мои страдания.
— Стало быть, сестры говорят, будто подобными действиями ты навлечешь на себя проклятие Господне? Но это не так, сын мой, ибо все мужские тела сотворены одинаково и каждый отрок, вступающий в пору зрелости, прибегает к упомянутым действиям. А кому они приносят вред? Никому. Разве что самому отроку, и то лишь в том случае, ежели они становятся наваждением — как часто бывает, когда мы отрешаемся от прочих земных утех. Помни, что твой долг перед Господом Богом заботиться не только о душевном, но и о телесном здравии. Иными словами, нечистые действия порой необходимы, и уж никак нельзя причислять их к смертным грехам, поелику прегрешения твои невольны, покуда не отягчают страданием тело и душу твою. Намного предосудительнее обман учителей или добрых сородичей твоих, нежели естественные позывы плоти. Отпускаю тебе содеянное тобою, помолись и ступай с миром!
Когда в 1961 году мне исполнилось шестнадцать, я чуть приоткрыл створки своей раковины, иначе говоря, познакомился в библиотеке с тихой миловидной девочкой по имени Мари Мадлен Фабре. Наши встречи были более чем целомудренны. Она, как и я, обожала научную фантастику. Мы часто бродили по берегу реки Андроскоггин, протекавшей к северу от целлюлозно‑бумажной фабрики, не замечая запаха сероводорода и любуясь зеркально‑темными водами, полыхающими осенними кленами и невысокими, но живописными горами, что обступали нью‑гемпширскую долину. Мари Мадлен научила меня наблюдать повадки птиц. Я выбросил из головы Странного Джона и уже не реагировал на братнины насмешки над моей сексуальной неопытностью.
Нас, детей, в доме осталось пятеро: Дон, я и младшие двоюродные — Альбер, Жанна и Маргарита. Но в тот год на Рождество мы праздновали воссоединение семьи Ремилардов. Родственники съехались со всего Нью‑Гемпшира, Вермонта и Мэна, включая шестерых детей дяди Луи и тети Лорен, которые обзавелись семьями и разъехались. Старый дом на Второй улице наполнился прежним веселым гомоном. После Всенощной мы устроили традиционный пир: вино, кленовые леденцы, тартинки, бисквиты и пироги с начинкой из жирной свинины. Малыши пищали и носились как оголтелые, а потом заснули на полу среди разбросанных подарков и цветных оберток. Догорали свечи на елке, женщины обносили всех угощением. Старые и молодые пили стакан за стаканом. Даже хрупкая седовласая тетя Лорен слегка захмелела. Все в один голос твердили, что нет ничего лучше, чем снова собраться под одной крышей.
Через семнадцать дней, когда рождественские украшения были убраны, мы получили запоздалый подарок от маленького Тома из Мэна — свалились со свинкой.
Поначалу свое недомогание мы не принимали всерьез. Дон, я, Альбер, Жанна и Марго выглядели точно племя несчастных бурундуков. Мы даже находили в эпидемии хорошие стороны — кому приятно таскаться в школу, когда на улице стужа, город окутан ледяным туманом, черным от дыма фабричных труб, а на улицах грязного снегу по колено. Мари Мадлен каждый день всовывала листочки с заданиями из школы в прорезь для почты на двери; при этом мои двоюродные сестренки хихикали надо мной. Группа подбадривания Дона часами названивала ему по телефону. Он никаких уроков не делал: спортивный тренер посоветовал ему отдохнуть и поберечь силы.
Через неделю все выздоровели. Кроме меня.
Я долго находился в полузабытьи. Доктор Лаплант нашел у меня довольно редкое осложнение после свинки — двусторонний орхит, воспаление почек. А сестры‑то, выходит, были правы — Бог меня наказал!
Исколотый антибиотиками, я стонал, лежа с пузырем льда на мошонке. Тетя Лорен непрестанно шикала на любопытную Жанну и Марго. Дон перебрался к приятелю, устав делить со мной боль и безрассудное чувство вины. Мари Мадлен ставила свечки святому Иосифу и молилась о моем выздоровлении. Отец Расин своими рассудительными речами вновь успокоил мою совесть, а доктор Лаплант заверил, что я скоро поправлюсь и буду как новенький.
Но в глубине души я чувствовал, что это неправда.

8

Верхняя Бзыбь, Абхазская АССР, Земля
28 сентября 1963 года 
Доктор Петр Сергеевич Сахвадзе и его пятилетняя дочь Тамара екали по Черноморскому шоссе на юг от Сочи, направляясь к уникальной области Советского Союза, которую географы именуют Абхазией, а местный люд — более поэтичным названием Апсны, Земля Души. Горные деревушки славятся своими долгожителями; по приблизительным подсчетам, кое‑кому из них больше ста двадцати лет. О необычном пророческом даре изолированной народности обычно умалчивают, а если спросить самих абхазов, они только посмеются и ответят, что все это бабушкины сказки.
Так говорила и жена Петра Сахвадзе Вера вплоть до страшного дня смерти, что настигла ее неделю назад.
До сих пор не в силах опомниться, Петр машинально управлял автомобилем, не отдавая себе отчета, что за странное наваждение погнало его неведомо куда. Стояла почти тропическая жара, и Тамару на заднем сиденье «Волги‑универсала» сморил сон. Дорога, пролегшая южнее Гагры, вилась меж табачных плантаций, цитрусовых рощ, пальм и эвкалиптов, углубляясь в окаймленную горами долину большой реки Бзыби. На дорожной карте Верхняя Бзыбь не отмечена, но, судя по всему, деревня где‑то здесь, в долине. Петр свернул с шоссе, что ведет к озеру Рица, и остановился у сельского магазинчика, рядом с минеральным источником.
— Пойду куплю газировки, — сказал он. — И заодно дорогу узнаю. А то еще заплутаем в этих горах.
— Не заплутаем, — серьезно отозвалась дочь.
Петр принужденно засмеялся.
— Все равно спросить не помешает.
Но продавщица, когда он стал ее расспрашивать, неодобрительно покачала головой.
— Верхняя Бзыбь? Чего вы забыли в такой глухомани? Туда и по козьей тропе не доберешься. Поезжайте вы лучше на Рицу.
Но Петр настаивал, и она туманно объяснила, то и дело повторяя, что отыскать деревню непросто, да и труда не стоит. Люди там странные, негостеприимные какие‑то. Петр поблагодарил и вернулся к машине. Сев за руль, он подал девочке бутылку воды и угрюмо бросил:
— Говорят, дорога в Верхнюю Бзыбь непроходима. Тамара, мы не можем так рисковать.
— Не волнуйся, папа. Они ждут нас и не дадут в обиду.
— Ждут? Но я не писал и не звонил туда.
— Мамочка их предупредила, они сказали мне об этом.
— Вздор! (Какого черта он сюда потащился? Безумие! Может, горе окончательно лишило его разума?) Мы разворачиваемся и едем домой! — заявил он, силясь унять дрожь в голосе.
Включил зажигание, дал задний ход, но, видимо, слишком резко нажал на газ — мотор заглох. Петр вполголоса выругался и несколько раз попытался завести мотор. Чертовщина! Что же случилось с машиной? Или с ним? Неужели он теряет рассудок?
— Ты забыл о своем обещании? — спросила Тамара.
Петр ошарашенно повернулся к ней.
— Обещании? Каком обещании?
Тамара молча, не мигая смотрела на него. Он отвел глаза и закрыл лицо руками. Вера! Ну почему ты раньше мне не открылась? Я бы попытался понять — все же твой муж не какой‑нибудь узколобый дундук! Просто мне и в голову не приходило, что члены одной семьи могут…
— Поедем, папа, — настаивала Тамара. — Нам еще далеко, а ехать надо медленно.
— Машина не заводится, — глухо откликнулся он.
— Заведется. Попробуй.
Он повернул ключ, и «Волга» послушно заурчала.
— Так, понятно. Тоже их проделки? Тех, что ждут нас в Верхней Бзыби?
— Да нет, папа, ты сам ее завел. Теперь все в порядке.
Девочка поудобнее устроилась на сиденье и стала потягивать газировку, а Петр Сахвадзе свернул на узкую тропу, теряющуюся в горах Кавказа.
Обещание.
Неделю назад, после автомобильной аварии, Вера, умирая на руках мужа, прошептала:
— Петя, все вышло так, как говорила Тамарочка. Она предупреждала, чтоб мы не ездили сюда. Бедный ребенок… что с ней будет? Какая же я дура! Отчего я их не послушала?.. И ее тоже?.. Теперь я умру, она останется совсем одна и может испугаться… Ах! Ну конечно же, так и надо поступить!
— Молчи! — в отчаянии проговорил Петр. — «Скорая» уже едет…
— Я так далеко не вижу, как Тамара, — прервала его жена, — но знаю, мне конец. Петя, обещай, что исполнишь мою просьбу…
— Ты же знаешь, я на все готов для тебя.
— Поклянись, Петя… Подойди ближе. Если ты меня любишь, то сделаешь все, как я скажу.
Он обхватил руками ее голову. Свидетели несчастного случая тактично отошли подальше, а Вера заговорила так тихо, что лишь он мог ее расслышать:
— Ты отвезешь Тамару к моим старикам, в селение Верхняя Бзыбь, и оставишь ее там по меньшей мере на четыре года, пока ей не исполнится девять. Тогда ум ее обратится к миру, а душу уже ничто не возмутит. Навещай ее, когда захочешь, но забирать Тамару оттуда ты не должен.
— Отослать нашу девочку?! — потрясенно переспросил доктор. — Увезти из Сочи, где она ни в чем не нуждается, куда‑то в глушь? И потом, какие родственники?.. Ты же говорила, что у тебя нет родных, что они погибли на войне!
— Я солгала тебе, Петя, и себе солгала.
Темные, подернутые туманом глаза Веры, как всегда, завораживали его. Но он понимал, что ее просьба ни в какие ворота не лезет. Оставить единственного ребенка у незнакомых людей, невежественных горцев? Невероятно!
Шепот Веры становился натужным. Она еще крепче стиснула его руку.
— Знаю, тебе это кажется нелепостью. Но Тамара должна уехать, чтоб не остаться одной в самый критический момент. Я… Я помогала ей, как умела. Но на мне лежит страшная вина за то, что я отреклась от своего наследия. Ты заметил… мы с Тамарой… обе с чудинкой. Ты смеялся над книгами Васильева… Но в них все правда, Петя. Людям свойственно злоупотреблять властью! Ненасытные карьеристы извратили нашу мечту о светлом коммунистическом завтра. Я надеялась… вместе с тобой… когда Тамарочка станет постарше… Дура, дура! Старики были правы, когда говорили о душевном спокойствии… Умоляю, отвези Тамару в Верхнюю Бзыбь… Там о ней позаботятся…
— Вера, милая, не волнуйся, тебе нельзя…
— Поклянись! Поклянись, что отвезешь к ним нашу дочь! — Голос ее прервался, дыхание стало хриплым и судорожным. — Поклянись!
Что ему оставалось?
— Да, да, клянусь!
Вера улыбнулась бескровными губами и закрыла глаза. Вокруг них шептались люди, гудели машины, останавливаясь посмотреть, что произошло на забитом Черноморском шоссе, неподалеку от Мацесты. Вдали раздавался вой сирены «скорой помощи», вызванной из Сочи, хотя помощь была уже не нужна. Верины руки разжались, дыхание замерло, но Петру почудилось, будто она сказала:
Мы были счастливы с тобой, Петя, жаль, недолго прожили. Дочка у нас чудо. Ей суждено стать героиней своего народа! Береги ее, когда она вернется из деревни. Помоги ей исполнить свое предназначение. 
Петр наклонился и поцеловал холодные губы. Потом встал, чтобы встретить врачей, назвал себя, ровным голосом распорядился отправить тело в больницу для совершения всех формальностей. Веры не стало, и колдовские черты сразу рассеялись. Обещание?.. Конечно, он не мог отказать умирающей. Но маленькая Тамара останется там, где ей надлежит быть, с отцом, заслуженным человеком, главным врачом Сочинского института душевных болезней. Позже, когда девочка пройдет курс психотерапии, чтобы горе не вызвало у нее нервный срыв, они вместе развеют прах Веры над спокойным морем. Но пока Тамару следует пощадить…
В тот вечер старая домработница, открыв ему дверь, испуганно взглянула на него красными опухшими глазами.
— Я, ей‑богу, не виновата, Петр Сергеевич! Она меня заставила. Я ничего не могла с ней поделать!
— Что ты бормочешь? — рявкнул он. — Ты все ей рассказала?! Я же велел дождаться меня!
— Я не говорила, Богом клянусь, ни слова не говорила! Она сама… сама откудова‑то узнала! Только я трубку‑то положила, а она и тут как тут, вся в слезах. «Я, говорит, нянюшка, все знаю. Мама умерла. Я говорила ей не ездить туда. А теперь мне уехать придется».
— Дура! — напустился на нее доктор. — Небось она подслушала!
— Да нет, нет, ей‑ей! По‑другому как‑то узнала… По‑страшному!.. Через час успокоилась и целый день ни слезинки боле не пролила. А перед тем, как спать ложиться, позвала меня и заставила… — Зарывшись лицом в передник, домработница выбежала вон.
Петр Сахвадзе прошел в детскую. Дочь мирно спала. У кровати стояли два больших упакованных чемодана, и поверх них сидел ее плюшевый медведь.
Дорога тянулась с одной стороны вдоль реки Бзыбь, а с другой — вдоль невысокой гряды под названием Бзыбский хребет, поросшей диким виноградом и папоротниками, бурлящей горными водопадами. В одном месте Тамара показала рукой на лесные заросли:
— Вон там пещера.
— А здесь, — заявила девочка, когда они проезжали какие‑то развалины, — была крепость старого князя, предводителя нашего племени. Больше тысячи лет назад он охранял дорогу от врагов души, но подлые люди предали его и прогнали отсюда старейшин.
Потом они приблизились к берегу маленького озера, сиявшего чистейшей лазурью, несмотря на затянутое тучами небо.
— Озеро такое голубое, потому что дно у него из драгоценного камня, — пояснила Тамара. — Давно‑давно старейшины добывали этот камень в горах и делали украшения. Но теперь он остался только под водой, и до него не добраться.
— Откуда она все знает? — пробормотал Петр себе под нос. — Ей же только пять лет, и она никогда в этих местах не бывала. Честное слово, впору и впрямь поверить васильев‑ским бредням!
За гидростанцией мощеная дорога продолжалась, но женщина в магазине велела Петру искать неведомую боковую тропу, сразу за мостом сворачивающую на восток, вдоль основного русла Бзыби. Он потащился с черепашьей скоростью, тщетно сверля глазами густой лес. Наконец затормозил на краю обрыва и повернулся к Тамаре.
— Ну, видишь? Никакой дороги здесь нет. Ни одной тропки, что вела бы к твоей сказочной деревне. Мне сказали, поворачивать здесь, а куда поворачивать? Надо возвращаться.
Она прижала к груди плюшевого мишку и впервые со дня смерти матери улыбнулась.
— Как тут хорошо, папа! Они говорят, надо проехать еще немножко. Ну пожалуйста!
Скрепя сердце он поехал. И действительно, стена леса вскоре перед ними расступилась, открыв две неровные колеи, точно коридор, увитый плющом. Ни придорожного камня, ни указателя — заброшенная дорога вполне могла вести в никуда.
— Как я здесь проеду?! — воскликнул Петр. — Не на брюхе же ползти?
Тамара засмеялась.
— Нет, не на брюхе. Только надо тихонечко. — Она перебралась на переднее сиденье. — Нам с Мишей тут лучше видно. Поехали!
— Пристегни ремень, — вздохнул доктор.
Он сбросил скорость, повернул и целых два часа с опасностью для подвески тащился сквозь темный хвойно‑буковый лес, то и дело натыкаясь на перекрытые гнилой гатью болота и бурлящие потоки с непрочными деревянными мостками, грозившими обвалиться под колесами «Волги». Затем они выехали на каменистое плато, нависающее над рекой головокружительным уступом. У Петра вся спина взмокла, а Тамара зачарованно глядела из окошка на клубящуюся внизу Бзыбь. Проползли еще километров тридцать пять по какому‑то ущелью, причем оно все сужалось, приводя Петра в отчаяние. Неужели и в таких диких местах люди живут? Быть может, в густом лесу они пропустили поворот?
— Еще километр, — предупредил он дочь. — Если еще километр не увидим жилья — поворачиваю назад, слышишь?
Но дорога быстро выбралась из ущелья, и глазам их неожиданно предстала зеленеющая долина, как бы парящая в пространстве под прикрытием заснеженной горы высотой три с лишним тысячи метров, где и берет начало бурная Бзыбь. Дорога стала получше; высокие кавказские сосны охраняли ее, словно часовые. Теперь за невысокими каменными оградами виднелись участки возделанной земли, на пастбищах белели стада коз и овец. Петр проехал еще пятьсот метров и остановился в облаке пыли. Его уже поджидали люди — человек тридцать, — сбившись тесной кучкой.
Здесь вновь засияло солнце и воздух искрился животворной силой. Ослабев от усталости и напряжения, Петр бессильно откинулся на сиденье. От группы местных жителей отделилась величавая фигура и неторопливо приблизилась к машине. Очень высокий худощавый старик был одет в национальный костюм: черная каракулевая шапка, черный бешмет, сверкающие на солнце сапоги, белый шарф, обмотанный вокруг шеи, на поясе кинжал в серебряных ножнах с вправленными голубыми камнями. Приветливо улыбающееся лицо изборождено бесчисленными морщинами. Белоснежные усы и черные брови над глубоко посаженными, глядящими прямо в душу глазами. Вериными глазами.
— Добро пожаловать. Я — Селиак Ешба, прапрадед твоей покойной жены. Она покинула нас при печальных обстоятельствах. Но союз ее с тобой был счастливым и плодотворным, и я вижу, что ты, Петр Сергеевич, хотя, наверное, сам о том не ведаешь, человек одной с нами души и крови. Поэтому мы вдвойне рады тебя видеть.
Высунувшись из окошка машины, Петр тоже пробормотал какие‑то приветственные слова. Потом отстегнул ремни — свой и Тамарин — и открыл дверцу. Селиак Ешба придержал ее, затем обошел машину, чтобы сделать то же самое для Тамары. Но девочка уже соскочила на землю, прижимая к себе медведя. В тот же миг дюжина ребятишек выскочила из‑за спин взрослых с букетами осенних цветов, окликая ее по имени.
Она побежала им навстречу.
— Надя! Зураб! Ксения! Это я! Наконец‑то я с вами! Ой, какие цветы! Так бы и съела их с голоду! Но сперва проводите меня вон в тот маленький домик, а то сейчас лопну!
Хихикая, дети увели Тамару.
Петр, белый как полотно, повернулся к Селиаку.
— Она знает их имена! Матерь Божья, она знает, как их всех зовут!
— У тебя необыкновенная дочь, — кивнул старик. — Мы будем беречь ее как зеницу ока. Не бойся, сынок. Я расскажу тебе все, что ты должен о нас знать. А теперь пойдем — освежишься и отдохнешь с дороги. Столы в твою честь и в честь твоей дочери Тамары уже накрыты.
Солнце клонилось к закату, когда старый Селиак, исполнявший роль тамады, провозгласил последний тост:
— За душу, переходящую от старых к молодым!
— За душу! — эхом откликнулись односельчане, поднимая стаканы.
Но вмешалась Дария Абшили, прабабка Тамары и главная распорядительница застолья:
— Стойте! Дети тоже должны выпить!
— Да‑да, конечно! — подхватили все.
Дети, сидящие за отдельным столом на открытом воздухе и празднующие на свой лад, мгновенно притихли, подбежали и выстроились по обе стороны от Селиака. Прадед Валерьян Абшили, могучий мужчина лет семидесяти, обошел всех с бутылкой «Букета Абхазии»; последней плеснул в стакан Тамаре, которой отвели почетное место рядом со старейшиной. Селиак наклонился, поцеловал прапраправнучку в лоб, потом обвел присутствующих взглядом своих магнетических глаз.
— Выпьем же за душу!.. И за эту маленькую девочку, дочь нашей бедной Веры… За девочку, что должна поведать людям нашу древнюю тайну и открыть им путь к счастью и миру.
Односельчане на сей раз откликнулись беззвучно. И Петр, слегка отяжелевший от вина и вкусной еды, удивился, что услышал их мысль:
За душу. За Тамару. За тайну. За мир. 
Выпили, поднялся приветственный гомон, старухи утирали глаза платками. Неутомимая Дария проворно убирала со стола. Скоро должна была начаться следующая часть празднества, состоящая из песен и плясок. Старики вышли подышать свежим воздухом и облегчиться в деревянной будке на отшибе. Мужчины набивали чубуки, женщины о чем‑то судачили — тихонько, как голубки. Петр поискал глазами Тамару; она играла в отдалении с детишками. Видно, и впрямь родственная душа. Сердце его защемило от горечи еще одной утраты.
Селиак подошел к нему и пригласил немного пройтись.
— Ну, сынок, пришло время ответить на твои вопросы. Да и сам я хочу кое о чем спросить.
Они углубились в рощу столетних каштанов, чьи ветви были отягощены еще незрелыми плодами.
— Мне пора трогаться в обратный путь, — сказал Петр. — В темноте по этой дороге ехать страшновато.
— Оставайся, переночуешь. Я уступлю тебе свою постель.
— Вы очень добры, — официальным тоном произнес Петр. — Но в Сочи меня ждет срочная работа, больные… На мне большая ответственность… с потерей Веры она станет тяжелее.
— Знаю, она была тебе не только женой, но и помощницей, — медленно кивнул старик. — Вы подходили друг другу. Я рад, что, отказавшись от родни, Вера все же сделала хороший выбор. Неисповедимы пути Господни.
Несколько минут они молчали. Издалека доносились конское ржание и смех детей.
— Ты ведь грузин, сынок. — Это было скорее утверждение, чем вопрос. — Но по рыжим волосам и светлой коже я понял, что у тебя в родне есть черкесы.
— Да, — сухо отозвался Петр, — во мне течет и та и другая кровь.
Огненно‑рыжие волосы, теперь, к счастью, седеющие, были мучением всей его жизни; он наградил ими и дочь, но Тамара, наоборот, гордилась своими волосами.
— У кавказских народов необъятная душа, — заметил Селиак. — Хотя нынче многие стали забывать о древних обычаях… Правда ли, что Один из твоих предков принадлежал к племени с еще более широкой душой, чем народ Апсны? Я говорю о бродячих цыганах.
Петр удивленно вытаращил глаза.
— Слышал про какой‑то скандал, будто моя бабка со стороны матери забеременела от цыгана как раз перед свадьбой. Но как вы можете знать об этом?!
— Ой, сынок, — рассмеялся сто двадцатилетний патриарх Верхней Бзыби. — Пора бы уж тебе догадаться, как я могу знать об этом и о том, что твоя жена была необыкновенной женщиной, и дочь такая же, потому тебе и ведено привезти ее к нам.
Петр застыл на месте. Ему отчаянно хотелось снова протрезветь, освободиться от чар, против которых много лет назад восстала Вера, сбежав на Черноморское побережье, к цивилизации…
— Да, — подтвердил Селиак, — Вера покинула нас, потому что не любила того, кого мы выбрали ей в мужья. Но вместо свободы она попала в новую ловушку — в тенета диалектического материализма. Она вычитала в книжках и наивно поверила тому, что природу человека можно привести к совершенству путем социалистической революции. Наш древний путь души она сочла суеверием, реакционными предрассудками, противоречащими основным законам марксистской философии, и отреклась от своих корней — уехала в Сочи перед самой войной. Стала работать в больнице и учиться, жила достойно и до конца осталась верна партийному долгу и профессии врача. Вера забыла, кем была прежде, закружилась в суете современной жизни. Мы годами взывали к ней — она не отвечала, и мы оплакивали потерю. Довольно поздно, помимо нашей воли, она выбрала себе настоящего спутника жизни и в сорок два года родила вашу благословенную дочь.
Петр упорно избегал взгляда старейшины. Они остановились на краю каменистого обрыва в каштановой роще. Спускающиеся уступами поля и пастбища отливали зеленью и золотом. К оградам, словно миниатюрные жилые комплексы, лепились сотни побеленных ульев, куда невозмутимые кавказские пчелы несли поздний нектар для душистого меда, составляющего основной доход деревни. На лугах еще цвели тимьян, и амброзия, и донник, и красный клевер, наполняя свежий воздух божественными ароматами. Кузнечики уныло стрекотали в предчувствии морозов, что уже посеребрили северные отроги гор. Именно здесь, в этих горах Ясон искал золотое руно; отсюда Прометей выкрал священный огонь; здесь непокорные племена, возглавляемые столетними вождями, отбрасывали волну за волной всех иноземных захватчиков. Апсны, Земля Души, страна легенд, где, по слухам, человеческий ум творит чудеса, упорно отвергаемые наукой. Однако не все ученые придерживаются традиционных взглядов. Кроме достопочтенного Васильева, верили в это и другие. Знаменитый Николай Николаевич Семенов, получивший в 1956 году Нобелевскую премию в области химии, благосклонно отозвался о серьезных психологических исследованиях, ведущихся в Великобритании и Америке. Ну хорошо, даже если такие феномены, как телепатия и психокинез, существуют, какая от них польза человечеству?
Селиак Ешба наклонился и поднял с земли зеленый каштан.
— А от него? — спросил он, сверкнув глазами. — Кожура очень твердая, станешь очищать — руки замараешь, а под ней еще одна оболочка, и только сорвав ее, доберешься до ядрышка. Но каштаны вкусны и питательны, и терпеливый, дальновидный человек может посадить их в землю и со временем собрать тысячекратный урожай. — Селиак внимательно осмотрел зеленый плод и поморщился. — Ох, уж эти долгоносики! — И бросил червивый каштан через изгородь. — Может, козы съедят… Для посадки деревьев надо отбирать лучшие семена.
— Как вы, да? — горько усмехнулся Петр. — Я понимаю, что это аллегория. Но даже если она применима к Тамаре… все равно девочка еще очень мала.
— В маленьком теле скрыты душа и ум великана. А кроме нее, есть и другие… их пока немного, но с каждым днем становится больше и больше… по всему миру.
Петр резко повернулся и в упор взглянул на долгожителя.
— Откуда вы можете это знать?
— Знаем.
— Что, телепатия?
— Да нет, это у нас умеют немногие, да и то на небольшие расстояния. Истинное знание вырастает из близости к земле, со сменой времен года, с течением лет и веков. Здесь, на этой земле с ее плодородными долинами и глубокими пещерами, человек впервые научился мечтать. Да! Именно здесь, на Кавказе, долгими зимами, когда древние люди томились по весеннему теплу. Лишь тяготы жизни учат мечтать о долгом процветании. Знаешь, отчего каштаны не плодоносят в тропиках? Им не хватает зимы. А в старину зима нужна была вдвойне. В первую зиму созревал плод, во вторую отпадала кожура и ядро освобождалось для новой завязи. Ум человеческий зреет гораздо дольше, но мы тоже пережили первую великую зиму и накопили силенок Веками ум наш медленно развивался, мы обретали навыки в обладании физическим миром и природой.
— Вот как? И теперь, по‑видимому, лучшие плоды готовы упасть? Зима грядущей ядерной войны — она возвестит вашу духовную революцию? А мы будем ждать, когда из дымящегося пепла восстанут сверхчеловеки и примутся распевать телепатические погребальные песнопения!
— Может быть и такое, — согласился старик. — Но человек вовсе не обязан ждать, пока сгинет кожура, если он полон решимости и не боится замарать руки. Будь с нами заодно, сынок. Помоги подготовить твою дочь к встрече с ей подобными и к достойному применению ее дара. И тебе, и мне придется расплачиваться за это, но мы не имеем права покорно ждать, чтобы страшная стихия сделала за нас нашу работу…
Селиак протянул Петру свою загорелую руку и улыбнулся.

9

Берлин, Нью‑Гемпшир, Земля
21 октября 1966 года 
Решение убить брата пришло в пятницу, когда он выходил из ворот бумажной фабрики и вслед ему неслись крики сослуживцев.
Женщины. Доброй ночи, Роги! Займи для нас завтра местечко в церкви.
Мужчины. Увидимся вечером в «Синем быке»! Устроим твоему верзиле отходную, которую он вовек не забудет.
А еще фальшивый смех Келли, агента по снабжению, его непосредственного начальника.
— Эй, парень, выше нос! Еще неизвестно, кому повезло!
Роги невесело усмехнулся и широким шагом двинулся в людском потоке к воротам фабрики.
После мальчишника. Более удачного момента и не подберешь. Алкоголь притупит все реакции Дона, в том числе и принудительную силу. Вдвоем они пойдут по мосту через Андроскоггин, к дому, где снимают комнаты.
(Я с ума, сошел? Неужели я всерьез замышляю убить родного брата?)
Мой психокинез достаточно силен. Был, во всяком случае, тогда на озере, когда рыбацкая лодка перевернулась. Что у меня слабое, так это воля.
(Несчастный случай? Ну конечно, несчастный случай! А мне и в голову не пришло оставить Дона там, на глубине, я, не раздумывая, вытащил его на берег и вдохнул в него жизнь…)
Мимо проехала машина с открытыми окнами, откуда доносилась знакомая мелодия. В горле встал ком. Песня называется «Солнышко» — из‑за этой песни он и присвоил ей такое прозвище. А она отдала его Дону вместе со всем остальным.
Роги побрел вдоль реки. Вечер погожий, солнце только скрылось за вершинами гор, деревья уже тронуты инеем. Сколько таких вечеров провели они вдвоем, возвращаясь из библиотеки. Там, на берегу, есть рощица; деревья как‑то странно приглушают звуки забитого машинами шоссе и создают иллюзию уединения.
Ноги сами понесли его туда, и он увидел ее.
— Здравствуй, Роги. Я знала, что ты придешь… я хотела с тобой поговорить.
(А я откликнулся на телепатический призыв!)
Он молча кивнул, не поднимая глаз.
— Прошу тебя! — взмолилась она. — Ты меня избегаешь, а времени уже не остается. Пойми, я хочу, чтоб завтрашний день был счастливым.
— Желаю тебе счастья, Солнышко… Мари Мадлен. Будь счастлива всю жизнь.
Он не глядел на нее, но знал, что она с мольбой протягивает к нему руки.
— Могу ли я быть счастлива, когда у тебя такой убитый вид? Я боюсь, ты сердишься на Дона. Он не виноват в том, что так вышло, и я не виновата! Любовь не знает правил. Quand ie coup de foudre frappe note 23…
Он горько рассмеялся.
— Надо же, о нем ты и по‑французски говорить готова. А со мной притворялась, что ни слова не понимаешь. И я, набравшись нахальства, говорил тебе такое, чего никогда бы не сказал по‑английски. Очень небрежно, чтобы ты не догадалась по интонации. Вставлял les mots d'amour note 24 в обычные фразы и считал себя хитрецом.
— Ты очень мил!
— Ну да, ведь ты с самого начала знала о моих чувствах.
— Конечно. Я пыталась полюбить тебя. То есть… остаться с тобой… Нет, все не то! Пойми, Роги, с Доном все иначе. То, что я чувствую к нему…
Он стиснул зубы, чтобы не наговорить грубостей, и наконец встретился с ее голубыми наивными глазами, блестящими от слез. Мысленно он крикнул:
Ты была моей! Это само собой разумелось. Нам надо было только немного подождать, повзрослеть. Разве это не благоразумно? Л у него такой богатый выбор, столько девушек, которых он мог взять. И брал. Зачем ему понадобилась еще и ты, Солнышко?! 
— Роги, — проговорила она, — я хочу, чтобы ты всегда оставался моим лучшим другом. Братом… Ну пожалуйста!
До сих пор соблазн был велик, но он подавлял его, а теперь мысль еще настойчивее стучалась в мозг, сметая поставленные барьеры. Убить Дона! Убить нынче же!
— Не волнуйся за меня, Солнышко. Все будет в порядке.
Она отшатнулась, заплакала, вцепившись обеими руками в свой ранец.
— Роги, прости меня! Я так его люблю!
Хотелось обнять ее, осушить слезы. Хотелось крикнуть: «Тебе только кажется, что ты его любишь! Ты не понимаешь, он околдовал тебя, принудил. Но когда он умрет, ты образумишься и поймешь, что любишь меня. Сперва поплачешь, но со временем боль пройдет, и ты забудешь, что любила еще кого‑то, кроме меня».
Но вслух он сказал:
— Я все понимаю. Правда.
Она улыбнулась сквозь слезы.
— Завтра ты будешь его шафером. И мы с тобой потанцуем на свадьбе. Станем пить шампанское и веселиться. Скажи, что так будет!
Он мягко опустил руки ей на плечи и поцеловал в макушку. Ее гладко зачесанные волосы были светлыми и блестящими, точно кукурузные хлопья.
— Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, Солнышко. Прощай.
Дейв Валуа чуть не разрушил его планы, предложив отвезти их обоих домой после мальчишника в «Синем быке». Но Роги возразил, что Дону надо немного пройтись, чтобы выветрить хмель.
— Нет уж, мы лучше пешком, а то, боюсь, Донни к завтрему не очухается, и отец Расин в церковь его не пустит. Так что предоставь его мне, дружище.
Было три часа ночи, двери «Быка» закрылись, и веселая компания стала, перекликаясь, разбредаться по домам. Роги взял брата под руку и медленно двинулся по Мэн‑стрит. Дон был в полной отключке. Лишь принудительными усилиями его можно было удержать в вертикальном положении и заставить шевелить ногами. Дейв, проезжая мимо на «форде», крикнул в окошко:
— Может, все‑таки подбросить?
— Нет, — ответил Роги. — Встретимся в церкви.
Наконец‑то они остались одни и с трудом взошли на мост. Ночь была прохладная, но безветренная. Внизу чернела безупречная гладь Андроскоггина, как в зеркале отражая перевернутые уличные фонари и столбы дыма, день и ночь поднимавшиеся из труб целлюлозно‑бумажной фабрики.
— Ать‑два, ать‑два! — вполголоса командовал Роги. — Шагай, Донни, шагай!
— Ухм! — выговорил Дон.
В мозгу бешено вращалась карусель разрозненных образов и эмоций: удовлетворения, торжества, ожидания эротических утех с будущей женой. Он ничего не заподозрил. Роги сбросил легкое опьянение, поставил умственный заслон и сосредоточился на том, чтобы тащить брата. Они медленно продвигались к середине моста. На Мэн‑стрит изредка появлялись машины, однако на мост никто не поворачивал.
Роги вдруг резко остановился.
— Эй, смотри‑ка, Донни! Ты соображаешь, где мы находимся?
Дон вопросительно замычал.
— Да на мосту же, бестолочь! На нашем любимом старом мосту! Помнишь, что мы вытворяли в школе? Ходили по перилам, а приятели обмирали со страху. Они ведь не знали, что психокинез помогает нам не терять равновесия.
Дон еле ворочал языком.
— Уг‑гу, п‑помню… А т‑ты… сал‑лага был…
— Но я уже не салага, — тихо ответил Роги. — Теперь ты салага, Дон. Хочешь, поспорим?
Перила не слишком высокие — металлические трубки в ладонь шириной, каждые метров десять прерываются фонарем. Под одним из таких фонарей и остановились братья. Роги прислонил к нему Дона и, чтоб не упал, обвил его руку вокруг столба.
— Смотри! — Ухватившись за фонарь, он легко впрыгнул на перила. — Смотри, Дон!
Он развел руки в стороны, побалансировал, затем твердым шагом пошел вперед. Внизу, метрах в двадцати, поблескивала чернильная вода Андроскоггина. Дон умеет плавать, но плохо. В его теперешнем состоянии не потребуется большого труда, чтоб не дать ему всплыть. Самое сложное — сбросить Дона с моста, не прикасаясь к нему.
— Ух ты! Здорово! — Роги подпрыгнул на трубе. Добравшись до следующего фонаря, он развернулся и захохотал во все горло. — Красота! Ну, Донни! Теперь твоя очередь.
Он спрыгнул на мост и пристально взглянул на брата.
Дон заморгал. Оскалил зубы.
— Н‑не х‑хочу.
У Роги засосало под ложечкой. Может, он выдал себя, свою враждебность?
— Не хочешь? Ты что, испугался? Или сердечко чересчур сильно бьется при мысли о Солнышке?
— Н‑ничего не б‑бьется, — пробормотал Дон и попятился. Роги взял себя в руки.
— Тогда ты и есть салага.
— Не… Пр‑росто над‑рызгался.
— Ну и что? Я тоже надрызгался, однако прошел по перилам. Выпил не меньше тебя, а прошел. Потому что мне все нипочем, а ты трусишь.
— Х‑хрен тебе! — Дон погрозил ему кулаком. — Famme ta guele note 25!
— Заткну, если докажешь, что ты не салага!
Дон взревел, обхватил обеими руками фонарь и неуклюже взобрался на перила. Все складывалось как нельзя лучше. Даже если кто и увидит, никому ничего такого в голову не придет. Их разделяют десять метров, и брат уже сделал первый шаг.
— Пока, Дон! — окликнул его Роги. — Я позабочусь о Солнышке. — И задействовал весь свой психокинез, всю принудительную силу.
Дон вскрикнул и сорвался с моста. Долю секунды висел в воздухе, поддерживаемый разве что собственным страхом. Потом ухнул вниз, но, уцепившись за перила, лихорадочно пытался подтянуться. Тяжелые башмаки соскальзывали с железной решетки. Роги направил умственный импульс на руку брата, один за другим отрывая пальцы от влажного металла.
Дон звал его по имени и отчаянно ругался. Ногти ломались, беспомощно скобля перила. Темная кровь забрызгала всю куртку. Вдоль правой щеки тянулась огромная царапина. Психокинез, казалось, изменил Дону, но он цеплялся за мост чисто физической силой, уже не расходуя ее на подтягивание. Мозг исторгал волны ярости и плохо сконцентрированного принуждения.
— Отпусти, черт!.. — крикнул Роги.
Он чувствовал, что слабеет. Череп вот‑вот расколется. Может быть, все‑таки рискнуть — подойти и отдавить ему пальцы?
Но внезапно он перестал видеть. Лишился и внешнего, и внутреннего зрения.
И услышал голос:
Нет, Роги. 
Психокинез и принуждение бесполезны, когда не видишь, куда их направить. У Роги вырвался крик отчаяния, смешанного с облегчением, и он замертво упал на мостовую. Голос, обращавшийся к нему, звучал спокойно и отчужденно:
Опять судьба сводит нас. Забавно, правда? Можно было устроить, чтобы Дон уцелел иным способом, но пролепсис не показывает никакой асимметрии в результате моего вмешательства. 
Роги поднял голову и простонал:
— Ты! Снова ты!
Твой брат не может умереть, Роги. Согласно великому предначертанию, он должен жениться на Мари Мадлен Фабре и произвести на свет своих детей. Одному из них уготована великая судьба. Умственно он превзойдет отца, причем будет сознавать свои силы и поможет их осознать всему человечеству. Но на пути его встанут огромные трудности. Ему понадобятся утешение и руководство операнта‑метапсихолога, чего родители дать не в состоянии. Ты, Роги, станешь другом и ментором этого будущего ребенка. А теперь поднимайся. 
Нет, нет, уходи, я убью его. Я должен, у меня нет другого выхода, кроме как УБИТЬ… 
Вставай, Роги. 
Наверно, лучше нам обоим умереть, проклятым безумцам! Убей их, убей ОБОИХ, в воду, в воду, пусть растворятся… 
Du calme, mon enfant note 26. 
Лучше. Так будет лучше. 
Вставай, Роги. Ты ничего не знаешь. Ничего! А потому сделаешь так, как я велю. 
— Значит, ты не мой Призрак? — Это открытие наполнило его душу необъяснимой горечью.
Все вы — моя ответственность и мое искупление. Все ваше племя. 
Едва дыша, Роги поднялся на ноги. В глазах прояснилось, он увидел Дона, стоящего под фонарем: тот шатался и закрывал руками лицо. Бедняга Донни!
Твой брат не понял, что произошло,  сообщил Призрак. Его ссадины уже зажили. Отведи его домой, уложи в постель, а завтра к положенному часу доставишь в церковь. 
Роги трясся от смеха, ревел, топал ногами, выл. Итак, он не станет убийцей, его миновала чаша сия. Будь ты проклят, чертов Призрак! Одно дело внушать мне: «Ты не должен!» И совсем другое: «Ты не можешь!» О Господи, как смешно! Роги никак не мог успокоиться.
Призрак терпеливо ждал.
Наконец Роги, отсмеявшись, проговорил:
— Значит, пусть все ему, да? А мне ты отводишь роль крестного отца и воспитателя?
Да. 
Им овладела дикая, безотчетная ярость.
— Но почему я не мог стать отцом необыкновенного ребенка? Почему ты не позволил мне жениться на Солнышке и самому породить сверхчеловека? Выходит, гены моего брата на это годятся, а мои…
Ты бесплоден,  сказал Призрак.
Какая‑то машина свернула с Мэн‑стрит на мост, чуть притормозила возле них, потом снова набрала скорость. Дон насмешливо помахал ей вслед и нетвердой походкой двинулся к брату.
— Я… бесплоден?..
Орхит, перенесенный пять лет назад, поразил твои семенные канатики. А твоей самокоррекции оказалось недостаточно, чтобы избежать осложнения. Твоя мужская потенция ни в коей мере не пострадала, но детей у тебя не будет. 
Ни один маленький Странный Джон не будет сидеть у него на коленях!.. Роги не огорчился. Пусть Дон несет всю ответственность за производство на свет ублюдков. Но уязвленное самолюбие заставило его воскликнуть:
— Так исцели меня! Ты же на все способен, я знаю.
Это невозможно, да и не нужно. Когда свершится предначертание, ты сам поймешь. А пока пусть все остается как есть. Наберись терпения, потому что впереди у тебя долгая жизнь и много важных дел. 
Пьяный бред! Кошмар! На Роги вдруг навалилась смертельная усталость.
— Чертовщина какая‑то… Уходи, ради Бога, оставь меня!
Ухожу, но я вернусь… когда буду нужен. Au'voir, cher Roger note 27. 
Дон, спотыкаясь, подошел и улыбнулся ему.
— Эге, Роги, да тебя вконец развезло! Совсем не умеешь пить, не то что я. Ну, пошли домой.
— Пошли, — отозвался Роги.
Он обхватил брата за плечи, и, поддерживая друг друга, они поковыляли дальше сквозь тьму.

10

Выдержки из обращения д‑ра Дж. Б. Раина к ежегодной сессии Американской ассоциации психологов Вашингтон, округ Колумбия, Земля
4 сентября 1967 года 
Учрежденная в 1957 году Премия Макдугала позволяет составить некоторое представление о распространении такого рода исследований по всему миру. Инициатива ее вручения принадлежит Парапсихологической ассоциации, вошедшей впоследствии в состав Института психологии. Премия присуждается сотрудникам соответствующей лаборатории Института за наиболее выдающийся вклад в парапсихологию, опубликованный в течение года учеными, которые не числятся в штате. За десять лет существования премию дважды получали американцы и дважды англичане (одна была поделена между двумя странами), кроме того, она присуждалась гражданам Чехословакии, Индии, Нидерландов, Южной Африки и Швеции.
Еще одним показателем ускоренного развития парапсихологии может служить возникновение новых исследовательских центров. Многие из них основаны на средства психиатрических лечебных учреждений, таких, как больница Маймонидеса в Бруклине, отделение психиатрии при Виргинском университете, Институт нервно‑психических заболеваний при Калифорнийском университете в Лос‑Анджелесе. Центры, имеющие инженерную направленность, существуют при Ньюаркском техническом колледже в Нью‑Джерси, при отделении биофизики Питтсбургского университета и при научно‑исследовательских лабораториях «Боинга» в Сиэтле.
Ленинградский и Страсбургский центры работают на факультетах физиологии, а лаборатория в филадельфийском колледже Св. Иосифа — на биологическом факультете. Университетские исследования строго психологической ориентации ведутся главным образом за границей. Хотя в Нью‑Йоркском Сити‑колледже, Клэрмонтском университете и в филиалах Калифорнийского университета (Лос‑Анджелес, Беркли, Дейвис) психологи отчасти занимаются парапсихологическими изысканиями, но наиболее серьезные разработки проводятся в Европе — в Утрехте и Фрейбурге. Совсем недавно поступили сообщения о начале таких опытов на психологических факультетах Японской оборонной академии и университетов Эдинбурга, Лунда и Агры (Индия). Отдельные публикации не связаны ни с какими учреждениями, как, например, исследования Форвальдов в Швеции и Ризла, когда последний еще работал в Праге.
В настоящее время наблюдается тенденция к осуществлению групповых разработок, а также к использованию знаний, навыков и оборудования других областей науки и техники. Ученые широко применяют физиологические препараты, компьютерный анализ, новейшую электронно‑статистическую аппаратуру, системы психологических тестов, данные микробиологии или этологии.
Более всего ученых занимает неисследованная природа человека, выходящая за рамки имеющегося научного опыта. Постепенно развитием парапсихологии начинают интересоваться космические и естественные науки, медицина и педагогика. Когда наука о человеке выдвинется на первый план, одно место за круглым столом будет неизбежно отведено парапсихологу.
Открытия в данной области представляются нам настолько важными, что нас заботит признание академического мира и прочих престижных учреждений. Наша насущная проблема состоит в том, чтобы с той же последовательностью продолжать начатые разработки, независимо от того, на какой основе они проводятся — на базе автономного института или центра либо совместно с лабораториями больниц, клиник, технических школ, колледжей, промышленных предприятий. В настоящее время парапсихология сумеет найти надежных партнеров и верных сторонников. Этот длительный процесс требует терпения, понимания и бескорыстной помощи.

11

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

После свадьбы Дона и Солнышка я несколько месяцев ходил как в воду опущенный. Подумывал даже уехать из города и стал просматривать колонки объявлений в газетах Манчестера и Портленда. Но к Рождеству вся семья уже знала, что Солнышко ждет ребенка, а я в подсознании чувствовал себя обязанным Призраку и хорошо помнил, какие надежды он возлагал на этого младенца. Оттого и остался.
С той ночи на мосту мы с Доном окончательно отдалились друг от друга. Внешне поддерживали вполне дружелюбные отношения, однако полностью прервали всякую внутреннюю связь. Я, насколько позволяли приличия, избегал встреч с Доном и его женой, что было нетрудно, так как теперь их основное окружение составляли подобные им молодые пары. Мы виделись лишь на семейных сборищах и на похоронах тети Лорен в конце марта. По‑моему, они были вполне счастливы.
Работал я все там же — в отделе снабжения целлюлозно‑бумажной фабрики, а Дон — в экспедиции, помещавшейся в другом корпусе. Наверняка он пытался делать то же, что и я: жить как «нормальный» человек. Я, во всяком случае, больше не прибегал к психокинезу, а принудительные манипуляции свел к вытягиванию мелких подачек из своего начальника, угрюмого янки по имени Гэлуша Пратт; он и впрямь считал меня добросовестным и нетребовательным работником, при первой же возможности заслуживающим поощрения.
В свободные часы я ходил на лыжах, совершал вылазки в горы и читал что попало на тему умственной деятельности. Мои не слишком плодотворные изыскания останутся таковыми вплоть до семидесятых годов, когда официальная наука в конце концов придет к допущению, что ум — нечто большее, чем головоломка, разгадывать которую — дело философов и теологов.
Ребенок родился 17 мая 1967 года, спустя семь с половиной месяцев после свадьбы родителей. При виде крошечного существа с непомерно большой головой окружающие милостиво допускали, что дитя недоношено. Но я, впервые взглянув на племянника через одиннадцать дней, когда вез в церковь крестить, не нашел никаких признаков недоношенности — розовый, упитанный, абсолютно нормальный младенец. Сестра Солнышка Линда и я соответствующими молитвами оградили его от происков Сатаны, затем отец Расин окропил холодной водой маленький безволосый череп и нарек новорожденного Дени Рогатьеном.
Голубые глазки стали черными из‑за расширенных зрачков. Младенец втянул в себя воздух и выпустил его с пронзительным воплем.
Я инстинктивно попытался его утешить и тут же почувствовал цепкую умственную хватку.
Холодно! Мокро! Уа‑а! 
Тебе плохо, неуютно? —  спросил я. Ну покричи. 
Покричать?  — удивился он.
Да. А скоро придет мама и возьмет тебя на ручки. 
Он быстро подсчитал в уме (сердцебиение, тепло, надежность, ласковые руки, молоко, сосательный рефлекс, ЛЮБОВЬ). МАМА?  (Снова крик.)
Мама хорошая,  заверил я. Покричи, покричи. 
Он заявил: Люблю ТЕБЯ.  (Сердечность, доверие, спокойствие.)
И быстро уснул, повергнув меня в полную прострацию.
Я был изумлен тем, как рано проявилась у ребенка склонность к телепатии, но не мог понять, что же еще так потрясло меня, пока не обдумал все, лежа в постели, не прокрутил в памяти мельчайшие подробности события. Там, в церкви, при скоплении народа, занятый ритуальной церемонией, я почти не отдавал себе отчета в телепатической связи наших умов. А теперь понял, что она до сих пор не исчезла, эта связь с крохотным существом, спящим в колыбели на другом конце города.
Я вскочил с постели, зажег свет и стал рыться на полках, ища труды по детской психологии. Мои подозрения подтвердились. Племянник Дени — не просто телепат, а настоящий уникум. В одиннадцать дней от роду продемонстрировал мне способности к синтезу, к логическому мышлению, что не свойственно обычным новорожденным. Едва‑едва появился на свет, а уже делает выводы!
Остаток ночи я проклинал Фамильного Призрака, а к утру уже знал, что мне делать. Позвонив на службу и сказавшись больным, я оправился пешком в маленький арендованный домик на Школьной улице, дабы поведать Солнышку, кого безжалостная судьба дала ей в девери, в мужья и в сыновья.
День выдался чудесный. В палисадниках распустились весенние цветы, отчего даже убогие улицы Берлина приобрели некоторую живописность. Дверь мне открыла восемнадцатилетняя Богоматерь с длинными распущенными волосами, приветливо и наивно улыбающаяся в своем неведении. Мы уселись на кухне, выдержанной в ярко‑желтых и белых тонах. Кофейного цвета занавески чуть колыхались на окнах, из духовки доносился аромат шоколадного торта.
Рассказывая о том, как мы с Доном обнаружили у себя телепатический дар, я старался излагать события по возможности в мягкой форме, поэтому представил их как семейную историю, начавшуюся с эпизода в малиннике. (Призрака я, разумеется, опустил.) Поведал о том, как мы постепенно пришли к осознанию наших странностей, как еще в дошкольные годы проводили опыты с внутренней речью, передачей образов на расстояние и глубинным видением. О том, как мухлевали на экзаменах, мысленно читая закрытый конспект. О том, как наш недруг О'Шонесси угодил в баскетбольное кольцо (в качестве демонстрации своего психокинеза осторожно подвигал по кухне стул; она улыбнулась). Объяснил, почему мы с Доном уговорились держать наши способности в тайне. Даже вспомнил «Странного Джона» и свои страхи, связанные с этой книгой. Однако воздержался от упоминания о принудительных силах и уж тем более о своем глубоком убеждении, что Дон употребил гипноз, чтобы умыкнуть ее у меня. И конечно же, ни словом не обмолвился о страшном происшествии, имевшем место накануне свадьбы.
Мое повествование заняло несколько часов. Она выслушала меня, не прерывая, но я чувствовал, как трудно ей сдерживать свои эмоции: сестринскую любовь ко мне, тревогу за мое душевное здоровье, недоверие и неловкость, заинтересованность, подавляемую растущим отчаянием. Пока говорил, она приготовила нам завтрак и покормила сына. Когда я закончил и устало откинулся на спинку стула, она с обычной искренней и нежной улыбкой накрыла мою руку своей и сказала:
— Бедный, милый Роги! Ты измучился за эти месяцы, правда? У нас почти не появлялся, поэтому мы с Доном ничего не знали. Но теперь мы позаботимся о тебе.
В голубых любимых глазах я увидел решительный отказ даже обсуждать мое сообщение, даже думать о нем серьезно. Непреклонный отказ. Хуже того — в них отразился необычный страх. Ей страшно со мной!
Боже, что я наделал?! Надо срочно успокоить ее, вселить в душу сознание безопасности, доброты, любви.
Солнышко, не бойся! Не бойся всего этого! Не бойся меня! 
— Твое недоверие вполне понятно, — тихо произнес я. — Нам с Доном понадобились долгие годы, чтобы осмыслить нашу странность. Ничего удивительного, что тебе мои речи кажутся бредом сумасшедшего. Но… но ты же видишь, я по‑прежнему твой старый друг Роги, а Дон остается Доном. Да, мы можем разговаривать, не раскрывая рта, и передвигать предметы, не прикасаясь к ним, но это не значит, что мы какие‑то чудовища.
Мои собственные слова прозвучали как явная, намеренная ложь.
Она сдвинула брови, пытаясь быть справедливой ко мне. Лучи яркого полуденного солнца проникали в окна маленькой кухни. На столе стояли чашки с остатками чая, тарелки с крошками торта и ваза пахучей сирени — как непреодолимая преграда между нами.
— Я что‑то читала об опытах по экстрасенсорике, которые проводятся в колледже…
— Вот видишь? — подхватил я. — Доктор Раин, он же известный ученый! У меня есть его книги, могу показать…
— Но как можно читать мысли другого человека? Нет, не верю! — Ужас и гнев перед насильственным вторжением в ее душу хлестнули меня, точно кнутом. — Я бы не вынесла, если б ты… или Дон узнали все, о чем я думаю про себя!
Теперь главное не сфальшивить!
— Да нет, Солнышко, не в этом дело. Нормальные люди… я хочу сказать, люди вроде тебя для телепатов закрытая книга.
Мы воспринимаем ваши сильные чувства, самые яркие образы, но читать сокровенные мысли мы не можем. Даже друг у друга мы читаем только те мысли, какие хотим передать.
Тоже лишь отчасти правда. Трудно расшифровать мысли нормального человека, но временами они все же читаются, особенно когда освещены бурными эмоциями. К тому же люди нередко высказывают их вслух, невнятно бормоча себе под нос. Такое бормотанье расслышать проще простого. Иное дело — выделить рациональное зерно, осмыслить чувственно‑понятийную путаницу, что, подобно накипи, скапливается на поверхности недисциплинированного сознания, маскируя скрытые мысли. Как правило, ты отгораживаешься от этой ментальной статики, чтоб не свихнуться.
— Не думай, что я стану шпионить за тобой и Доном. Мы давно научились ставить барьеры любопытству друг друга. Да я бы и не посмел никогда вмешиваться в твою и его жизнь. Слышишь, Солнышко, никогда!..
Она вспыхнула, и я понял, что угадал по меньшей мере одну из причин ее страха. Она скромная, застенчивая женщина со всеми свойственными им предрассудками, может, за это я и люблю ее.
— Так называемые высшие проявления ума в общем‑то ничего необычного собой не представляют. Тебя же не пугает талант художника или музыканта? Так и телепатия, и психокинез — врожденные качества, и ничего с ними не поделаешь. Ты читала о людях, которые предсказывают будущее или чуют воду? В Новой Англии им издавна никто не удивляется. А человеку непривычному их свойства показались бы чем‑то вроде черной магии. Я думаю, вокруг полно телепатов и психокинетиков, только они не признаются, предвидя реакцию нормальных людей.
Но если их полно, почему нам не удается выйти с ними на связь? И почему такие исследователи, как доктор Райн, не разыщут их, вместо того чтобы ставить опыты на каких‑то сомнительных психопатах? 
— Я хочу тебе верить, Роги, — помолчав, сказала она.
— Честное слово, я не просто так пришел к тебе. Не для того, чтоб разбередить твою душу. Из‑за себя самого и даже из‑за Дона я ни за что не стал бы тебя тревожить. Но теперь есть Дени.
Она похолодела.
— Дени?
— Вчера на крещении мальчик телепатически общался со мной… Нет, ты не пугайся. Это было прекрасно! Он заплакал, когда его облили водой, и я неосознанно попытался его успокоить. С помощью телепатии, как в детстве мы успокаивали друг друга с Доном. И Дени откликнулся. Между нами установилась необычная связь. Сперва я передавал ему только примитивные ощущения — чтобы он перестал плакать. А он уцепился, дал мне понять, что ему этого мало. Тогда я сказал… в уме сказал: «Скоро придет мама, и все будет хорошо». Но не словами, в понятии том, что ребенку всегда хорошо с матерью. И знаешь, что сделал Дени? Он установил в уме связь между собственным представлением о матери и переданным ему образом! Психологи называют это ментальным синтезом, ассоциативным мышлением. Но такой кроха, казалось бы, не должен логически мыслить. Дени еще слишком мал. Хотя бы через несколько месяцев, не теперь.
— Неправда, — ледяным тоном проронила она.
— Правда, Солнышко! Я уверен.
— Ты все выдумываешь. Смешно, ей‑богу!
— Да нет же! — убеждал я ее. — Поди принеси Дени, и я попробую тебе доказать. Думаешь, он спит? Нет, он нас слушает.
Я вдруг наткнулся на защитную материнскую ауру.
— Ты лжешь! У меня нормальный ребенок! Ничего подобного быть не может!
— У тебя гениальный ребенок. Видимо, Дени — экстрасенс. Если ты хочешь убедиться, то, наверно, можно показать его в колледже или в больнице, которая занимается…
— Нет, нет, нет! Он самый обычный! — Она сорвалась со стула; невыразимый ужас просачивался в каждом ее движении. — Ты болен, Роги! Болен от ревности! Не можешь мне простить, что я вышла за Дона и родила ему ребенка! Уходи! Оставь нас в покое!
В отчаянии я тоже начал кричать:
— И долго ты собираешься прятать голову под крыло? Ты прекрасно понимаешь, что я в своем уме и говорю правду! Тебя выдает твой собственный ум!
— Не‑е‑ет! — взвыла она.
Я махнул рукой. Ваза сирени подпрыгнула и зависла в воздухе. Я послал ее через кухню в раковину, и она со звоном разбилась. В соседней комнате визгливо закричал ребенок. Солнышко накинулась на меня, как тигрица, стиснув кулаки и сверкая глазами.
— Негодяй! Ублюдок! Вон из моего дома!
Я никогда еще не применял к ней принуждения, но тут у меня не было выхода.
Сядь. 
Голос ее прервался, она словно окаменела. Если не считать широко раскрытых горящих глаз, лицо ее превратилось в трагическую маску, а рот застыл в беззвучном крике.
Сядь  , повторил я.
В комнате надрывался ребенок, реагируя на чувства матери. Глаза ее молили меня, но я не поддавался. Две слезинки скатились по мраморным щекам. Она смежила веки и медленно опустилась на стул. Прядь белокурых волос упала на лицо. Плечи подергивались от рыданий.
Сиди тут. Не бойся. 
Смысл моих телепатических посланий просачивался в ее мозг вместе с мощным принудительным натиском. Я вышел, взял из кровати Дени, завернул его в одеяльце и, вернувшись на кухню, бережно подал ей. Потом освободил ее ум и попытался вселить уверенность в уме ребенка.
Крик. (Спокойствие.)
Все в порядке, Дени. Маме уже лучше. 
Я протянул к нему руку, выставив указательный палец. Глаза Дени все еще были полны слез, но крошечный ротик скривился в улыбке. Голая кукольная ручонка высунулась из‑под одеяльца, безошибочно нашла мой палец и крепко вцепилась в него. Я мысленно проговорил:
РОГИ  (прикосновение)ДЕНИ. Я — Роги, ты — Дени. Роги любит Дени. 
Между нами вновь воцарилась радужная гармония. Даже Солнышко, видимо, почувствовала это, потому что слабо охнула. Ребенок начал ворковать.
— Тебя зовут Дени, — сказал я.
Он что‑то промычал.
— Дени, — повторил я.
Личико осветилось, а ум его отозвался:
ДЕНИ  . Голосом он смог изобразить лишь короткое забавное мычание.
— Пытается произнести свое имя, — объяснил я ей. — Язык и голосовые связки в отличие от мозга еще не приспособлены к речи, но умом он понимает, что его зовут Дени.
Солнышко молча покачивала младенца и плакала. Ужас прошел, остались только растерянность и упрек.
Ох, Солнышко, прости меня, дурака неуклюжего, что напугал тебя! 
— Я вынужден был так поступить, — сказал я, уже не оказывая на нее принудительного давления, наоборот, взывая к пониманию. — Нельзя отворачиваться от очевидного. Это было бы несправедливо по отношению к Дени. Ты должна быть храброй — ради сына. На тебе лежит ответственность за него, за талант, который не идет ни в какое сравнение с нашим. Я думаю, у Дени ум высшего порядка. Если этому гигантскому уму позволить развиться как следует, то твой сын станет великим человеком.
Теперь Солнышко окончательно успокоилась. Ребенок удовлетворенно потянулся и зевнул. Она крепко прижала его к груди.
— Что же мне делать, Роги? Они… они теперь отберут его у меня?
— Ну что ты?! Ради Бога, Солнышко, не бойся ничего! Я сказал, что ты можешь его проверить, но только для того, чтоб самой убедиться. Никто не сможет тебя заставить проводить эксперименты с Дени. Слава Богу, мы живем в цивилизованной стране. Но если бы он был моим сыном…
Она выжидательно глянула на меня.
Я стоял так близко к ней и ребенку, что их комбинированная аура захватила и меня. От нее исходили облегчение и доверие, от него — усиленный вариант гармонической связи, уже испытанной мною в церкви.
Дени любит Роги. 
Нет‑нет, Дени! Ты немой. И мама не моя. Ты должен обратиться к Дону, твоему настоящему отцу, а не ко мне… 
— Что бы ты сделал, будь Дени твоим сыном? — тихо спросила Солнышко.
Я услышал свой голос как бы со стороны:
— Люди, проводящие эксперименты по экстрасенсорике в лабораториях, наверняка понятия не имеют, что нужно такому ребенку, ведь они обычные, нормальные люди. А Дени должен воспитывать кто‑то ему подобный. Только его отец и я способны общаться с ним на телепатическом уровне, поэтому Дон должен…
ДЕНИ — РОГИ! 
Наша умственная связь крепла помимо моей воли. Ребенок ухватился за меня, как прежде ухватился за мать, как дети хватаются за самых близких, самых дорогих.
Нет, Дени! Это не я!  (Помилуй меня, Господи, ибо грешен есмь! Замышлял убийство. Да, мы оба были пьяны. Да, я обезумел от любви к ней. Каюсь, каюсь, каюсь… и благодарю Тебя! Нет, Дон ничего не знает. Все было у меня в голове?.. Нет, не думаю, но может быть… может быть… не знаю. Двухмесячный пост, душевное раскаяние — и все прошло, все кончено, но я никогда не забуду, никогда…)
— Дон станет воспитывать мальчика? — переспросила Солнышко. — Наверное, можно с ним поговорить. Он любит Дени, но он такой консерватор. Я даже не могу заставить его сменить Дени пеленки или дать ему соску. А что он должен делать?
У меня упало сердце. Откуда мне знать? Фамильный Призрак наверняка знает. Если он действительно призрак.
— Дон должен почаще бывать с мальчиком. Разговаривать с ним — ум в ум. Научить его управлять своими способностями.
На лице ее было написано сомнение.
— Что ж, я попробую.
— Это очень важно, Солнышко! Вот когда мы с Доном были детьми, у тети Лорен не было времени, чтобы уделить нам даже то внимание, в каком нуждаются обычные дети. И — видит Бог — она была далека от телепатии. Оттого мы и выросли заторможенными.
Солнышко открыла рот, но я жестом приказал ей не перебивать меня.
— Я имею в виду, заторможенными в нашей экстрасенсорике. Тебе не приходилось читать про одичалых детей, которых вырастили животные или родители‑садисты, не позволяющие им общаться с людьми? Попадая в человеческий мир, они уже не могут считаться людьми, потому что их лишили общения на той стадии, когда детский ум наиболее восприимчив. На первый взгляд мы с Доном нормальные люди, но в нас есть скрытая ущербность. В детстве нам не хватало наставника. Никто не учил нас пользоваться нашими способностями. Во всех учебниках по психологии сказано, что первые три года имеют решающее значение для умственного развития. И к экстрасенсорике это относится в равной, а может, и в большей мере, чем к обычным людям. Мы с Доном обнаружили свой дар случайно, развивали стихийно, он так и не стал для нас чем‑то естественным. Дон вообще в этом ничего не смыслит, я знаю чуть больше, но тоже недостаточно.
— Так ты объяснишь Дону, что надо делать?
— Да, конечно. Я постараюсь в общих чертах наметить линию поведения. Дени нужны вы оба. Ты тоже многое можешь сделать — читать ему вслух, разговаривать с ним. У меня есть книга Пиаже, известного швейцарского специалиста по детской психологии, я дам тебе ее почитать. В ней шаг за шагом изложен процесс обучения ребенка. Необычайно интересно!
Она кивнула и еще крепче прижала к себе сына. Глаза мальчика были озадаченно устремлены на меня. Тогда я осознал, что невольно поставил преграду его настойчивому стремлению ко мне. А он тыкался в нее, словно щенок, делающий подкоп под забором.
Нет, мальчик мой, нет! 
РОГИ! 
Он уже оказывает на меня давление. Я хотел отвести от него взгляд и не смог. Я вдруг почувствовал, что слабею перед такой силой и решимостью. Дети! Даже у самых обыкновенных есть немало способов добиваться своего чисто психологическим способом… Чем еще объяснить, что мы с таким обожанием взираем на эти беспомощные, крикливые, вонючие, требовательные, назойливые подобия человека?
Нет! 
РОГИ, мой РОГИ!  (Любовь.)
Вот сейчас рухнет моя оборона. Дени одарил меня доверчивой улыбкой, и капкан захлопнулся.
— Пока не будем открывать другим правду о Дени, — решила Солнышко. — Подождем, когда он вырастет и сумеет защититься от тех, кто попытается его использовать. Мы научим его осторожности… И доброте. — Она прижала к щеке маленькую головку. — Странный сверхчеловечек. И что мне с ним делать? Вот бы посоветоваться с мамой Эйнштейна!
— Маленький Альберт очень долго не проявлял своей гениальности, — улыбнулся я. — Даже не говорил до четырех лет.
Я подошел к раковине и начал собирать сирень и осколки. Надо было такое натворить!
Дон очень удивился, вернувшись с работы и увидев нас троих на крыльце. Пока Солнышко готовила ужин, у нас с братом состоялся первый сеанс телепатической связи за целый год. Я объяснил ему, зачем пришел и что сделал.
Сперва он засмеялся, потом рассвирепел, когда я сказал, что его долг заняться специальным обучением сына. Мы чуть не подрались в гостиной, на шум выбежала Мари Мадлен и бросилась между нами. Одно за другим она терпеливо и спокойно опровергла все возражения Дона и при этом смотрела на него с такой любовью и преданностью, что меня прошиб холодный пот. Дураку ясно, что ни о каком принуждении тут не могло и не может быть речи.
Изложив ему намеченную нами программу обучения, она умолкла, и Дон отступил перед немой мольбой в ее взоре.
— Ладно, уговорила. По‑моему, неправильно делать из ребенка черт знает что, но вам видней. Буду выполнять, что прикажете. Только нянькаться с ним не стану, и не надейтесь.
Солнышко бросилась к нему на шею, прильнула к губам в долгом и страстном поцелуе. Он глянул на меня через ее голову, и я заметил в его глазах торжествующую усмешку.
— Насчет ваших вечерних сеансов телепатии с пацаном… со светящимися картинками и прочей дребеденью… уверен, с ними у меня ничего не выйдет. Передавать мысли — пожалуйста, остальное — дело Роги. Ты поможешь нам воспитать ребенка. Ты придумал всю эту чертовщину, вот и отдувайся! Ну что, по рукам?
— Прекрасная мысль! — заулыбалась Солнышко. — Ты ведь не откажешься, правда, Роги?
А из спальни донеслась еще одна просьба — совсем нечленораздельная.
Я был обезоружен. Фамильный Призрак победил.
— Ладно.
— Значит, решено, — кивнул Дон. — Что там у нас на ужин, радость моя?

12

Выдержки из заключительного доклада о научном исследовании неопознанных летающих объектов, произведенном Университетом Колорадо совместно с ВВС США
9 января 1969 года 
Гипотетический взгляд на НЛО как на космические корабли, пилотируемые представителями иных цивилизаций, которые, возможно, существуют на планетах Солнечной или более отдаленных звездных систем, принято называть экстраземной гипотезой (ЭЗГ). Кроме того, имеется точка зрения, настаивающая на действительном существовании пришельцев из открытого космоса, а не только на возможности, пока еще не подтвержденной научными фактами. Данный уровень убеждений мы сокращенно обозначаем ЭЗД — экстраземная действительность…
Если бы приверженцы второй концепции смогли привести прямые, достоверные и недвусмысленные доказательства ее верности, это стало бы величайшим открытием в истории человечества. Не говоря уж об их чисто научном значении, они оказали бы ни с чем не соизмеримое воздействие на все аспекты человеческой жизни. К сожалению, в настоящее время такими достоверными свидетельствами мы не располагаем. Нет даже согласия между сторонниками ЭЗД относительно целей, преследуемых инопланетянами. Одни авторы уверяют, что НЛО намерены помочь нашей планете избавиться от катастрофических последствий сотворенного нами кошмара. Другие, напротив, убеждены в агрессивности пришельцев. Независимо от того, насколько благоприятны для человечества подобные посещения, все сходятся на том, что общение с иными цивилизациями произвело бы радикальные перемены в условиях человеческого существования.
Дилемму можно было бы разрешить за несколько минут, если бы летающее блюдце приземлилось на лужайке перед отелем, где проходит конгресс Американского физического общества, и пилотирующие его индивидуумы вручили бы ученому собранию нечто вроде верительной грамоты с точным указанием, откуда они явились и какая технология использовалась при создании летательного аппарата. После чего ответили бы на все интересующие аудиторию вопросы.
Подчеркивая отсутствие убедительных доказательств существования ЭЗД, мы не строим никаких прогнозов на будущее. Возможное появление подобных свидетельств после опубликования настоящего доклада не изменит достоверности нашего утверждения о том, что в данный момент мы их не имеем. Если они появятся впоследствии, наши выводы, естественно, будут пересмотрены во втором издании…
Вопрос о том, существует ли где‑либо во Вселенной иная разумная жизнь (ИРЖ), привлекает к себе в последние годы все более заинтересованное внимание. До сей поры никем не получено наглядных тому подтверждений, следовательно, вопрос остается открытым… ИРЖ, как уже обсуждалось на предыдущем заседании, непосредственно связана с ЭЗГ или ЭЗД НЛО, Если подтвердится ЭЗГ, это станет подтверждением ИРЖ, поскольку некоторые НЛО надо будет считать прибывшими из экстраземных миров. Соответственно, если мы убедимся в невозможности ИРЖ, тогда будет опровергнута и ЭЗГ. Однако наличие ИРЖ еще не является доказательством ЭЗГ.
Ибо весьма вероятно, что действительная ИРЖ пока не достигла необходимых технологических мощностей для посещения Земли либо не имеет желания ее посещать… Совершенно неправомерны предположения, будто в иных сообществах должен наблюдаться неуклонный процесс накопления знаний и совершенствования технической оснащенности. Люди на сегодняшний день знают достаточно, чтобы разрушить все формы жизни на Земле, однако у них не хватает знаний и ума, чтобы выработать механизмы контроля за подобными устремлениями. Не исключено, что и обитатели иных планет уничтожат собственную жизнь, прежде чем достигнут уровня научно‑технического развития, необходимого для совершения долговременных космических путешествий.
Есть и другая вероятность: развитие интеллекта превосходит технический прогресс настолько, что к моменту разработки необходимой для межпланетного полета технологии инопланетяне достигнут такого уровня сознания, что потеряют всякий интерес к открытию иных миров. В той же мере, в какой мы не способны предугадать степень и задачи будущего технического развития — нашего или чьего‑либо еще, — мы не можем и строить догадки относительно того, что в более цивилизованном мире считается нормами разумного поведения.
Помимо огромных расстояний и трудностей, с коими сопряжены космические вояжи, следует принять во внимание еще один аспект проблемы. Если предположить, что цивилизации склонны к саморазрушению и временной отрезок их разумной жизни не превышает, скажем, ста тысяч лет, то временной фактор также свидетельствует против вероятности успешных межпланетных коммуникаций. И наконец, возможно, внеземные цивилизации достигают вершин своего развития в иные эпохи космической истории…
Учитывая вышеизложенное, считаем целесообразным сделать вывод, что никакая ИРЖ вне пределов Солнечной системы не имеет возможности посетить Землю в ближайшие десять тысяч лет.

13

Ленинград, СССР, Земля
5 марта 1969 года 
— Самое интересное мы приберегли напоследок, товарищ адмирал. Пожалуйста, садитесь за этот столик с микрофонами… Другие товарищи могут занять стулья возле наблюдательной витрины. Через минуту доктор Валентина Любезная, наш ведущий специалист по биокоммуникациям, приведет опытный экземпляр в клетку Фарадея. Простите за небольшую заминку… — Данилов виновато улыбнулся. — Девочка очень нервничает.
Колинский без комментариев опустил свой обширный зад на жесткий деревянный стул. Нервные дети! А вы еще больше трясетесь, гражданин Жополиз, и правильно делаете, ведь пока что качество развлечений в вашей дорогостоящей лаборатории оставляет желать лучшего. Идиотские демонстрации биоэнергетического поля. Чукча‑шаман останавливает сердце крысы (на кой черт мне крыса, когда все наши враги весят больше четырехсот граммов). Слепой неврастеник читает пальцами. Подвергнутый дезинфекции современный Распутин возлагает руки на истерзанных кроликов и залечивает их раны. Домохозяйка показывает психокинетические фокусы с сигаретами и стаканами воды. Цыганка извлекает из «Полароида» смазанные астральные фотографии Петропавловской крепости, Медного Всадника и других местных достопримечательностей. (Последнее выглядело многообещающе, пока Данилов не признался, что объект способен «провидеть» лишь те места, которые посетил. Вот вам и психический шпионаж!)
— Нас, конечно, интересует, как далеко вы продвинулись в области чистой науки, товарищ Данилов, — сурово проговорил Колинский. — И все же главным образом нам нужны не доказательства существования психических сил. В отличие от западных скептиков мы допускаем, что человеческий мозг способен к подобной деятельности. Однако мы рассчитывали, что после пяти лет работы вы представите нам результаты практического оборонного значения.
Данилов засуетился с микрофонами, положил на стол стопку бумаги и ручку для заметок, покосился на вошедших в зал адъютантов адмирала — Гуслина и Ульянова — и на сотрудника Главного управления разведки Артимовича.
— Сейчас мы покажем вам самый перспективный экземпляр. Думаю, что вы не разочаруетесь, товарищ адмирал.
Не успел он закончить фразу, как дверь испытательной камеры открылась. Женщина в белом халате ввела за руку очень хорошенькую рыжеволосую девочку в школьной форме. Та с некоторой тревогой поглядела через стекло на собравшихся мужчин.
— Девочка очень чувствительна к явным умственным проявлениям — гораздо более чувствительна, чем те, кого вы видели до нее. Для успешного эксперимента атмосфера должна быть проникнута добротой и благожелательностью. Попробуйте настроиться на положительные эмоции.
Капитан Гуслин кашлянул. Ульянов закурил. На лице профессионального разведчика Артемовича появилась неестественная улыбка.
Данилов взял в руки микрофон, обмотанный синей изоляционной лентой.
— Я вас представлю, товарищ адмирал, а потом, надеюсь, вы скажете девочке несколько ободряющих слов.
Колинский, у которого было семеро внуков, вздохнул.
— Как хотите.
Данилов нажал кнопку микрофона.
— Ты готова, Тамара?
Голос девочки донесся из вмонтированного в потолок репродуктора:
— Да, доктор.
— У нас сегодня особенный гость, Тамарочка. Адмирал Иван Колинский, герой советского военно‑морского флота. Ему очень интересно увидеть твои достижения в биокоммуникации. А еще он хочет просто побеседовать с тобой. — Ученый почтительно вытянулся. — Товарищ адмирал, разрешите представить вам Тамару Сахвадзе.
Колинский взял микрофон и подмигнул девочке.
— Не волнуйся, девонька. Пускай доктор Данилов волнуется.
Девочка улыбнулась. У нее были ослепительно белые зубы.
— Тебе сколько лет, Тамара?
— Одиннадцать, товарищ адмирал.
Огромные темные глаза, губы как лепестки роз.
— Имя у тебя красивое, грузинское. Ты где живешь?
— Я живу в Сочи… То есть жила, пока меня не нашли и не привезли сюда работать и учиться. Сочи находится на Черном море.
Ах, да, она из того древнего народа, о красоте и колдовских чарах которого ходят легенды.
— Я хорошо знаю Сочи, красивейший город. У меня там дача. В Сочи теперь весна, все цветет, птицы поют на пальмах. Жаль, что мы с тобой не там, а в холодном Ленинграде!
Эх, и правда, хорошо бы сейчас туда! Походил бы на байдарке, посидел у моря, попил хорошего грузинского вина, погрел старые косточки на солнце! Юные красавицы (твои сестры, Тамара) сновали бы мимо, высокие, длинноногие, с черными горящими глазами, а я бы глядел им вслед и вспоминал старые проказы. Или со скуки придумал бы, как свалить Горшкова — ох уж этот хрен на колесах! И заодно прожектера из КГБ Андропова — помешался, понимаешь, на своем биоэнергетическом фарсе, будто нельзя обойтись низкочастотным передатчиком, как американцы. Психическое оружие! Ну до чего ж мы, русские, суеверны, несмотря на все наши научные и культурные достижения! Может, привлечем к делу Бабу Ягу с ее избушкой на курьих ножках?
Девочка громко рассмеялась.
— Какой же вы глупый, товарищ адмирал!
Научный сотрудник Любезная заметно напряглась.
— Ребенок перенервничал, — оправдывался Данилов. — Извините Тамару за невольную грубость. Может быть, приступим?
Колинский, прищурясь, посмотрел на Тамару.
— Но мы еще не закончили беседу. Скажи мне, девонька, а какой такой у тебя талант, что тобой ученые заинтересовались?
— Я читаю мысли. На расстоянии… Иногда.
— И мои прочесть можешь? — вкрадчиво спросил адмирал.
Тамара испугалась.
— Нет!
— Товарищ адмирал, — взмолился Данилов, — очень важно, чтобы девочка была спокойна! Лучше бы нам уже начать…
— Добро. — Колинский оставил микрофон.
Данилов сделал знак своей сотруднице. Женщина взяла девочку за руку и повела ее в обшитую медными пластинами кабину, помещенную в центре испытательной камеры. Внутри стоял простой деревянный табурет.
— Это заграждение называется клетка Фарадея, — объяснил Данилов. — Она защищена от всевозможных форм электромагнитного излучения. Мы установили, что лучше всего Тамара работает, когда излучение ее ума не связано с потоками электромагнитного спектра. Биоэнергетический гало‑эффект, который мы вам продемонстрировали в самом начале, очевидно, является побочным, а не основным продуктом жизнедеятельности.
Колинский сделал нетерпеливый жест. Тамара села и сложила руки на коленях. Доктор Любезная вышла и через минуту присоединилась к зрителям.
— Все готово, — доложила она. — Тамара чувствует себя вполне уверенно.
Данилов взял со стола второй микрофон. Его обмотка была ярко‑алой. Включив его, он проговорил:
— Данилов на связи. Доложите готовность.
Мужской голос отозвался сквозь помехи:
— Научно‑исследовательское судно «Пигалица» ждет ваших указаний.
— Сообщите ваши приблизительные координаты.
— Мы в девяти километрах к западу от Кронштадта.
— Водолазы готовы?
— Младший лейтенант Назимов и польский юноша находятся на глубине девяносто метров и ждут биоэнергетических сигналов.
— Охренеть можно! — воскликнул капитан Ульянов.
Данилов резко хлопнул в ладоши.
— Пожалуйста, воздержитесь от посторонних замечаний и настройтесь на самый миролюбивый лад!
Капитан Гуслин хмыкнул.
— Внимание, «Пигалица», приготовиться к приему. — Данилов отставил микрофон с алой обмоткой.
— Сплошные сюрпризы, доктор Данилов, — пробормотал адмирал.
— Эксперименты до сих пор проводились с успехом, — напряженным голосом отозвался ученый. — На что мы надеемся и впредь… при надлежащих условиях. — Он зыркнул на адъютантов и ГРУшника.
Колинский погрозил троице кулаком.
— Эй, вы, минетчики, чтоб я вас больше не слышал!
Ученый шумно выдохнул и пустился в объяснения:
— Девочку Тамару мы называем индуктором. Она — самый талантливый телепатический передатчик из всех, какие мы знаем. А реципиент, или приемник, семнадцатилетний поляк по имени Ежи Гаврыс, еще один одаренный биоэнергетик. На нем водолазный скафандр. Из аппаратуры у него только ручка и специальная дощечка для подводных записей. Его спутник, младший лейтенант Назимов, будет предъявлять сделанные им записи считывающему устройству. А радист на судне переправит данные нам для передачи по комнатному громкоговорителю.
— Понятно, — сказал Колинский. — А что за данные?
Данилов гордо вскинул голову.
— По вашему выбору.
Адъютанты вновь не сдержали удивленных возгласов.
— Для начала я рекомендую выбирать простые формы — звезды, круги, квадраты. Потом рисунки, потом несколько слов. Вот бумага и ручка. Изобразив что‑либо на листке, покажите его Тамаре, и она передаст послание.
Колинский поджал губы и склонился над листком. Он нарисовал пятиконечную звезду, поднял лист и улыбнулся Тамаре.
Девочка пристально вгляделась в рисунок.
— Звезда, — поступил сигнал с «Пигалицы».
Адмирал нарисовал стрелу.
— Стрела, — передал далекий радист.
Адмирал довольно неуклюже изобразил кошку.
— Корова, — доложили из репродуктора.
Все в зале засмеялись. Колинский пожал плечами и нарисовал круг с отходящими от него лучами.
— Солнце.
Адмирал весело помахал Тамаре. Она улыбнулась и помахала в ответ. Он написал семь букв кириллицы — слово фамильярного русского приветствия и поднял листок. Девочка некоторое время сосредоточенно смотрела на лист.
Диктор откашлялся и проговорил из репродуктора:
— Мы получили от младшего лейтенанта Назимова буквы: «з», «д», «о», «р», «о», неразборчиво, «о».
Данилов взял красный микрофон.
— Внимание, «Пигалица»! — И повернулся к Колинскому. — Не забывайте, наш реципиент — поляк. Ему трудно читать послания, написанные нашим шрифтом. Прошу вас, старайтесь выбирать простые слова. — Он настроил далекое судно на прием следующего сигнала.
Колинский вывел печатными буквами: «Тамара шлет привет». Слова буква за буквой вернулись к нему из репродуктора.
Адмирал, сияя, повернулся к ученым.
— Разрешите вас поздравить, доктор Данилов, доктор Любезная. Блестящие сдвиги!
Надо же, Андропов‑то оказался прав. У них был один шанс из миллиона, и вот теперь ему, Колинскому, придется сожрать порцию дерьма. Если способностям Тамары обучить других, то советский флот можно будет оснастить собственным низкочастотным передатчиком. Пущай американцы передают свои послания подводным лодкам глубинного погружения на длинных волнах — надежная система, но очень замедленная, слово из трех букв полчаса передавать надо. А Советский Союз будет связываться со своими подлодками с помощью телепатии в один момент! Что же касается психического оружия КГБ, тут еще бабушка надвое сказала…
— Вы очень добры, товарищ адмирал! — захлебывался от восторга Данилов. — Надеюсь, ваши похвалы распространяются и на маленькую Тамару, и на Ежи, ведь они так хорошо поработали. Быть может, вы сами им об этом скажете?
— Сперва проверим еще одно послание, — сказал Колинский.
Он написал что‑то на листке и показал его Тамаре. Прелестное личико выглядывало из‑за медной сетки и светилось такой радостью, оттого что все прошло хорошо, что она сумела себя показать.
Затем она прочла: ОГНЕВЫЕ РАКЕТЫ.
И застыла. Темные глаза точно у затравленной лани.
Адмирал Колинский настойчиво постучал пальцем по листку.
Все ждали.
Наконец Данилов проговорил в алый микрофон:
— Внимание, «Пигалица»! У вас есть сообщение?
— Сообщений нет, — отозвался репродуктор.
Колинский без выражения смотрел на девочку. Вот, значит, ты какая, Тамара? Что ж, едва ли тебя можно винить. Ты почти и не жила, настоящая цель твоей работы даже не приходила тебе в голову. Сейчас ты возмущена и растеряна. Шарахаешься от подлости взрослых. А когда‑нибудь станешь считать эту подлость своим моральным долгом. Долгом истинного патриота.
— Сообщений нет, — повторил репродуктор.
Вид у Данилова был виноватый.
— Видимо, девочка утомлена. Или чувствительность Ежи временно ослабела…
— Сообщений нет, — твердил репродуктор.
— Пойду поговорю с ней, — предложила доктор Любезная.
— Не надо, не трудитесь, — сказал Колинский. — На сегодня я видел вполне достаточно. Будьте уверены, я позабочусь о том, чтобы ваши исследования надлежащим образом субсидировались, и дам о них самый лестный отзыв в докладе Министерству обороны.
Адмирал поднялся, разорвал последний лист и высыпал клочки из пригоршни на стол. Затем кивнул адъютантам и вышел, махнув на прощанье сидящей неподвижно маленькой девочке.
Данилов и Любезная переглянулись.
— Будь она чуть поменьше, — сказала женщина, — возможно, игра бы и получилась.
— Со временем она станет прислушиваться к соображениям высшего порядка, — отозвался Данилов и взял алый микрофон. — Внимание, «Пигалица»! Эксперимент окончен. Всем спасибо за работу.
— Есть сообщение, — раздался голос из репродуктора.
Данилов чуть не выронил микрофон.
— Какое?
Усиленный микрофоном голос звучал металлически резко:
— Еще один набор букв. «Н», «е», «т».
— Нет? — хором переспросили Данилов и Любезная.
Сидящая в клетке Фарадея Тамара Сахвадзе посмотрела на них и медленно кивнула.

14

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Почти три года по вечерам каждый вторник, четверг и воскресенье я приходил к Дону и Солнышку. А она приносила в гостиную маленького Дени — на занятия, которые мы называли «головными уроками».
Поначалу Дон работал вместе со мной, но не находил общего языка с детским сознанием, и его попытки телепатического общения больше напоминали дрессировку щенка: На, малыш, служи! Он не мог себе отказать в том, чтобы подразнить ребенка; обучение представлялось ему чем‑то вроде забавы, а собственного сына он воспринимал не иначе как живую игрушку. Если Дени делал успехи, он не скупился на похвалы, но в основном это была долгая и утомительная тренировка. Дону недоставало терпения, он пытался давить на мальчика, и, как правило, все кончалось ревом; временами же Дени замыкался в себе, переставал реагировать и на родительские нагоняи, и на издевки.
Как я и ожидал, брата хватило на две‑три недели. Даже уговоры Солнышка не заставили его принять мало‑мальски заинтересованное участие в учебном процессе. Он утыкался в телевизор и во время рекламных пауз оборачивался к нам с видом насмешливого превосходства. Оно бы и ничего, но дети совершенно не умеют быть тактичными. Маленький Дени слишком явно предпочитал меня отцу. Уязвленное самолюбие моего брата выражалось в потоке таких враждебных эмоций, что это могло привести лишь к одному: чувствительный ребенок в конце концов навсегда закроет доступ в свой ум не только ему, но и мне. Я не мог не высказать Дону своих опасений, хотя и предвидел его бурную реакцию. К моему удивлению, он примирительно отозвался:
— Что ты хочешь? Воспитание детей — не моя стихия.
И добавил, что теперь после ужина будет ходить к «Синему быку» и оставлять меня наедине с женой и сыном.
Позже я узнал, что некий завсегдатай таверны по имени Тед Ковальский как‑то прошелся по поводу столь необычного семейного уклада. Дон уложил его на месте коротким апперкотом и обратился к притихшим посетителям «Быка» с небольшой речью:
— Мой башковитый братец пишет книгу о поведении маленьких детей. И мы отдали ему нашего пацана в качестве морской свинки. Роги ставит на нем опыты со всякими кубиками, бусинками, картинками и тому подобной мурой, а Солнышко ему помогает. Он и меня чуть не втравил, но, по мне, лучше посуду мыть. Вот почему я тут, а мой брат, моя жена и сын дома. У кого‑нибудь, кроме покойного Ковальского, есть возражения?
Возражений ни в тот момент, ни впредь ни у кого не возникло.
Дон стал проводить в «Синем быке» все вечера подряд, независимо от «головных уроков». Солнышко мучилась, но ни разу его не упрекнула. В дни занятий она старалась приготовить на ужин что‑нибудь повкуснее, видимо надеясь уговорить Дона остаться и посмотреть, чему научился Дени. Он, как правило, отказывался, и она нежно целовала его перед уходом. А когда через несколько часов возвращался — уже изрядно навеселе, — так же нежно целовала, встречая на пороге. Тем временем его сын делал выдающиеся успехи.
На семейных сборищах Дон всем и каждому хвастался своим гениальным детищем. Дени, помня мои уроки, старался не слишком себя показывать: способный ребенок, не более того. Вслух он заговорил в год и месяц, а три месяца спустя уже болтал как заведенный. Ходить научился в год, и в том, что касается физического развития, был почти нормален. Внешностью он пошел в мать — та же бледность, те же голубые глаза, но ни тени ее красоты. На вид он не производил впечатления здорового мальчика, однако я не помню, чтобы он когда‑нибудь болел. По натуре был застенчив, замкнут (полная противоположность Дона), но по интеллекту с ним, пожалуй, не сравнится никто из Ремилардов, даже Марк и Джек. Историки Содружества склонны считать его слабым и нерешительным, а кое‑кто даже утверждает, что без психологического стимула, каким стала его жена Люсиль Картье, Дени так и не завершил бы свой грандиозный труд. Чем я могу опровергнуть подобные заявления? Лишь несколькими штрихами к портрету Дени в младенчестве. С каким спокойствием и стойкостью преодолевал он выпадающие на долю каждого ребенка эмоциональные испытания! Причем по большей части в одиночку, ведь мне довелось ему помогать лишь в первые годы, а в более позднем детстве и отрочестве судьбе угодно было нас разлучить.
Впрочем, нельзя приуменьшать роль Солнышка. Дени выучился читать, когда ему еще двух лет не было, и при всех материальных затруднениях молодой семьи Солнышко выкраивала деньги, чтобы покупать ему книги и даже энциклопедию. Поскольку мальчик был жаден до впечатлений, она возила его по всему Берлину — летом в прогулочной коляске, зимой — на санках. Позже, когда им удалось купить машину, стала вывозить за город. Правда, эти вылазки продолжались недолго: цены на газолин, шаткое финансовое положение Дона и растущая семья оставляли ей для этого все меньше времени и возможностей.
Метапсихическое образование Дени полностью легло на меня. Я упорно, хоть и неумело, работал над его экстрасенсорикой и ничуть не удивился, когда он меня превзошел и стал пытаться передать мне самостоятельно приобретенные ясновидческие навыки. В умении ставить защитные экраны вскоре ни я, ни Дон не могли с ним тягаться. А вот принуждение не было сильной стороной Дени. Да и психокинез его, кажется, не слишком интересовал: к нему он обращался, лишь когда маленькие пальчики не могли удержать какой‑либо инструмент или слишком толстую книгу. Странно было видеть ребенка, который еще палец не перестал сосать, а уже расположил перед собой на весу том Всемирной энциклопедии и штудирует его, или, скажем, сидит в мокрых штанах и ковыряется в транзисторном приемнике, а облако микроэлементов и горячий паяльник для удобства витают у него под рукой.
Впереди нас ожидали еще и не такие сюрпризы.
Однажды в феврале 1970 года Дон вернулся из «Быка» на удивление рано. Он был не пьянее обычного, но как‑то подозрительно весел. Сказал, что у него для меня сюрприз, и велел нам сидеть в гостиной и не высовываться, а сам прошел в кухню и плотно затворил за собой дверь.
Дени углубился в только что купленное мною пособие по дифференциальному исчислению (у меня была мысль изучить его с ним вместе). Солнышко вязала. По Школьной улице и вдоль всей долины Андроскоггина гулял свирепый ветер, укрепляя старые сугробы, так что они становились похожи на груды грязного полистирола. У меня мороз подирал по коже при одной мысли о дороге домой.
Дон вышел в гостиную уже без пальто, с чашкой дымящегося какао в руках. Ухмыляясь, подал ее мне.
— Выпей, Роги, mon vieux note 28, это самое оно, чтоб согреться в такую сволочную стужу.
Варить какао было так же свойственно моему брату, как мне — танцевать чечетку на стойке «Синего быка». Я попытался прощупать его ум, но барьеры были, как всегда, на месте. Что это с ним?
Дени оторвался от своих дифференциальных уравнений. Озадаченно посмотрел на отца, потом на мать.
— Нет! — Солнышко сорвалась со стула и выбила чашку из руки Дона.
По стене растеклось уродливое коричневое пятно.
Я остолбенел.
— Дядя Роги, а что, от диэтиламиновой кислоты какао вкусней? — удивленно спросил меня Дени.
Дон захохотал. Солнышко посмотрела на него так, будто готова была растерзать. Ошарашенный выходкой жены, он непроизвольно опустил защитный экран, и я отчетливо увидел, какую шутку он собирался со мной сыграть. А маленькому Дени не составило труда проникнуть за барьер и, как на светящейся вывеске, прочитать записанное на отцовской подкорке название наркотика.
Но откуда узнала Солнышко?
Дон, видимо, тоже об этом подумал, потому что в его смехе я уловил растерянность.
— Да ладно вам, шуток не понимаете? Нынче в «Быка» зашел один хиппи и стал всем предлагать эту дрянь. Мы сперва хотели вышибить его под зад коленом, но я вдруг вспомнил болтовню моего братца о подсознательных инстинктах и подумал: чего зря языком чесать, пора проверить на практике. Как думаешь, Роги?
— Так ты решил подмешать мне ЛСД и посмотреть на мою реакцию?
Пьяная ухмылка сменилась гримасой лютой ненависти.
— Одному тебе, значит, можно опыты ставить? Теперь моя очередь.
Солнышко дернула его за руку.
— Ты пьян! Сам не знаешь, что несешь!
Он отшвырнул ее, как котенка, и шагнул ко мне, сжав кулаки. Дени бросил книгу и забился в угол.
— Я знаю, что несу! — рявкнул Дон. — Мне надоели твои паскудные головные игры, понял? Ты умудрился настроить против меня родного сына! А моя жена… моя жена… — Он осекся, обратил к ней мутный взгляд и мало‑помалу осмыслил происходящее. — А все ты! — напустился он на Солнышко и, тут же забыв про гнев, озадаченно почесал в затылке. — Но откуда ты узнала?
Она вскинула голову.
— Дени сначала меня спросил про ЛСД. Я тоже учусь телепатии. Мы хотели сделать тебе и Роги сюрприз.
Я ушам своим не поверил. Ни в одной из моих книг не говорилось о том, что ум способен осуществлять психологическую коррекцию, что он может обучать других (в педагогике и психиатрии Содружества это азы, но тогда мне такое и в голову не приходило).
Правда, Солнышко?!  — мысленно выкрикнул я.
Она не ответила.
— Мама умеет разговаривать только со мной, — вмешался Дени. — Тебя и папу она не слышит. У вас обоих сил не хватает.
Дон потрясенно взглянул на испуганного сосунка, едва вылезшего из пеленок.
— Это у меня сил не хватает?! — взревел он и двинулся к сыну, чтобы вытащить его за шиворот из угла и задать трепку.
Солнышко почувствовала, а я прочел это намерение в мыслях Дона. Мы кинулись ему наперерез, но Дени остановил нас взмахом руки и гордо выпрямился перед отцом.
— Папа не тронет меня. — Ростом он едва доходил Дону до колена. — Ты никогда меня не тронешь, папа.
В его словах отсутствовала вопросительная интонация. Взгляд голубых глаз был тверже стали.
— Нет, — сказал Дон. — Никогда.
Мы с Солнышком одновременно перевели дух. Она наклонилась и взяла Дени на руки.
Дон обернулся ко мне. Он двигался как в трансе или на грани паралича. Но экран поставил на место. Я понятия не имел, какое послание, какой принудительный импульс передал ему Дени, но был уверен, что отныне Дон и впрямь пальцем его тронуть не посмеет. На меня это, разумеется, не распространялось.
— Думаю, Роги, тебе не стоит больше себя утруждать.
— Да, наверное, — откликнулся я.
Ребенок потянулся ко мне с утешением. В те дни я не ведал о скрытом модуле телепатической речи, но почему‑то сразу понял: кроме меня, никто не слышит Дени.
Мы найдем способ продолжить наши занятия. 
— Совсем ребенка разбаловали. К тому же у Солнышка скоро не будет времени на ваши забавы. Она сказала тебе, что опять в положении?
Солнышко крепко прижала к себе сына; в глазах у нее стояли слезы. Она ничего мне не говорила, а я не обратил внимания на то, что она вяжет.
— Поздравляю, — бесцветным голосом произнес я.
Дон дал мне пальто. Его губы вызывающе кривились, а мысли были скрыты за непроницаемым барьером.
— Теперь я сам займусь воспитанием, — заявил он.

15

Эдинбург, Шотландия, Земля
28 января 1972 года 
Когда напряжение становилось совсем уж невыносимым, он забирался высоко в горы. Вот и теперь карабкался все выше, цепляясь обмороженными пальцами за скользкие камни и скрюченные стебли.
ЭГЕЙ! 
Здесь, в этой каменной стране он полностью изолирован от мира простых смертных. Грязными промокшими снегоступами натер себе мозоли на пятках, что добавило новые ноты к желанной симфонии боли.
ЭЙ, ВЫ, ТАМ! 
Сердце бьется где‑то в горле резкими толчками. Ледяной ветер пронизывает узкое ущелье под названием Сушеная Треска и превращает в сосульки уши, щеки, нос, подбородок.
ЭЙ, КТО‑НИБУДЬ! СЛЫШИТЕ? 
Он карабкается вверх, точно гонимый демонами, и не глядит вниз на море городских огней, на лучистые потоки машин, грязные сточные воды, шпили церквей, руины старинных замков и мрачные стены университета.
ЭГЕ‑ГЕ‑ГЕЙ! 
В корпусе, стоящем прямо на берегу реки Плезанс, — его лаборатория. Называется она слишком громко: Отделение парапсихологии при психологическом факультете Эдинбургского университета. А на деле унылая комната под самой крышей, разгороженная на отсеки для проведения бесконечных бессмысленных опытов. Возглавляет лабораторию всемирно известный психолог, профессор Грэхем Финлей Данлоп, но в штате у него только два аспиранта — Уильям Эрскин и Нигель Вайнштейн — да он, Джеймс Сомерлед Макгрегор, уроженец острова Айлей в составе Гебридских островов, двадцатилетний лоботряс, волею судеб и своего необыкновенного дара получившего стипендию в одном из самых знаменитых британских университетов, а ныне проклинающий и то и другое.
ЭЙ, ВЫ, ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ! ЧТО НОВЕНЬКОГО? ЭТО Я, УМНИК ДЖЕЙМИ! 
Ползи и смейся над нелепостью своего существования. Карабкайся над прокопченным зимним городом к хмурому закатному небу. Сумерки все сгущаются. Кости ломит. Подъем крутой и опасный. Но ты ползи по заледенелым скалам, насквозь продуваемым ветрами. Доберись наконец до того древнего утеса, что высится над здешними горами, словно часовой, притягивая взоры туристов, мечтателей и безнадежно влюбленных. А после до самого Артурова Трона!
Ураганный ветер с Северного моря едва не разметал его на клочки. Он распластался на животе, прикрыл голову руками, пытаясь успокоить дыхание, с хрипом вырывающееся из глотки, замедлить бешеный ритм сердца. Облизал потрескавшиеся губы и почувствовал соль слез, которые навернулись от ветра, и вкус шерсти толстого свитера. Вкус моря и овечьей шерсти, запах мокрого холодного камня и вереска! Азарт подъема, боль, счастье и… Надо же, его снова разбирает смех, как бывало в детстве, когда ему еще нравилось демонстрировать ученым свои силы. Да, вот сейчас он это повторит!
А ведь думал, больше не выйдет. Сколько они с ним бились в проклятой лаборатории — все впустую.
И вот оно пришло опять, это чувство отделения души от тела.
Я — ВНЕ! 
Ух ты, здорово! Паришь и видишь внизу себя, свою пустую оболочку. Он полетел на запад, над Глазго и устьем Клайда, над Арраном, и Кинтайром, и крошечной Гигой, над морем — домой. На Айлей, к родным пенатам. Летел, как чайка, глядя на волны, разбивающиеся об отроги Тон‑Мора. Вот спускаются по склону овцы, где‑то лает собака. В бухте, среди развалин старой фермы укрылось стадо косматых рыжих лонгхорнов. В его уютном домике светятся окна, из трубы тянется дымок. Скоро ужин. Бабушка режет пирог, а мама раскладывает по тарелкам ароматную треску и жареную картошку. Входят дед, отец и Колин, усталые, голодные, разрумянившиеся с мороза.
При виде родных лиц сердце наполнилось радостью, боль улетучилась. Он почувствовал милую, хорошо знакомую ауру.
Бабушка подняла глаза от требухи (в пятницу вечером она всегда готовила этот любимый семейный деликатес).
Джейми, мальчик мой золотой! Куда ты запропал? Ну, как тебе там живется? 
Ох, ба, мне здесь так плохо, что я, наверное, скоро умру! 
Еще чего удумал! 
Правда, ба, они все дураки, а профессор Данлоп самый из них главный. И ставит, и ставит свои опыты, как будто мой дар еще надо кому‑то доказывать, а я устал, так надоело, студенты на меня косятся из‑за этой стипендии и потому что у них ни у кого своей темы нет. И мало того, мой ум все время играет со мной всякие шутки, когда откликается, когда нет, да и что в нем толку, я же не могу им зарабатывать на жизнь, другой бы на моем месте в букмекеры пошел, шантажом бы занялся или шпионажем, а мне совестно, хотя знаешь, ба, кажется, я не хочу быть психологом, не хочу изучать эти силы, ей‑богу, сыт по горло их опытами, ладно бы, только меня мучили, но они и обычных людей в покое не могут оставить, все талдычат об «экстраслучайностях», об «отсутствии психоэффекта», мол, результат, хоть и отрицательный, все равно результат, и пытаются подогнать под умственные силы какую‑нибудь физическую теорию, но все мимо, вот они и пишут свои бумажки, и делают умные лица, хотя не хуже меня понимают, что это ничего не даст, знаешь, ба, хочется бросить все к чертовой матери и стать фокусником или ясновидцем, выступать на телевидении, зашибать большие деньги, как Ури Джеллер или Удивительный Крескин… 
Джейми, неблагодарный поросенок, тебе силы не для наживы дадены, а чтоб людям жилось лучше, и ежели профессор не может из них науку сотворить, стало быть, это должен сделать ты, умник. Макгрегор! 
Да пойми, ба, на это деньги нужны! Видела бы ты, в какой дыре они ставят свои опыты. Будь мы в Америке, тогда другое дело, там одни богачи живут, а тут что? Двое нищих аспирантов, им на бутерброды с сыром да на пиво и. то не хватает, я‑то, конечно, не голодаю, нас в университетской столовой хорошо кормят, но… 
Ну вот и возвращайся, поужинай, да и нам за стол пора. Хватит ныть, делай, что тебе велят, и учись прилежно — не позорь нас. А уж коли не выйдет ничего с опытами, тогда валяй — дурачь по телевизору всяких остолопов да набивай себе карманы. 
Ох, ба! 
Ох, Джейми! Лети скорей назад. А то, поди, застыл совсем на горе‑то. Да и друг ищет тебя — с ног сбился… 
Он открыл глаза. И вправду, окоченел на этом Артуровом Троне. Восточный ветер завывает по‑прежнему и колет все тело ледяными иглами. Он выпрямился, засунул голые руки в карманы теплой куртки, потопал ногами.
Темно; слезать придется другим путем: западный склон слишком крут, ни одной тропы. Огни Эдинбурга потускнели, промозглый туман поднимается от устья и обволакивает город. А от подножия более отлогого склона по Аллее Королевы почти три километра до ворот парка. Ну да, видно, ничего не поделаешь.
Он спускался почти бегом, стараясь разогреться и утешая себя мыслью, что воспаление легких теперь лечат антибиотиками…
— Джейми! — послышался окрик снизу.
Бабушка сказала, что его разыскивает друг… Как странно, никто ведь не знает, где он. Но впереди подпрыгивает янтарный луч фонарика.
— Эй! Я здесь!
От знакомого неуклюжего силуэта исходят волны облегчения вперемежку с ворчливым бормотаньем.
— Нигель! — радостно воскликнул Джейми. — Как ты меня вычислил?.. Ах, да, я совсем забыл про магнитное излучение горы!
— Идиот! Бежим скорей к машине, пока ты в снеговика не превратился! — Нигель сорвал с себя толстый полосатый шарф, намотал на шею Джейми. — Пошел ты к черту со своим магнетизмом! Между прочим, Данлоп кипятком писал, когда Уилли доложил ему, что ты удрал с послеобеденного сеанса. Осел чертов! Мы мордовались, как бобики, готовили опыт, физиков притащили с их магнетометром, а теперь из‑за твоих вывертов все псу под хвост!
— Прости, Нигель.
Они вышли на аллею. Гору поглотила темнота. Справа, на южной окраине парка, едва виднелась в тумане стоянка машин.
— Ты в самом деле за меня беспокоился?
— Да ведь ты шею мог себе свернуть! — проворчал аспирант. — Где мы еще найдем такой экземпляр? Тогда хрен субсидию выбьешь!
В грубоватых интонациях сквозил неподдельный страх: Поди знай, что втемяшилось в башку этому сопливому кельту? Какого черта его понесло среди зимы на обледенелый утес? 
— Да нет, ничего такого у меня и в мыслях не было, — разуверил его Джейми (Впрочем, спасибо за твою заботу.)  — Просто я очень устал после утреннего сеанса, к тому же опыты все равно неудачны. Я вам с Эрскином постоянно твержу, что бесконечное повторение ничего не даст. Я впустую расходую силы и теряю мотивацию. Вы думаете, меня можно включить в сеть и запрячь, как ломовую лошадь, а я, к вашему сведению, не компьютер.
Вайнштейн уныло вздохнул.
— Доктор Данлоп наверняка скажет, что у тебя депрессия, а по‑моему, это просто детские капризы.
— Моя бабушка то же самое говорит, — усмехнулся Джейми.
Они с трудом отыскали побитый «хиллмен» Вайнштейна и забрались внутрь. Опоясывающая парк Аллея Королевы была пуста. Свет фар никак не мог пробиться сквозь золотистую вату, укутавшую весь мир. Нигель выругался сквозь зубы и погасил свет. Ориентируясь на светофоры, он двигался чуть быстрее скорости пешехода.
— Ваши опыты не более чем потеря времени, — повторил Джейми. — Я взглядом перемещаю по столу соломинки для коктейля, а прибор измеряет колебания магнитного поля у меня над головой — смех, да и только! Малейшее смещение иглы регистрируется для потомков… А им, помяни мое слово, на это будет начхать.
— Мы накапливаем парапсихологические данные.
Джейми выпучил на него глаза.
— И сколько нужно данных? На кой ляд вам эти магнитные замеры, когда у вас до сих пор нет даже приблизительной идеи насчет природы умственной энергии! Какие силы порождают психокинез, как передаются телепатические послания, какой механизм позволяет мне перемещаться вне моего тела?.. Пока нет научной теории, ни на один из этих вопросов вы ответа не получите.
— А из чего она рождается — теория? Из накопленных данных. Дай срок, создадим обоснованную концепцию человеческого ума.
Джейми с наслаждением впитывал исходящее от печки тепло.
— Сверхъестественные силы существовали еще у пещерных людей. Почему австралийские бушмены, эскимосы, африканские ведьмы, индийские пожиратели огня могут их применять, а ученые не могут? Человек уже ступил на Луну, а перед тайнами его мозга наука до сих пор бессильна. Ей, видите ли, необходимы все новые подтверждения, что умственная энергия — не липа! Если уж говорить о концепции ума, то мы в двадцатом веке продвинулись не дальше, чем в шестнадцатом, когда мне подобных сжигали на костре… Ну скажи, почему нельзя использовать эти силы, вместо того чтоб до бесконечности перепроверять их?
Вайнштейн рассмеялся.
— Наука всегда оперировала тем, что поддается измерению. А парапсихологические свойства слишком эфемерны, поэтому на данном этапе мы только пытаемся их анализировать. К тому же, в отличие от астронавтики, парапсихологию никто не желает финансировать, иначе мы бы давно уже получили результат.
— Раньше я тоже так считал, — задумчиво отозвался Джейми, — но в последнее время мне все больше кажется, что отсутствие результата объясняется не этим. Основная посылка неверна — вот в чем дело.
— Глупости!
— Нет, Нигель, ты выслушай до конца! Теперь ученые во всем мире исследуют парапсихологические эффекты: Вон как русские ухватились за них. Не из чистого любопытства, конечно, а в надежде создать новое оружие. Но их прагматизму надо отдать должное. Именно потому, что русские так безоглядно верят, янки относятся к парапсихологии подозрительно. Однако и в Штатах ведутся серьезные разработки, даже Всеамериканская ассоциация развития наук приняла наконец парапсихологию в свое лоно. У нас на Британских островах ученые тоже носом землю роют. Большой вклад вносят голландцы, индийцы, финны, японцы, немцы. Словом, никто из тех, чье мнение стоит принимать в расчет, больше не выставляет нас на посмешище. Научные круги всех стран единодушно согласились, что мозговое излучение вполне реально. А практический результат двадцатилетних трудов равен нулю! Темные, необученные дикари до сих пор ищут воду рогатинками, факиры ступают по раскаленным угольям, шаманы лечат наложением рук, гадалки предсказывают судьбу, а ученые экспериментируют, анализируют — и никакого толку!
— И что ты предлагаешь? На всем поставить крест?
— Как по‑твоему, смогли бы мы чего‑нибудь добиться в астрономии, если б были слепыми, как кроты? Попробуй‑ка накопи научные данные о светилах, если даже не видишь их! Вот точно так же, на мой взгляд, обычные люди воспринимают экстрасенсорику. Задатки к этому есть у всех — ну, по крайней мере у большинства, но они так слабо выражены, что ими в общем‑то можно пренебречь. А такие самородки, как я, к примеру, совершенно не умеют управлять своими силами, и научить нас некому. Поэтому я уверен, сколько бы мы не анализировали умственные способности высшего порядка, наука не сдвинется с мертвой точки, пока не появятся настоящие операнты.
— Иными словами, пока человеческий мозг не выйдет на новую стадию развития?
— Вот именно. Испытания дадут результат, лишь когда люди смогут полностью контролировать свои сверхъестественные функции. Вот увидишь, Нигель, будущее подтвердит мою правоту! Я хоть и не совсем зрячий, но звезды мне до сих пор кажутся расплывчатыми пятнами. Сам посуди, откуда б ты знал, что вокруг Артурова Трона раскинулся город, если бы все время сидел в машине и пробирался сквозь туман? И коль скоро Эдинбург представал бы тебе в тумане, как бы ты предположил, что на свете есть другие города?
Они действительно вслепую двигались сквозь горчичную пелену, не видя ничего в двух шагах. Но неожиданно ветер прорвал ее, и они отчетливо разглядели поворот в конце аллеи. Оба с облегчением вздохнули, а Нигель заметил:
— Вот видишь? Прорывы иногда бывают. Так что ищи, Джейми. — Он снова включил фары и свернул на перекрестке.
— По‑твоему, мы должны блуждать в тумане, пока ветер не подует и не объявится человек с глазами‑радарами?
— Ай‑ай‑ай, как образно!
Джейми поглядел на старшего товарища и беззлобно усмехнулся.
— Вам, беднягам, еще повезло. У вас хотя бы я есть, не такой слепец, как остальные. Еж среди кротов!
Вайнштейн вздохнул.
— Подумать только, и на этом типе я построил свою диссертацию! Уж лучше было бы торговать одеждой в отцовском магазине.
— Нет, Нигель, я больше не буду ставить вам палки в колеса, — пообещал Джейми. — Только и ты, когда защитишься, не бросай меня. Будем экспериментировать по‑настоящему, а не заниматься мурой, какую навязывает нам Данлоп. Сегодня ты разыскал меня, хотя понятия не имел, где я. Мы оба понимаем, что это значит. Давай бросим забивать мозги статистикой и будем тренировать ясновидение… и мое, и твое. Давай покажем всему миру, что экстрасенсорика — вещь серьезная.
— Ах ты, прощелыга! Тебе нужна всего лишь моя жизнь, на меньшее ты не согласен! Ну, так и быть — бери! — Вайнштейн глянул сквозь ветровое стекло на неясные огни витрин. — А теперь давай‑ка потренируй свое ясновидение и поищи, где бы нам перекусить.

16

Ривер‑Форест, Иллинойс, Земля
9 июня 1973 года 
Альдо Камастра (Большой Эл) вышел на веранду из своего кабинета, хорошо охлажденного кондиционером, и окунулся в духоту летнего вечера. Играла музыка. Он улыбнулся: переговоры с партийными и профсоюзными боссами из Чикаго прошли на редкость гладко. Теперь можно пообщаться с гостями, показать, кто здесь хозяин, как того хотелось Бетти Каролине. Конечно, клан прежде всего, но все‑таки негоже огорчать жену в день серебряной свадьбы. Да и кое‑кого из присутствующих не мешает обласкать.
Карло и Ник терпеливо сидели на плетеных стульях в патио и, как обычно, держались начеку. Большой Эл приветливо кивнул им:
— Как вечеринка?
— Класс! — ответил Карло. — Джо Свиное Рыло притащил шлюху из кабаре Джонни Карсона. Потрясная деваха! Поет не хуже Шер, только у той еще и титьки что надо.
Эл рассмеялся, одернул шелковый кушак, потряс кистями так, что из‑под рукавов смокинга высунулись огромные золотые запонки.
— Розмари уже здесь?
— Переодевается. Фрэнки всего час как доставил ее из аэропорта, — сообщил Ник. — Рейс задержали.
Они двинулись по выложенной плитами аллее: Карло впереди, Эл посередине, Ник замыкающий. К бронзовым лампионам, освещавшим розарий позади особняка Альдо Камастры, нынче добавились гроздья японских фонариков, поэтому весь огромный сад был залит огнями. Под навесом, где стоял длинный стол с напитками, толпились гости. Другая толпа дергалась на площадке, окруженной маленькими столиками и напоминавшей открытое кабаре. Оркестр играл «Оставим позади прямую жизнь», и около сорока пар корчились под судорожный ритм, всячески избегая телесных контактов.
Большой Эл презрительно скривил губы:
— Ну и танцы! Трясутся, как эпилептики, каждый сам по себе.
Двое часовых, сторожащих вход в патио, почтительно приветствовали босса и расступились, давая возможность ему и телохранителям смешаться со сборищем приглашенных. Гости — кто повыше рангом: бизнесмены, политики, закулисные воротилы, гангстеры и их шикарные женщины — тут же потянулись к хозяину. Родственники и разный сброд торчали на заднем плане, потягивая напитки и раскланиваясь.
— Счастья вам, Эл!
— Mazel tov note 29, Эл, малыш!
— Прекрасный вечер, мистер Камастра!
— Шампанского, Эл?
— Мистер Камастра, помните, мы встречались в Спрингфилде, на последнем заседании…
Пожимая руки, отвечая на комплименты, он ловко пробирался сквозь толпу. Карло и Ник неотступно следовали за ним. Он поблагодарил за добросердечные пожелания чикагского олдермена, чмокнул в щеку свояченицу, вежливо поздоровался с пустоглазым банкиром, пообещал почтенному монсиньору значительное пожертвование в приходский фонд, поздравил прибывшего из Нью‑Йорка адвоката с очередным удачным маневром, позволившим главарю клана Монтедеро вырваться из сетей федерального правосудия.
Наконец очутился возле танцплощадки, и тут уж всех доброжелателей и прилипал как ветром сдуло. Поцеловал Бетти Каролину; она выглядела сногсшибательно в облегающем костюме, белом с серебряной отделкой, а ее волосы были высоко взбиты и напоминали торт безе. Рядом с ней стояла взрослая дочь Розмари; Эл стиснул ее в медвежьих объятиях.
— Рози, моя принцесса! Ну как галерея, процветает? А мы боялись, что ты не поспеешь на праздник из‑за этой задержки рейса…
— Эл, ты себе представить не можешь! — заверещала Бетти Каролина. — Розмари по телефону ничего не сказала — не хотела волновать, к тому же, когда самолет приземлился, инцидент уже был исчерпан, и все благодаря другу Рози, это удивительный парень, настоящий герой, он даже успокоил секретные службы, чтоб завтра не тащиться в полицию, когда пирату предъявят обвинение.
— Что?! — Слово прозвучало как негромкий взрыв. Большой Эл чуть отстранил смеющуюся дочь. — Твой самолет хотели угнать? Господи Иисусе!
— Да все в порядке, пап, никто не пострадал, и пирата схватили. Правда, я не знаю, что было бы, если б не Киран… Киран О'Коннор действительно мой большой друг.
Карло и Ник сдерживали напор толпы; оркестр исполнял свою коронную вещь «Иеремия был волом‑лягушкой». Розмари за руку подтащила к отцу стройного темноволосого человека. Возраст — около тридцати, чисто выбрит, старомодная короткая стрижка. Одет в сшитые на заказ джинсы и открытую тенниску, на шее золотая цепь — обычная летняя экипировка молодого поколения. Он улыбался немного скованно и был явно смущен восклицанием Розмари:
— Киран сделал его одной левой! Выбил автомат и уложил на месте приемом карате.
Большой Эл схватил Кирана О'Коннора за руку.
— Как мне вас благодарить, мистер О'Коннор?! Расскажите мне все подробно. Какой ужас, мою дочь едва не похитили! Бог мой, до чего дошла эта проклятая страна! Так вы друг Рози из Нью‑Йорка?.. Нет, пойдемте где‑нибудь сядем…
Оркестр на апокалипсической ноте завершил «Иеремию», и следом грянули фанфары. Гости зааплодировали.
— Эл! — вскричала Бетти Каролина. — Я велела дирижеру, как только ты выйдешь, объявить наш танец! А потом разрежем свадебный торт…
— Ле‑е‑ди и джентльмены! — раздался из усилителя торжественный голос. — Прошу внимания! В честь серебряного юбилея мистера и миссис Альдо Камастра мы исполняем…
В теплом вечернем воздухе поплыли звуки скрипки, выводившей любимый мотив Эла — вальс из «Крестного отца». Бетти Каролина потянула мужа за левую руку. А правая не выпускала локоть Кирана О'Коннора.
— Ну пойдем, дорогой!
Но Большой Эл не двинулся с места. Нижняя челюсть отвисла; взгляд прикован к глазам стоящего почти вплотную молодого человека. Губы Кирана шевелились, но гомон толпы и рев оркестра, подхватившего мелодию, заглушали его голос.
И все‑таки Эл расслышал каждое слово.
Мистер Камастра, я давно хотел познакомиться с таким человеком, как вы. Угон самолета был инсценирован. Что‑то вроде показательного выступления. Я сам пронес на борт автомат и заставил одного придурка сыграть роль пирата. Хотите узнать, как я это проделал?.. У меня много способностей, которые могли бы вам сгодиться. Если мы договоримся полюбовно, я все их представлю в ваше распоряжение. 
— Malocchio! note 30 — прошептал Большой Эл, и лоб его покрылся испариной. — Чур меня!
Он хотел кликнуть Карло и Ника, но укоризненный внутренний голос молодого ирландца остановил его.
Вам нечего бояться, мистер Камастра. Я не предлагаю ничего незаконного. Уверяю вас, вы только выиграете, если воспользуетесь моими услугами. 
— Эл, ну что же ты? — нетерпеливо звала его Бетти Каролина.
Голос звучит вполне дружелюбно. Тело, скованное мгновенным параличом, снова ожило, и только завораживающие глаза все не выпускают его. Колдун!
Еще секунда — и вы пойдете танцевать с вашей прелестной супругой, мистер Камастра. Я хочу, чтобы вы усвоили одно: причинить мне вред вам не удастся. Так что лучше будем друзьями. Такими же добрыми друзьями, какими уже стали я и Розмари. 
Большой Эл сам не заметил, как очутился на танцплощадке. Бетти Каролина положила ему руку на плечо, и они закружились под грустную мелодию вальса. Краем глаза он видел Розмари, стоящую рука об руку с молодым человеком, в чьей внешности не было ничего необычного. Но и на расстоянии Большой Эл чувствовал его гипноз.
После окончания юридического факультета в Гарварде я всесторонне изучил разветвленную деятельность организации, возглавляемой вами и вашими сицилийскими коллегами. К примеру, мне известны все детали совместной операции пяти кланов в Нью‑Йорке. Известно и то, что некий Джо Порке, или Поркаро из клана Фальконе, на днях подложит вам свинью. Но об этом после. А теперь танцуйте, мистер Камастра. Вечер удался на славу. 

17

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Несмотря на противодействие Дона, я не прерывал общения с Дени. Телепатическая речь мальчика развивалась с каждым годом, а моя собственная также значительно улучшилась благодаря нашим контактам (прежде нам с братом и в голову не приходило, что можно переговариваться на таком большом расстоянии).
Дени впитывал знания, точно одушевленный компьютер, и вскоре я понял, что мне уже нечему его учить. Правда, небольшое, но важное поле наставнической деятельности у меня оставалось, так как мой племянник совсем не разбирался в человеческих взаимоотношениях. Временами он казался мне маленьким гуманоидом, напичканным сведениями о Земле, ее науке, культуре, населении, но не вполне понимающим ее обычаи. Я поневоле вспоминал Странного Джона, которого точно так же озадачивали повадки нормальных людей. Нет, Дени, конечно, не был безжалостным отщепенцем, подобно запавшему мне в душу литературному персонажу, но мотивы человеческих поступков, и в особенности их иррационализм, нередко ставили его в тупик. Этот блестящий ум имел, на мой взгляд, одну ущербность: чрезмерное пристрастие к логике в сочетании с детским максимализмом. Я понимал, что было бы глупо формировать сознание Дени на основе этических или теологических постулатов; он должен создать для себя систему нравственных ценностей, наблюдая за поведением других, анализируя, оценивая добро и зло не только в социальном, но и в личностном плане. А проще говоря, обсуждая все это со мной.
Оглядываясь на свой педагогический опыт с высоты прожитых ста сорока лет, я говорю себе: хорошо, что я не осознавал взятой на себя ответственности, иначе никакой Призрак не заставил бы меня этим заниматься.
С рождением в 1970 году брата Виктора Дени смог вздохнуть свободнее. Второй сын был красавчик, точная копия отца; Дон с ним носился и мало‑помалу снял запрет на мое общение с Дени. Конечно, не обошлось тут без помощи Солнышка. Тут я снова стал проводить все свободное время с племянником. Местом встреч мы избрали старый дом на Второй улице, где по‑прежнему обитал престарелый дядюшка Луи с детьми Элом и Маржи, которые пока не обзавелись семьями.
Но через три года пришла пора отдавать Дени в школу, и тут разразился новый кризис. Я долго обивал пороги (пришлось даже прибегнуть к несильному принуждению) и наконец выбил для Дени частичную стипендию в Нортфилд‑Холле, престижном частном учебном заведении для особо одаренных детей. Однако Дон вдруг уперся. Я догадывался, что он на мели. Пристрастие к спиртному неизбежно отразилось на работе, и брата все время обходили с повышением жалованья. К тому же Солнышко была опять беременна — доктор Лаплант предсказывал двойню. При таких обстоятельствах даже неполная плата за обучение оказалась Дону не по силам, но он заявил, что дело не в этом, а в слишком либеральной и светской ориентации Нортфилда — дескать, это совсем не в духе традиций нашей семьи. В обсуждение Дон втянул всю родню. Мы разделились на два лагеря: те, кто хотел блага Дени (я, Солнышко, Эл и Марджи), и те, кто считал, что истинный католик, будь он хоть семи пядей во лбу, не может учиться в безбожной, левой школе для богатых сынков (Дон, дядюшка Луи и еще двадцать пять кузенов, дядьев, теток, их мужей и жен).
Напрасно я уверял их, что насчет религиозного воспитания Дени лично договорюсь с католической церковью Нортфилда. По глубокому убеждению Дона, раз церковно‑приходская школа в Берлине сгодилась для него самого, значит, сгодится и для его старшего сына. Тогда я вызвался взять на себя часть расходов, Дон решительно отверг мое предложение. Более того — сорвал мою последнюю попытку выбить для Дени полное обеспечение, самолично позвонив в Нортфилд. После его звонка директор школы умыл руки в деле «этих вздорных канюков».
Мнения Дени, разумеется, никто не спрашивал.
Устав от этой свары, я отправился на выходные в горы. Обычно, лазая по горам, я восстанавливаю душевное равновесие. (Теперь мне известно, что подобным образом поступают многие «мета». Должно быть, это чисто инстинктивное стремление подняться над стенами и другими преградами, что держат ум точно в тисках, стремление приблизиться к свету, к небу, где бренные заботы уходят, покрываются голубоватой дымкой. Нет, я и не думал молиться на горе — я не столь набожен и, скорее, стану вопить из глубин!) А к солнцу карабкаюсь, чтобы согреться, его энергия вливается в меня, пронзает каким‑то магическим жезлом, когда я стою на вершине; с гор я всегда спускаюсь другим человеком, и даже Земля, по которой ступаю, странным образом преображается.
В тот августовский день я забрался на Гусиный Глаз — гору высотой в тысячу сто семьдесят метров, висящую прямо на границе Нью‑Гемпшира и Мэна. Едва достиг вершины, послал телепатический привет моему Дени, дабы разделить с ним свой восторг. Уже два года он просился со мной в горы, но Солнышко говорила, что ему еще рано ходить в такие походы — слишком мал и хрупок. Я с неохотой соглашался и брал с собой Дени мысленно; он мне потом говорил, что это почти так же здорово.
Насытив его своими ощущениями, я спросил: Что делаешь? 
Пеку ТОРТ. Да, сам, под маминым присмотром, папы нет, смеяться некому, он пошел покупать себе подарок ко дню рождения, подвесной мотор для лодки, и Виктора взял с собой, а мы с мамой печем торт с сюрпризом, только папе не говори. 
Ох, совсем забыл, завтра же двенадцатое августа, мне двадцать восемь, как твоему папе. 
(Отчаяние.) И ТЕБЕ ТОРТ?! 
Смех. Ну, мне в походе только торта не хватало! Завтра на мою долю свечку зажжешь и пропоешь: «С днем рожденья тебя». 
Ой, надо торт вынимать! Пока, дядя Роги! 
Пока, Дени, вечером поговорим. 
Он бросил меня и вернулся к своему кулинарному опусу, по‑видимому торопясь закончить его до прихода отца. Дон непременно поднял бы его на смех за такую «бабскую работу». А как типично для моего брата взять трехлетнего любимца Виктора и пойти покупать себе дорогой подарок! Нет, чтобы отложить деньги на образование Дени!
Я тихо выругался. Если б только плата за обучение в Нортфилде не была так чертовски высока! Если б великий штат Нью‑Гемпшир не вычеркнул из бюджета субсидии на обучение одаренных детей! Если б местная католическая школа не была так ортодоксальна! Сестра директора обещала подумать относительно специальных курсов для Дени, но осталась непреклонна в том, что его надо посадить в первый класс, как всех прочих шестилеток, «дабы привить ему общественные и трудовые навыки».
Дени уже знает гораздо больше меня, а каково было бы мне теперь сесть за парту с первоклашками! Боже правый!
Я буквально скатился с Гусиного Глаза и стал выбирать себе новый маршрут. Нынешняя вылазка в горы предполагалась как щадящая, успокаивающая, но перед лицом очередной подлости Дона и моего собственного бессилия гнев опять ударил мне в голову и захотелось измотать себя до предела. Я взглянул на часы. Еще нет и полудня. Солнце зайдет не раньше восьми. До темноты, если идти бодрым шагом, успею отмахать четырнадцать километров по крутым перевалам и заночую в знакомом альпийском приюте.
И я тронулся в путь.
Погода стояла на диво, хотя и было немного жарко. Я передохнул и освежился в небыстром ручье; потом меня отвлек резкий крик, похожий на вороний — прежде ворон был редкой птицей в Новой Англии, а теперь понемногу возвращается. Вспомнив прежнее пристрастие к наблюдению за повадками птиц, я пошел еще быстрее. К намеченному времени достиг горы Карло и двинулся вверх по шероховатому северному отрогу. Пейзаж мрачен, как в лабрадорской тундре, зато отсюда хорошо просматривались Гусиный Глаз и Успех. Я попробовал вызвать Дени, но ответа не получил. Видно, Дон вернулся домой, и ребенку пришлось срочно укрыться за умственным барьером, который он часто воздвигал против отцовских насмешек и придирок.
Черт бы тебя побрал, Дон! Зная, что не может и пальцем тронуть малыша, он еще больше усердствует в том, чтобы задеть его чувства. Интернат стал бы блестящим выходом: на девять месяцев в году убрать ребенка с глаз Дона, обеспечить ему свободу, общение с другими одаренными детьми и понимающими взрослыми — что может быть лучше! Теперь эта возможность рухнула, и я не видел иного способа решить проблему Дени, как сделать его метапсихический дар достоянием гласности.
Но все во мне противилось этому. Как только истина выйдет наружу, в него вцепятся парапсихологические лаборатории, станут рвать на части, вытягивать все жилы, третировать… Вот, недавно возник еще один центр парапсихологических исследований под эгидой ВВС США…
Нет. Должна быть какая‑то альтернатива!
Я лез вверх, обдумывая и отбрасывая один план за другим. Выкрасть Дени. Подсыпать в виски Дону какого‑нибудь зелья и оказать на него принудительное воздействие. Открыть тайну Дени монахиням и заручиться их поддержкой. Сдурел совсем! Разве этим гусыням справиться с таким делом? Написать самому Раину. Губернатору штата Нью‑Гемпшир. Президенту Никсону. В «Нью‑Йорк тайме»!
Занятый мыслями о племяннике, я начал восхождение на гору Успех — так иронически именуется центральный пик невысокой гряды. Добраться до вершины не так уж трудно, только на пути попадаются болотистые трясины: один неверный шаг — и провалишься по колено в черную жижу. Раз оступившись, я мигом опомнился, но при этом чуть не ухнул вниз с обрыва, умудрился вывихнуть колено и по шею забрызгался липкой вонючей грязью.
Я выполз из болота, проклиная свою тупость и топографию родного штата, где трясины бывают даже на вершинах гор. Это следствие местного климата, когда влажные воздушные массы, нагоняемые ветрами, оседают на склонах невысоких гор. Летом над ними постоянно висят туманы, или моросит, или бушуют грозы, в то время как внизу тепло и сухо.
Проклиная странности здешнего климата, я сидел на валуне, менял штаны и носки и чувствовал, как западный ветер усиливается, а из‑за двух лысых вершин выползают черные тучи. Так вот почему на пути мне встретилось лишь несколько человек, причем все двигались в противоположном направлении, к ближайшему укрытию. Мне теперь до него часа четыре ходьбы — это нормальным шагом, а за сколько дохромаю со своим коленом, одному Богу ведомо.
И я на черепашьей скорости потащился вперед, высматривая по дороге место для привала, поскольку тучи грозно сгущались, кругом одни голые уступы да низкорослые деревца (даже посох вырезать не из чего). Облака уже скрыли солнце; ветер колыхал карликовую растительность в преддверье ураганного фронта. Небо на юго‑западе приобрело черно‑фиолетовый оттенок.
Я поскользнулся и пролетел несколько метров по размытому склону, боль в колене стала зверской. Упал я на бок и, к счастью, успел подложить под себя рюкзак. Закрыл глаза, прислушиваясь к острой боли и журчанью ручейка, протекавшего в нескольких метрах от меня. Уже явственно доносились раскаты грома и стук первых капель.
— Вот чертовщина! — процедил я сквозь зубы.
Что же делать‑то? Через какие‑нибудь минуты склон превратится в горный поток и грянет настоящая буря. Прикрываясь рюкзаком, я выломал несколько палок, чтоб наложить шину на вывихнутое колено. Закрепил как следует сустав и попытался сосредоточить на травме свою экстрасенсорику. Нет, ничего не выходит. Я слишком взвинчен, чтобы достичь необходимой концентрации усилий. Поэтому напялил зюйдвестку — единственную мою защиту от дождя, — взвалил на плечи рюкзак и продолжил неуклюжее восхождение.
Дождь полил вместе с небесным фейерверком. На таком открытом месте у меня всего две перспективы: либо пригвоздит молния, либо расшибусь в лепешку о скользкие гранитные скалы. В приют до темноты уж точно не поспею. Надо где‑нибудь схорониться и переждать, но сколько я ни копался в памяти, припоминая прошлогодний поход по этому маршруту, ничего похожего на укрытие в голову не приходило. Если же свернуть с тропы — как пить дать заблудишься.
Я тщетно буравил глазами завесу ливня в поисках хоть какой‑нибудь трещины или норы. Ясновидение отказало напрочь. То ли из‑за слепящих молний, то ли из‑за дикой ломоты в колене, то ли просто от полной растерянности. На всякий случай послал Дени призыв о помощи: возможно, высокочувствительный мозг мальчика сумеет отыскать укрытие там, где мои способности потерпели фиаско. Он не ответил. По‑видимому, телепатический оклик был слишком слаб и не смог пробиться через глыбы. Ну все, я погорел!
Alors — j'y suis, j'y reste! note 31 Если, конечно…
То, что случилось потом, кажется в ретроспекции пародией великого события, коему суждено было случиться сорок лет спустя. Прикованный к этой чертовой горе, я затравленно огляделся, поднял голову к небу и завыл:
— Призрак! Эй, Призрак! Вызволи меня из этого потопа!
Воцарилась кромешная тьма, то и дело нарушаемая сверканьем молний. Я вновь позвал Фамильного Призрака. Ветер ярился, колено причиняло адскую боль; несмотря на зюйдвестку, я весь промок, поскольку дождь сыпал не вниз, а как бы вверх по склону. Я бросил рюкзак и плюхнулся на мокрый камень, нелепо вытянув перевязанную ногу.
— Эй ты, сукин сын! Почему, когда ты нужен, тебя нет как нет?
Я здесь  , ответил он.
Что это — галлюцинация? Я так и подскочил на месте. Ветер внезапно стих, дождь прекратился, будто кто‑то завернул на небе кран. Вокруг меня распространялось матовое свечение, точно поглотившее вспышки молний — теперь они казались мне слабой пульсацией света в дугообразном ореоле.
— Призрак! — прошептал я.
A vos ordres note 32. 
— Неужто и вправду ты?
Бедняга! Ты разве не понял, что меня стоит только позвать. Даже если я сам не услышу, мне обязательно передадут. 
По‑французски и по‑английски я высказал ему все, что о нем думаю, а затем потребовал, чтобы он немедленно исцелил мое колено. Voilа! note 33 Боли как не бывало. Не помня себя от радости, я снова обратился к нему:
— А слабо тебе меня высушить?
Нет ничего проще. 
Пуф! Облака пара вырвались из рукавов зюйдвестки. Я стащил ее с себя и с удивлением обнаружил, что свитер, штаны и даже носки совершенно сухие.
— Черт побери! — восхитился я. — Теперь бы чайку с бренди.
Призрак отозвался с некоторой насмешкой:
По‑моему, ты уже исчерпал традиционные три желания. И чай, и бренди у тебя в рюкзаке. 
Я расхохотался, как безумный, и потянулся за рюкзаком. Призрак снизошел до того, что высушил близлежащий валун; на него я поставил термос и набил рот крекерами. Сияние (тогда я еще не знал, что оно называется психокреативным) отбрасывало бледные отблески на кусты, с которых капала вода.
— Слава тебе Господи, дозвался! А то я тут без тебя чуть не подох. У бедного Дени жизнь и так несладкая, не хватало ему еще лишиться любимого дядюшки.
Призрак как будто поразился:
Несладкая, говоришь? 
— Ну да, я собирался его определить в интернат, но Дон и вся семья встали намертво… Я думал, ты знаешь.
Да нет, я… был в отлучке. Значит, твой брат возражает против того, чтобы Дени воспитывался у иезуитов? 
— Каких иезуитов? Говорят тебе, я хотел его в Нортфилд‑Холл пристроить. Это интернат в Вермонте для особо одаренных детей.
Призрак некоторое время пребывал в задумчивости.
Иными словами, опять требуется мое прямое вмешательство? Интересный пример синхронного мышления! Дени о твоих планах и словом не обмолвился — так откуда же мне было знать? 
Из его лепета я ничего не понял, да и не особенно вслушивался. Я налил себе чаю в крышку из‑под термоса и плеснул туда добрый глоток бренди. Затем полушутя вытянул перед собой пластмассовую фляжку:
— Не хочешь глотнуть?
Mersi beau  , поблагодарил он.
Фляжка выплыла из моих рук, немного покачалась в воздухе и вернулась ко мне. Я залпом выпил чай и закашлялся. У меня уже тогда появилась мысль, что Призрак — не более чем игра воображения, но в таком случае оно играет со мной слишком злые шутки.
— Так что там насчет иезуитов?
Два священника — Джерет Элсворт и Фрэнк Дюбуа — открывают экспериментальную школу для одаренных детей малообеспеченных родителей. Она именуется Бребефской академией и находится близ Конкорда, в помещении бывшей иезуитской семинарии. Святые отцы примут Дени на полное обеспечение. А ты будешь давать ему карманные деньги. Дон останется доволен. 
Я и не думал приписывать разлившееся по жилам блаженное тепло действию бренди.
— Элсворт… Элсворт… Вроде бы я встречал такую фамилию в «Ньюсуик». Это что, тот самый?
Призрак не обратил внимания на мою реплику.
После того как Дени отучится в академии, ты расскажешь отцу Элсворту всю правду о нем. Священник все поймет и сумеет позаботиться о Дени в период созревания. Так что можешь со спокойной душой доверить ему мальчика. 
У меня закружилась голова. Шесть лет я всего себя посвящал племяннику, а когда его не было рядом, места себе не находил от тревоги. Но насколько я понял из слов Призрака, моя миссия закончена?
Не закончена, возразил он. Дени всегда будет нуждаться в тебе. Но первое задание ты выполнил с честью, и теперь на некоторое время у тебя появится возможность заняться личными делами. 
— На некоторое время?!
Спокойно! Ne vous tracassez pas note 34. У тебя в запасе годы. 
— И откуда ты такой взялся? — вспылил я. — Все ему известно!
Могу сказать, если интересуешься. Я из другого мира, с далекой звезды. У меня имеются особые полномочия опекать семью Ремилардов. Причин пока не назову — сам поймешь со временем. Мне уже пора. Но прежде я должен убедиться в твоей безопасности. Гроза утихнет только на рассвете. 
Выходит, летающие тарелки, про которые все только и твердят, — не досужий вымысел. Стало быть, мой Призрак — один из пришельцев?
— А что произошло с Бетти и Барни на старой франконской дороге?
Призрак хохотнул.
Ну, это мы обсудим в следующий раз. 
Мутное свечение сомкнулось вокруг меня. Несколько минут я пребывал в каком‑то жемчужном коконе, потом меня ослепила молния, оглушили громовые раскаты и ливень обрушился мне на голову, точно из водопада. Но пейзаж вокруг был уже другой. Метрах в трех я разглядел бревенчатый домик на берегу ручья. Окна были освещены; внутри мелькали тени; слышались звуки гармоники и пение.
В руках я все еще держал крышку от термоса, правда наполненную не чаем, а дождевой водой. Я выплеснул воду, подхватил лежащий у ног рюкзак и направился к двери альпийского приюта.

18

Судно слежения Крак На‑ам (Крон 96‑101010)
24 июня 1974 года 
Ра‑Эдру вошла в кабину, отсалютовала на скрытом расовом модуле вышестоящему крондаку, остальным же небрежно бросила вслух:
— Высоких мыслей вам, коллеги!
В резервуаре ее ума отпечатался вопрос:
Зачем вызвали, умники? Вывод на орбиту русской космической лаборатории «Салют» по расписанию предполагается не раньше чем через пять часов. 
— Верно, Ра‑Эдру, — ответил на ее невысказанную мысль Тула‑Эку. — Но внизу, в Нью‑Гемпшире, сейчас произойдет еще одно знаменательное событие… из тех, что повторяются два раза в год.
Симбиари и гии в один голос рассмеялись.
Тула‑Эку укоризненно взглянул на них, затем обратился к Ра‑Эдру и молодому полтроянцу, на серовато‑фиолетовом лице которого было написано недоумение.
— Мне известно ваше увлечение ксенопсихологией, мои юные друзья. Поскольку в земных делах вы новички, вас наверняка заинтересует типичный образчик североамериканских умонастроений.
— Ну, до типичного ему еще далеко, — возразил педант с планеты Симбиари; у него на все имелись данные статистики. — Обследования Седьмого земного статуса показывают, что сорок девять и двадцать две сотых процента верит в существование других населенных планет, и лишь девять и девяносто одна сотая процента утверждает, что своими глазами видели пришельцев.
Из ума гии Дри‑Дри‑Вавла выплеснулась волна детской радости.
— Вот видите, как мы отстали от жизни! Этого надо было ожидать.
— По‑моему, — откликнулась Ра‑Эдру, — эти цифры показывают, что тридцатилетнее наблюдение оправдало себя.
— Не говори «гоп», — хмыкнул симбиари, — чтобы понять землян, тебе еще учиться и учиться надо.
— И верно, — подхватил Дри‑Дри‑Вавл, — взять хотя бы тех же американцев. Они поразительно быстро увлекаются всякими программами и не менее быстро охладевают. Подумать только — они почти утратили интерес к освоению космоса. Основная часть капиталовложений идет на какую‑то идиотскую войну. К тому же политические лидеры теперь поголовно озабочены угрозами наций третьего статуса прекратить нефтяные поставки. Нефть! Ну, что вы на это скажете?
Симбиари выдал свое суждение:
— Да, всю земную кору продырявили буровыми скважинами. Ну как после этого приобщить их к Мировому Разуму?
Тула‑Эку возился с монитором и сделал вид, будто не слышал язвительной реплики. Когда превосходно сфокусированное изображение было доведено до надлежащих размеров (жаль, что юный Трози не различает цвета, ведь они так обогащают наблюдение), он перевел его на большой экран.
Двадцать три человека — четырнадцать мужчин и девять женщин — уселись в кружок на вершине Адамса — одной из гор Президентской гряды в Нью‑Гемпшире. Температура — 5°С, дует порывистый западный ветер, небо затянуто облаками, видимость — около двадцати километров. На людях очень странная одежда, вероятно, предназначенная для тепла. Они едва слышно переговариваются, хотя у некоторых взгляд какой‑то отсутствующий. Женщина разливает в пластиковые кружки горячее какао из термоса.
— Их меньше, чем в прошлом году, — с удовлетворением отметил симбиари. — Гораздо меньше.
Гии выкатил глаза‑блюдца.
— Многие переключились на макробиотику, пацифизм или охрану китов.
— Тихо! — прикрикнул Тула‑Эку. — Начинают.
Ра‑Эдру и полтроянец Трози, затаив дыхание, глядели на экран. Лидер группы, властного вида женщина, повелела присутствующим взяться за руки.
— Друзья‑эфирианцы, священный миг настал. Освободите ваши умы от всего земного. Приготовьтесь расстаться с телесной оболочкой и принять астроментальную конфигурацию. Отгородитесь от всех физических ощущений. Закройте глаза и заткните уши для посторонних звуков. Слушайте только мой голос. Почувствуйте необъятность Вселенной. Я взываю к ней, взывайте и вы со мной вместе. Пусть наши мысли вознесутся единым порывом. Вселенная видит и любит нас. Много сочувственных взоров обращено к нам из космоса в эту минуту. Если у нас достанет веры и присутствия духа, внеземные существа откликнутся на наш призыв. Они придут и спасут наш мир от грозящей ему гибели. Взывайте! Просите о помощи жителей других миров. Пусть они знают, что мы ждем их. Ну, начали!
Придите! 
— Надо же! — воскликнула Ра‑Эдру. — Эта женщина балансирует на грани оперантности. Остальные безнадежно латентны, но их слабые метафункции находятся в теснейшей умственной связи с нею. Потрясающе!
Придите! 
Трози тоже сиял.
— Милые мои, какой трогательный метаконцерт! — проговорил он дрогнувшим голосом. — Как жаль, что остальные умы на порядок ниже.
— Все земляне в большей или меньшей степени обладают латентностью, — заключил Тула‑Эку. — Но в данном случае только речь лидера способна проникнуть сквозь ионосферу. На таком расстоянии никто, кроме крондаков и полтроянцев, не в силах распознать метапсихическое излучение подчиненных в умственной связке.
— Слава Святой Истине и Красоте! — пробормотал симбиари.
— А я согласна с Трози, — высказалась Ра‑Эдру. — Несмотря ни на что, усилия этой маленькой группы очень трогательны и являются прообразом метаконцерта, который должен состояться перед Вторжением.
ПРИДИТЕ! 
— Не прообразом, а карикатурой! — поправил симбиари. — С тем же успехом можно уподобить жужжанье насекомых симфоническому оркестру. Эти чудаки периодически пытаются выйти на контакт с теми, кого они по‑идиотски именуют представителями внеземных цивилизаций. Единственное их достоинство — в какой‑то мере одаренный вожак. Хотя в этом тоже нет ничего удивительного, если учесть, что дамочка из Нью‑Гемпшира.
ПРИДИТЕ! 
— Почему ты все время насмехаешься? — нахмурилась Ра‑Эдру.
— Да потому что в Нью‑Гемпшире латентных особей пруд пруди. И есть даже природные операнты. Это одно из метапсихических ядер планеты. Мировой Разум на Земле развивается не повсеместно, а как бы прорывами. Очередная нелепость. Сама посуди, чего в таких условиях могут достичь недоучки. Странно, что они еще сохранили здравый рассудок.
ПРИДИТЕ! 
Сентиментальный гии приложил руку к середине туловища, где у него располагалось сердце, и внутренний орган тут же засиял багряным светом.
— Нет, сограждане, вы только вслушайтесь, какая добрая воля звучит в призыве женщины! Какая страсть! Так и хочется ее утешить.
ПРИДИТЕ! ПРИДИТЕ! ПРИДИТЕ! 
— Твоими бы устами, коллега, — фыркнул симбиари. — Интересно, что ты скажешь, когда спустишься вниз, за пределы ионосферы, и, как мы, воочию убедишься в эгоизме землян, в безрассудном недоверии, отделяющем одну нацию от другой, в извращенных мужских инстинктах, что побуждают их бесконечно воевать друг с другом.
— Быть может, ты и прав, Салишис, — сказал маленький полтроянец. — Но нельзя же сбрасывать со счетов утверждение Лилмика насчет того, что у людей величайший метапсихический потенциал в галактике.
— Лилмик много утверждает, не обременяя себя доказательствами, — проворчал скептик. — Я хоть и не член Совета, но моя профессия дает мне возможность наблюдать социальную динамику. Так вот, если этот Разум пустить на самотек, он сам себя разрушит.
ПРИДИТЕ, УМОЛЯЕМ! 
— Но ведь до сих пор люди не применяли атомного оружия в открытой войне, — упорствовал Дри‑Дри‑Вавл — Они производят его все больше и больше, но не пускают в ход. Видимо, ядерные ракеты служат только в качестве устрашения.
— Ты уверен? — Салишис кивнул на экран. — Чего ж тогда эта группа на горе так страстно молит галактическую цивилизацию спасти их мир от атомного самоубийства?.. Конечно, они сами не понимают, что означало бы Вторжение в условиях поголовной латентности. При их социальном инфантилизме нам придется захватить планету и более ста круговращений быть им няньками, пока Разум полностью не созреет. Тебе не приходило на ум, что люди станут оказывать нам противодействие буквально на каждом шагу? Меня лично от одной этой мысли бросает в дрожь.
— Неправда, — возразил начальник экспедиции. — Ты чересчур сгущаешь краски, Салишис. Многие земляне уже испытывают чувство вселенского братства, что можно считать первой ступенью Единства. И Лилмик предрекает их ускоренную умственную эволюцию.
— Ну да, кто же осмелится поставить под сомнение непререкаемую оценку старейшей расы в галактике? — язвительно проронил симбиари. — Зодчие Содружества, высокочувствительные умы! К несчастью, рассуждения лилмиков так же эфемерны, как их тела…
Придите! 
— Она слабеет, — догадалась Ра‑Эдру. — Видимо, находиться на таком холоде — нелегкое испытание для организма с гипертрофированным обменом веществ.
— Да, их осталось так мало. — Дри‑Дри‑Вавл огорченно потряс перьями. — Теперь они до Иванова дня не появятся.
Придите, о, придите! 
Полтроянец Трози всей душой излучал волны сочувствия.
— Давайте как‑нибудь покажем им, что мы тут, что их страдания нам не безразличны.
— Не говори глупостей! — строго произнес великий Тула‑Эку. — Даже если бы все люди Земли воззвали к нам, мы все равно не имеем права ответить. Совет дал нам четкие инструкции.
— Ну один жест! — взмолился Трози. — Крохотный знак, который ни в коей мере не нарушит вероятностных прогнозов. Клянусь Любовью, после стольких умственных анализов, технических испытаний, облетов мы можем себе позволить для разнообразия хотя бы дружеский кивок издалека.
— Пункт четыре‑ноль‑ноль‑один представляет наблюдателям право действовать по обстановке, — почтительно обратилась к вышестоящему Ра‑Эдру. — Например, умам разрешено в метаконцерте направить очень тонкий телепатический луч.
Люди все еще держались за руки, устремив взоры к хмурому небу. Но умственная синергия быстро ослабевала. Женщина‑лидер подвигла их на завершающее усилие.
Придите! 
Вспомогательные глазницы Тула‑Эку затянулись матовой пленкой, а его первичная оптика, наоборот, вспыхнула насыщенно голубым светом, вобравшим душевные порывы крондака, полтроянца и гии. После секундного колебания симбиари примкнул к посланию упятеренного мозга, призывающему к спокойствию, терпению и содержащему смутный намек на Единство.
Держитесь! 
Обращенные к небу человечески лица на миг застыли. Потом оцепенение рассеялось, и двадцать три встревоженных существа принялись испуганно перешептываться. Женщина обхватила голову руками. Остальные сгрудились вокруг нее, стали тормошить. Наконец она подняла глаза к небу, не видя своих спутников, помахала рукой и улыбнулась.
После чего бодро зашагала вниз по склону. Остальные потянулись за ней.

19

Бреттон‑Вудз, Нью‑Гемпшир, Земля
25 июня 1974 года 
— Просыпайся, Дени, приехали.
Старый «фольксваген»‑букашка свернул на подъездную аллею. Семилетний мальчик мгновенно встряхнулся и выглянул в окно. Ему предстала великолепная панорама: несколько сот акров зеленой лужайки на подступах к лесистому холму и за ним гряда, протянувшаяся вдоль всего горизонта, снизу темнеющая лесами, а возле голых вершин позолоченная первыми лучами солнца. Знаменитая Президентская гряда в горах Уайт‑Маунтинс значительно понизилась из‑за вековых ледников, но все еще оставалась высочайшей точкой Северной Америки.
А где отель? А железная дорога? Ой, смотри, на той вершине СНЕГ! 
Это гора Вашингтон. Туда мы и поедем сегодня. 
Я помню, как они идут с севера на юг: Джефферсон, Клей, Вашингтон, Монро, Франклин, Эйзенхауэр, Клинтон. А почему тут не только президенты? Дядя Роги, а почему Эйзенхауэр такой неказистый? 
Он последним получил свой пик, нищие не выбирают. По решению штата гора Плезант была переименована в Эйзенхауэра. Потом еще попытались переименовать Клинтона в Пирса — все‑таки единственный среди президентов уроженец Нью‑Гемпшира. Но из этой затеи ничего не получилось. Точно так же, как из всех затей президента Пирса. Люди до сих пор называют гору Клинтоном. 
(Смех.) А почему из Берлина все они кажутся выше, чем отсюда? Надо же, какой смешной этот Вашингтон! А скоро мы увидим твой ОТЕЛЬ? 
Роги вслух рассмеялся.
— Да погоди, не торопись. Впереди целых три дня — успеешь задать все вопросы. Я, признаться, уже позабыл, какой ты почемучка.
— Ничего ты не позабыл, — самодовольно усмехнулся мальчуган. — Что я, не вижу, как ты скучал по мне? И я тоже соскучился.
Они проехали мимо белоснежной сторожки с цветущими перед нею алыми петуниями. Сторож высунул голову в дверь.
— Доброе утро, Роже. Ну что, доставил племянничка? Молодцы, к завтраку поспели!
— Привет, Норм. Да уж, мы собираемся на Вашингтон ехать, так что не мешает как следует заправиться. Дени, поздоровайся с мистером Редмондом.
— Здрасьте, мистер Редмонд. (А почему он называет тебя Роже?) 
— Пока, Норм. (Так меня здесь все зовут: Роже Ремилард. В большом отеле имена управляющих должны выговариваться легко. Рогатьен — слишком заковыристо, а Роги похоже на кличку.) 
Веселый смех.
Машина еще раз повернула, и вдали показался знаменитый отель Уайт‑Маунтинс. Вначале он выглядел как леденцовый замок со сверкающими белизной колоннами под крышей, выкрашенной в цвет вишневого варенья, с бесчисленными окошечками, разноцветными флажками и садом, где меж деревьев пестрели клумбы. Но когда подъездная аллея оборвалась и они очутились перед зданием, Дени обнаружил, что оно заслоняет собой все горы. Пятиэтажный дом был сложен из бруса, покрытого белой штукатуркой. Двухъярусная веранда тянулась от центрального входа вдоль всего южного крыла.
— Дворец! — ахнул мальчик. — Неужели ты его хозяин?
Роги, смеясь, покачал головой.
— Нет, я только помощник управляющего. — (Пояснительный образ.) — Но здесь у меня есть жилье, и работа интересней, чем на бумажной фабрике. Да и платят побольше.
Они миновали величественный портал, перед которым выстроились туристические автобусы и много машин; служители в униформе спешно погружали и разгружали багаж, а потом отводили транспорт на служебную стоянку, обсаженную кустарником. Дени пожелал сам нести свой маленький чемоданчик. Вошли они не с главного входа, а со служебного. Мимо них пролетел человек в белой тужурке, на бегу кивнув Роги и взъерошив каштановую шевелюру Дени.
— Это Рон, один из метрдотелей, — объяснил Роги. — Мы его еще увидим в ресторане. Вообще‑то их два, но мы будем питаться в большом, где работает Рон.
Они стали подниматься по устланной ковром лестнице.
— Ты теперь в Берлин не вернешься, правда, дяди Роги? — В голосе мальчика звучало неприкрытое уныние.
— Да пока не собираюсь. Но я буду навещать тебя в каникулы. Отсюда ехать меньше часа.
— Знаю, знаю, но… (Дядя Роги, я скучаю по тебе. По нашему обмену мыслями, по вопросам‑ответам. Без тебя мне как‑то неуютно. Учителя в Бребефе хорошие парни, но с ними телепатически не пообщаешься.) 
Утешительный импульс. Ты же понимаешь, Дени, взрослые должны работать, и порой им из‑за этого приходится покидать родные места. 
Понимаю… Вот если бы можно было вызывать тебя из Конкорда и из Берлина… Но у меня не получается — горы мешают. 
Ну, в Берлине же есть мама и братик Виктор. 
Дени остановился на площадке. Он старательно отводил взгляд, но Роги чувствовал, что ему не по себе.
— Мама очень изменилась. Совсем перестала со мной разговаривать. Когда я приехал домой на Пасху, подумал, что из‑за сестричек. А теперь… Нет, она просто не хочет делиться своими мыслями. Обнимает меня, целует и говорит: поди поиграй, мне некогда.
— Еще бы, у нее много хлопот с Жанеттой и Лореттой. Близнецы могут с ума свести, хорошо, что у тети Лорен было для нас с папой много нянек — ее старших детей, иначе бы она не выдержала. Скажи, а с отцом ты общаешься?
— Очень редко. Я думал, он будет меня расспрашивать о школе, об отметках. Мне хотелось рассказать ему про занятия и про то, как отец Элсворт приносит мне парапсихологическую литературу из университета и как я учусь играть на пианино и стрелять из лука. Но папе это неинтересно. По‑моему, он меня не любит. Во всяком случае, не так, как Виктора.
В служебном крыле здания было тихо и пусто. Роги присел перед племянником на корточки.
— Ты не прав, Дени. Отец любит тебя, просто… Виктор еще маленький, и ему требуется больше внимания.
Но он же глупей меня! У него очень слабая телепатическая речь/ясновидение/психокинез. Все слабее, кроме принуждения. Он дерется, все ломает и мучает сестренок исподтишка. Он и меня хотел ущипнуть в основание мозга, но не тут‑то было. ХА! Только поломал когти о мой щит и больше уже не суется. 
— Он, скорее всего, завидует. Сестренкам — потому что мама с ними возится, тебе — поскольку ты ходишь в школу. В четыре года дети еще такие неразумные. Должно пройти много времени, прежде чем они разберутся, что хорошо, что плохо.
— Он уже разобрался, — буркнул Дени. — Я его насквозь вижу. Близняшек он обижает, оттого что ему действует на нервы их телепатический писк. Сам знаешь, каковы эти младенцы.
Роги скорчил смешную гримасу.
— Еще бы мне не знать!
— Но они же не виноваты, что всем надоедают! А Виктор не умеет поставить умственный экран, вот близняшки и достают его. Я сказал маме, как он с ними обращается, она запретила ему это делать, но разве за ним уследишь?
— Нда. (Солнышко, бедная, ударилась в фатализм, читает молитвы и смотрит мыльные оперы по телевизору! А через год опять забеременеет.)
— Я пробовал объяснить папе, почему Виктор не должен обижать девочек. Они же тогда не смогут развивать метафункции и вырастут нормальными. А он только посмеялся.
Роги встал, стараясь не выдавать племяннику своих мыслей.
— Не волнуйся, когда мы вернемся в Берлин, я поговорю с твоим отцом.
Дени сразу повеселел.
— Правда, дядя Роги? Я знал, ты обязательно что‑нибудь придумаешь!
— Ну пойдем, пойдем ко мне. В десять поезд, а надо еще успеть позавтракать. (Да уж, я придумаю! Я последний, кто способен втолковать Дону, что он ранит чувства старшего сына, уродует младшего и позволяет калечить дочерей. Ведь он открывает мне свои мысли только в сильном подпитии, и в них я читаю, черным по белому, что у его драгоценного Виктора нет и не может быть никаких изъянов.)
Они прошли в крохотные апартаменты Роги и оставили чемодан Дени на раскладушке, на время поставленной в номер. Мальчик дотошно обследовал каждый уголок, потом зачарованно прилип к окну.
— Да, вид из окон обходится отдыхающим недешево — двести долларов в сутки, — сказал Роги. — А мне — бесплатно. Комната, правда, тесновата, и лифта нет, зато у меня в главном корпусе просторный кабинет с библиотекой, а вечерами, когда сидишь здесь и смотришь, как метель бушует в горах, ей‑богу, никакого телевизора не надо.
Они спустились вниз, пересекли внутренний дворик и прошли в северное крыло. Дени во все глаза глядел по сторонам на бесчисленные колонны, канделябры, мебель эпохи короля Эдуарда, подстриженные пальмы, зеркала в золоченых рамах, камины в рост человека (или, по крайней мере, мальчика); зимой их, вероятно, топят, а сейчас вместо пылающих поленьев там навалены вороха красных и белых пионов. Роги провел племянника мимо парадного зала, где двое служителей надраивали электрическими полотерами паркет, и без того блестящий, точно каток; во всяком случае, в нем, как в зеркале, отражались шторы зеленого бархата и высокие серебряные подсвечники. В Иванов день, объяснил он, здесь будет бал на всю ночь. В окна другого салона, украшенного тропическими растениями, была видна площадка для гольфа у подножия горы Вашингтон.
На пороге ресторана Дени застыл как вкопанный: такая роскошь ему и не снилась. Метрдотель Рон усадил их за столик и с Дени обращался как с настоящим клиентом, один раз даже назвал его «сэр». В меню завтрака перечислялись такие изумительные кушанья, как бифштексы, копченый лосось, яйца в восьми разновидностях, двенадцать видов свежих фруктов, включая новозеландский крыжовник. Стол был сервирован хрусталем, сверкающими серебряными приборами и салфетками из камчатного полотна с монограммой. Посередине в вазе стояла лиловая роза, такая совершенная по форме и необычная по цвету, что Дени даже потрогал ее — думал, ненастоящая. Сахар подавали большими кусками, завернутыми в золотистую тисненую бумагу (два он потихоньку сунул в карман); молоко принесли в граненом кубке, стоящем на тарелочке с подложенной бумажной салфеткой. Они заказали яичницу по‑бенедиктински, рогалики и клубнику «Вильгельмина», а потом выпили по малюсенькой чашечке «эспрессо» (Дени про себя решил, что никогда больше не возьмет в рот этой гадости).
— Да, на твоем месте я бы тоже остался здесь навсегда.
Роги провел по губам салфеткой и улыбнулся.
— Хочешь, открою тебе секрет? Я мечтаю накопить денег и открыть книжную лавку в тихом университетском городке. Там бы я действительно мог провести всю жизнь.
Подали счет, и Роги подписал его.
— Книжная лавка?.. — удивился Дени. — Разве это интересно?
— Да, боюсь, я и сам не очень интересный человек. Такой, как все. В книгах и в кино героев сколько угодно, а в реальной жизни они теперь большая редкость.
Мальчик задумался и машинально последовал за Роги в вестибюль, переполненный экскурсантами — в основном средних лет и выше; лишь изредка попадались юные парочки и родители с детьми. Все щеголяли в дорогом спортивном обмундировании — теннисных шортах, бриджах для верховой езды, ботинках с шипами. Несколько пожилых дам в брючных костюмах из яркого полиэстера захватили с собой шали и толстые свитера, а старики в кричащих куртках запаслись фотоаппаратами и биноклями. Хорошенькая девушка‑гид изо всех сил старалась перекричать галдеж.
— Раньше я тоже был не прочь стать героем, — наконец заговорил Дени. — Астронавтом, следопытом или звездой хоккея, как Бобби Кларк и Джил Перо. А сейчас… Знаешь, дядя Роги, наверно, я тоже не очень интересный человек. Отец Дюбуа даже надо мной посмеивается. Хватит, говорит, сидеть, как оса в дупле, и созерцать бесконечность. — Он хмыкнул. — Но мне кажется, ничего интересней на свете нет, чем бесконечность.
У центрального входа их уже поджидал микроавтобус.
— Ну и пусть себе посмеивается, — заявил Роги. — Ты, главное, будь самим собой. Таких мозгов, как у тебя, в целом мире раз‑два и обчелся. Чем не объект для исследования?
Вслед за Роги и Дени в автобус ввалилась группка стариков. Гид посчитала всех по головам и сделала водителю знак: можно ехать.
— Я читал, что врачи изучают мозг. Копаются в нем, колют иголками, чтобы понять, как он действует. А я так не хочу. Мне любопытно, не к а к действует мозг, а почему. Почему из электрических импульсов и химических реакций происходят мысли? Почему энцефалограф их не показывает? И почему наш мозг управляет телом? Разве мозг велит мне держаться за сиденье? Чепуха, мозг — это же просто кусок мяса!
— Да, но в нем содержится разум.
— Правильно, — согласился Дени. — Разум! Про него‑то я и хочу знать. Разум и мозг — не одно и то же.
— И я так думаю, хотя ученые до сих пор не пришли к единому мнению.
А от таких, как мы с тобой, у них и подавно мозги набекрень. Отчего мой мозг разговаривает с твоим? Ведь между нами нет радиоволн или другой энергии. Откуда берутся принуждение/психокинез/телепатия? Как передаются импульсы зрения/слуха/запаха/вкуса/осязания? Почему мы не видим и не слышим сквозь гранит? Почему ясновидение делается острее в темноте? Как мой разум лечит мое тело? Значит, разум управляет электричеством и химией у меня в мозгу? То есть материя подчиняется чему‑то нематериальному? Но КАК? 
Вот ты и выясни, мой мальчик! Изучай свой ум, и мой, и папин, и Виктора. Изучай нормальные умы, установи, что соединяет/разделяет их/нас. Уверяю тебя, это путешествие заманчивей, чем вылазки в горы, исследование океанских глубин, полеты в космическое пространство! 
(Наивный детский скептицизм.) И опаснее. 
Роги похлопал его по худенькому плечу.
— Да, конечно.
Автобус подпрыгивал по неровной дороге, виляя между кленов и тсуг. Но погруженные в беседу мальчик и мужчина не замечали ни тряски, ни оживленного гомона других туристов.
Поезд‑кукушка, уже более ста лет курсирующий вверх‑вниз по западному склону горы Вашингтон, — одно из тех безумных изобретений янки, которые, по логике вещей, не должны действовать, но почему‑то действуют. Дени увидел, как закопченный паровозик с угольной топкой взбирается по крутому склону, и закричал:
— Ну и ну! Как ему это удается?
Старики одаривали его благодушными улыбками.
У автобусной станции скопилась толпа, ожидающая поезда. К паровозику был прицеплен всего один вагончик, окрашенный в ярко‑желтый цвет. Тяга поступала снизу, от механизма реечной передачи. В центре пролегал трек, напоминающий лестницу из железных шипов, каждый толщиной в палец и длиной около десяти сантиметров. За них цеплялись двойные зубцы промеж колес, и таким образом состав с жутким грохотом полз к вершине. Двигатель паровоза натужно пыхтел и шипел, выпуская облака черного дыма.
За ними открывалась красивейшая панорама Бреттон‑Вудз.
— Ух, здорово! — Дени старался перекричать грохот колес. — Вон твой отель!
Из окна моей комнаты видно, как они снуют по горе  , без слов проговорил Роги. Когда вершина скрыта за облаками, кажется, что они уходят в небо. Изобретатель этого поезда обратился в государственный департамент за патентом. А чиновник предложил ему усовершенствовать проект — продлить железную дорогу от вершины Вашингтона прямо до Луны. 
(Смех.) Здесь и вправду прохладно. А я еще не хотел брать куртку. Как хорошо, что можно разговаривать мысленно, а то за этим стуком мы бы друг друга не услышали. 
Погода в горах очень переменчива. Только что солнце палило, и на тебе — стужа. Снегопады и ураганные ветры бывают в любое время года, особенно у вершины. 
Я читал, что мировой рекорд скорости ветра на горе Вашингтон — триста семьдесят один километр в час. А еще говорят, будто индейцы считают, что на горе живет Великий Дух, и никогда на нее не ходят. 
Слышал историю про вождя Небожителя? 
? 
В давние времена жил в Нью‑Гемпшире старый и мудрый вождь, сотворивший много разных чудес. Когда он умер, волки на санках притащили его тело на гору. А оттуда волшебная колесница увезла его в рай. 
Что‑то вроде летающей тарелки, да? 
Есть и другие легенды. Например, о Большом Карбункуле. 
? 
Это огромный рубин, спрятанный в глубине горы. Его свет приманивает алчных людей, и они пускаются на поиски. Но их застигают лавины и бураны. Никому так и не удалось добыть драгоценный камень. Все погибли. Натаниэль Готорн вставил эту легенду в свой рассказ. 
Готорн? Поищу в берлинской библиотеке. Дядя Роги, а ты веришь в летающие тарелки? 
Мне они не попадались, Но Элмер Пибоди — он работает у нас на газонокосилке — клянется, что видел. А он не какой‑нибудь чокнутый. И вообще многие люди, заслуживающие доверия, утверждают, что видели НЛО. Даже не знаю… У нас в Нью‑Гемпшире все словно помешались на этих тарелках. 
Я читал две книжки и тоже не знаю, верить или нет. В одной говорится, как Мужчина и женщина пробирались через ущелье, недалеко отсюда, и вроде их на время похитили пришельцы. А много лет спустя один парапсихолог все выведал у них путем гипноза. Пришельцы сказали, что прибыли с далекой звезды и никому не хотят зла. А в другой книжке один парень рассказывает, что увидел большую тарелку с красными огнями и сразу позвонил в полицию. Полицейские приехали и тоже увидели! А с ними еще куча народу… Ты как думаешь?.. 
Я думаю… это возможно. 
Да? Маленькие зеленые человечки прилетают на Землю с неофициальными визитами? Но почему, дядя Роги? Если они не желают нам зла, зачем скрываться? 
Не так все просто, милый мой. Мы с тобой тоже скрываемся. 
Игрушечный поезд выполз из рощи карликовых деревьев на ковер белых, розовых, бледно‑желтых субарктических цветов, распустившихся средь луговой осоки и серых каменных россыпей. В тенистых лощинках до сих пор лежал снег, а камни с северной стороны были подернуты корочкой инея. На вершине маячили какие‑то постройки. Они миновали огромные, заслоняющие весь вид цистерны для воды, и в глаза им бросилась простая дощечка, установленная прямо на склоне.
ЛИЗЗИ БУРН
Погибла в 1855 году
— Ей было двадцать три года, — сказал Роги. — Всего здесь погибло семьдесят человек — больше, чем на любой другой горе Северной Америки. Кто сорвался, кто в буран попал… Приезжают люди в погожий день, на небе ни облачка, гуляют себе спокойно — и вдруг снег, ветер, такая круговерть, что в двух шагах ничего не видно, да к тому же температура мгновенно падает ниже нуля. Самый непригодный для жизни климат на земном шаре — ну, кроме разве полярных областей — именно в нашем штате, на горе высотой всего‑то тысячу девятьсот шестнадцать метров. Я сюда много раз поднимался — и на поезде, и пешком, напрямик из отеля — но, честное слово, ни разу спокойно себя не чувствовал. Поверь на слово, коварнейшее место!
Поезд остановился перед каким‑то сараем, который сопровождающая отрекомендовала «отель на вершине». Затем объявила пассажирам, что на осмотр окрестностей у них только сорок пять минут и что обратный путь займет примерно час с лишним.
Дул холодный, порывистый ветер; Роги предупредил Дени, чтобы смотрел под ноги. Снегу почти нет, однако наветренная сторона скал, ограждений, перил изрядно обледенела. Огромные ледяные наросты чем‑то напоминали коралловые рифы — причудливое нагромождение шишек, пластин, веточек.
Отелем Дени нисколько не заинтересовался. Ему хотелось взобраться на монолит конической формы, где находилась высшая точка горы. Потом он сбежал вниз — посмотреть, пускают ли посетителей в метеообсерваторию, в радио — и телестудию. Но посторонних туда не пускали. Покосившись на обледенелую антенну, мальчик передал Роги жутковатый образ, представив себе, что должно здесь твориться во время ревущего урагана, при скорости ветра двести‑триста километров в час. Ум его буквально искрился от возбуждения. Они поднялись на скалистый уступ и глянули вниз на Великую тропу аппачей: метрах в тридцати просматривался приют для альпинистов, окруженный небольшими озерами.
— Облачные озера, — сказал Роги. — Когда приедешь в следующий раз, обязательно сходим к ним.
— Правда?! — обрадовался Дени и стал внимательно рассматривать скалы прямо под уступом. — А что это за камни… Желтые какие‑то…
— Желтой краской отмечают маршрут. Такие камни везде есть, следи за ними — и никогда не заблудишься. На высокогорье тропы совсем не такие, как в лесу. Почти все они пролегают по голому камню.
Дени полюбопытствовал, виден ли отсюда Берлин, и повернулся на север. Ну, конечно, виден: вон дымки тянутся из труб целлюлозно‑бумажной фабрики в долине Андроскоггина. Воздух был так прозрачен, что отсюда можно было разглядеть далекие вершины и в Мэне, и в Вермонте, и в Нью‑Йорке.
— Смотри, еще туристы. — Дени указал на группу людей, движущуюся вдоль железной дороги. Невольно прибегая к помощи ясновидения, он увеличил в уме крохотные фигурки.
—… восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Двадцать три человека.
— Да здесь полно туристов. Вон та тропа ведет к Клею, Джефферсону и Адамсу. И на каждой горе в нескольких местах есть альпийские приюты.
Дени прикрыл глаза от солнца, поежился на пронизывающем ветру и вдруг ахнул, обдав мозг Роги волной ужаса.
— Дени! Что с тобой?
Цепочка людей уже скрылась за каким‑то выступом, а Дени все еще тыкал посиневшим пальчиком в ту сторону. Первоначальный умственный образ он увеличил до невероятных размеров.
— Дядя Роги… там… впереди… женщина… Я ее слышу.
— Что?!
От избытка чувств мальчик расплакался.
— Я слышу ее ум! Она такая же, как мы! Только ее проекции очень слабы, я не все улавливаю.
Он смахнул слезы и снова поежился. Роги быстро сдернул меховую куртку и укутал племянника. Опустился перед ним на колени, совсем не чувствуя жестких оледенелых камней, оттого что в сердце вспыхнула горячая надежда.
— Успокойся, Дени. Попробуй сосредоточиться и помоги мне услышать то, что слышишь ты. — Он обнял мальчика и закрыл глаза.
О Боже!
Напевает мелодию без слов, какой‑то классический фрагмент — Роги не смог определить откуда. Но что‑то очень веселое. Изредка поверх музыки сверкают мысли — точно паутинки на солнце.
Ответили… они ответили… никаких сомнений… пусть другие не верят, но… они ответили… 
Отчетливые звуковые волны и образ, нарисованный ясновидением, погасли, как только женщина снова скрылась за каменной складкой, но в памяти живее всего сохранилось то первое, колышимое ветром видение, и когда бы он ни думал о ней — до или после того, как потерял навсегда, — первое место в мыслях занимало именно оно. Волевые черты лица (красивой в традиционном смысле ее не назовешь, но очень эффектна), смуглая кожа, светло‑голубые глаза с серебряным отливом, блистательная — о Боже, вот где моя погибель! — улыбка, отразившая всю глубину внутреннего ликования, белокурые с рыжинкой волосы под зеленой шерстяной шапочкой, сильное стройное тело.
Дени вырвался у него из рук.
— Дядя Роги, а как же ты без куртки?! Простудишься ведь!
Он пришел в себя. Туристы были все еще вне поля зрения. Дени поднял к нему взволнованное, залитое слезами лицо.
— Эта женщина… — с трудом выговорил Роги. — Ты уверен, что именно она излучает мелодию и телепатическую речь?
— Конечно! Она такая же… Хотя нет, погоди! Она себя не контролирует. Потому что не знает, наверно, ей не с кем было поговорить мысленно. И все‑таки, дядя Роги, мы не одни…
— Надо же, чтобы именно она, — прошептал Роги. — C'est un miracle. Un vrai miracle note 35.
Эхом застарелого раскаяния до него долетел голос Солнышка:
Quand le coup de foudre frappe… 
Паровоз дал три гудка.
— Ох, нет! — воскликнул мальчик. — Неужели мы так и уедем от нее?
Роги подхватил его на руки.
— Они будут здесь через полчаса. Мы их подождем.
— А поезд?
— Поедем следующим.
Пьяный от счастья, Роги ступал по холодным камням. Только сейчас он понял, что имела в виду Солнышко. Если молния сверкнет, человек не ведает никакой логики и не в силах защищаться. Чудо открытия родственного ума растворилось в другом великом чуде. Он даже не сразу осмыслил слова Дени.
— Наверно, такой ум не один на свете. Давай подумаем, как отыскать его.
Ветер пел в проводах, горбатый паровозик натужно запыхтел перед отелем. Туристы, перекликаясь, занимали места. Дени на руках Роги весь дрожал, излучая волны испуга и нетерпения почти такой же силы, как у Роги. Он внес племянника по лестнице в хорошо протопленный отель. Бородач в костюме альпиниста, открыв перед ними дверь, заботливо осведомился:
— Малыш, часом, не ушибся?
Роги поставил мальчика на пол, снял с него куртку и ответил:
— Да нет, нам бы погреться малость.
— Ступайте в столовую, — предложил тот. — Там и камин, и всю гору из окна видно. Посмотрите, как поезд спускается вниз, и закажете себе чего‑нибудь горяченького.
Поблагодарив человека, Роги повел Дени в столовую. Мальчик настолько пришел в себя, что даже остановился у прилавка сувенирных изделий.
— Дядя Роги, давай купим путеводитель с картой. И бумажных салфеток, а то у нас с тобой из носу течет. — Он критически оглядел нескладную фигуру дядюшки. — Ты бы хоть причесался.
Роги захохотал.
— Mais naturellement! note 36 Надо предстать перед ней во всей красе.
— Ну, не то чтобы… — смутился Дени. — Я просто хочу, чтоб мы ей понравились.
— А не понравимся — пустим в ход принуждение.
— Нет, правда, что мы ей скажем?
— Надо подумать. Но сперва давай приведем себя в порядок и перекусим.
Взявшись за руки, они направились в мужской туалет.

20

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Ее звали Элен Донован‑Хэррингтон.
Тридцать один год, разведена, живет в «деревушке» для увлекающихся НЛО. Чуть позже я выяснил, что белокурые с рыжеватым волосы и экстрасенсорику она, скорей всего, унаследовала от покойного Коула Донована, торговца недвижимостью. От матери же ей досталась изысканная элегантность и достаточно денег, чтобы не думать о заработках (никому из Ремилардов такое богатство в те времена и не снилось).
Познакомился я с ней без труда — и все благодаря Дени.
Мы устроили на нее облаву в столовой высокогорного отеля, и когда она появилась вместе с отрядом продрогших, измученных эфирианцев, Дени сразу же зацепил ее на крючок. Оглядываясь в прошлое, я с ужасом отдаю себе отчет, что невероятное ясновидение позволяло ему читать все наши тайные мысли. Но в тот момент я лишь разинув рот следил за тем, как ловко мой племянник обвел ее вокруг пальца. Подлетел, засыпал сведениями, похищенными из ее ума, представился как страстный поклонник журнала «Пришельцы», узнавший его главного редактора по фотографии на первой странице. Элен пришла в восторг от не по годам развитого мальчугана и вступила с ним в оживленный разговор о летающих тарелках, предоставив спутникам занимать столики и заказывать еду.
Улучив момент, я подошел за своим юным родственником. Дени представил меня:
— Мой дядя Ро… Роже… Он служит управляющим в отеле Уайт‑Маунтинс. Слышали про такой, миссис Хэррингтон?.. Большущий дворец у подножия горы Вашингтон.
— Я там живу. — Она приподняла уголки губ в улыбке. — Отдых в горах — наша семейная традиция, и все мы непременно останавливаемся в этом отеле. Добрый день, мистер Ремилард.
Я поставил рвущимся наружу эмоциям самую прочную преграду. Но едва почувствовал на себе взгляд этих серебристо‑голубых глаз, как мне показалось, будто я стою перед ней совершенно голый. Язык и мысли отказывались мне повиноваться, одному Богу известно, что она прочла у меня в мозгу.
Видимо, что‑то все же прочла, потому что сжала мою руку окоченелыми ладонями.
— Не возражаете, если я немного погреюсь. Руки совсем застыли, а у вас внутри, видно, атомный реактор.
— Я… нет, не возражаю, — промямлил я, как полный идиот, и завершил наэлектризованное пожатие второй рукой.
Дени злорадно ухмыльнулся; спутники Элен бросали заинтересованные взгляды в нашу сторону.
Когда мы наконец разъединили руки, она небрежно бросила:
— И чем вы занимаетесь в отеле?
Я сказал, и Элен вздохнула с явным облегчением. Должно быть, работу в управленческой сфере она считала мало‑мальски престижной.
— Надеюсь, вас тоже интересуют пришельцы из космоса?
Я заверил ее в этом и посетовал на то, что ни разу не видел в продаже ее журнал. Она кивнула.
— У нас огромные трудности с распространением. По возвращении в отель непременно покажу вам последний номер. Я буду счастлива, если у нас появится новый подписчик.
— О, это было бы чудесно! То есть я… подпишусь с удовольствием.
Она понимающе улыбнулась.
— Тогда встретимся вечером… часиков в десять, на первом этаже.
— Я в такое время уже сплю, — изъявил сожаление Дени.
Она лукаво покосилась на него.
— Но ты же видел номер. А если хочешь еще полистать, твой дядя Роже даст его тебе завтра утром. А теперь извините, смертельно проголодалась. Мы уже два дня сидим на сухом пайке. Рада была с вами познакомиться.
Эфирное создание (несмотря на теплую куртку и ботинки с шипами) удалилось, наполнив мой мозг мелодией без слов. Я понял, что погиб.
Элен опоздала всего на несколько минут. Когда она ступила на порог переполненного бара в умопомрачительном белом платье до пят, облегающем стройную фигуру и оставляющем одно плечо обнаженным, я мысленно поблагодарил предусмотрительного Дени: он заставил меня сменить джинсы и куртку на костюм с темным галстуком.
— Ей хочется, чтоб ты пригласил ее потанцевать, — объяснил он свою настойчивость.
Я не стал спрашивать, откуда ему это известно. Прежде чем отпустить, он придирчиво осмотрел меня и одобрительно кивнул.
— Хорошо. Ей нравятся высокие мужчины. Пускай ты не красавец, но костюм очень тебе идет.
— Ferme ta boоte? ti‑vaurien! note 37 — рявкнул я и под его хихиканье вышел.
Теперь я видел, как он был прав.
Мы с Элен пили коньяк, я листал экземпляр «Пришельцев», а она рассуждала про НЛО и про тупость американских ВВС, упорно отрицающих очевидное, то есть визиты инопланетян. Как я и предполагал, ее эфирианцы были сборищем фанатиков, не желавших в своем мистическом рвении прислушиваться к доводам рассудка. Моя очаровательная Элен готова была верить любой чертовщине, хотя интересовалась и серьезными исследованиями д‑ра Дж. Аллена Хайнека и д‑ра Денниса Хока. Она пыталась меня убедить, что Земля находится под неусыпным контролем дружественных умов, которые давно уже открылись бы нам, если бы могли быть уверены в нашем пацифизме и астроментальном образе мысли.
Она говорила с удивительным хладнокровием, наклоняясь ко мне через стол и сводя меня с ума чувственным ароматом французских духов.
— А вы, Роже, что вы обо всем этом думаете? По‑вашему, я тоже легковерная дура? Такой меня считали бывший муж и вся его родня. Вам я тоже кажусь сентиментальной лунатичкой?
Настолько прекрасной лунатичкой, что я верю каждому вашему слову!  — выпалил я.
Стой, Роги, так не пойдет. Одна фальшивая нота — и ты навсегда упустишь эту жар‑птицу. Неужели я способен заранее просчитать все ходы, как завзятый донжуан? Молния сверкнула, и моя обычная неуклюжесть в присутствии женщин куда‑то улетучилась. Я свернул в трубку журнал и задумчиво похлопал им по колену. Каким способом вернее всего ее совратить? Может, правдой?
— Элен, я, пожалуй, открою вам секрет. С другими я как‑то не решался говорить об этом. Теперь стало модно смеяться над тарелками и зеленолицыми гуманоидами…
Она просияла.
— Роже! У вас была встреча, правда?
Я опустил глаза и неодобрительно покачал головой. Она тут же перешла на шепот:
— Ну расскажите, прошу вас! Когда?
Я выдержал паузу.
— Прошлым летом. В горах меня застигла гроза. Я упал и повредил колено. В общем, ситуация не из приятных. Тьма, холод, ливень стеной и никакого укрытия поблизости. Но вдруг дождь прекратился, я попал в полосу света и услышал голос… какой‑то странный, нечеловеческий…
— А летательный аппарат видели?
Наши лица почти соприкасались. Все окружающее перестало для меня существовать. Светлые волосы Элен были скручены в гладкий пучок, а из украшений я заметил лишь кольцо на мизинце — большую жемчужину в обрамлении брильянтиков. Загорелая кожа составляла чувственный контраст с белым шелком платья. По моде того времени она не носила бюстгальтера, и под тканью резко обозначились соски, выдавая ее возбуждение.
С трудом владея собой, я плеснул себе коньяку, залпом осушил его и продолжил рассказ:
— Нет. Не только аппарата, но и существа, говорившего со мной, я не видел. Слепящий свет и голос — больше ничего. Но боль в колене мгновенно прошла. А мой спаситель без обиняков заявил, что он с другой планеты.
Вот так‑то, милая Элен. Ты веришь в чудеса? Но я припас для тебя такое, что ты сразу позабудешь о летающих тарелках! Я открою тебе чудо наших умов и наших тел…
— Что же вы молчите? Продолжайте! — взмолилась она. — Дальше, дальше!
Я пожал плечами.
— По‑моему, я заснул. Или потерял сознание. А когда проснулся, то увидел перед собой альпийский приют… хотя… вот ей‑богу, был от него километрах в трех, когда… ну, в общем, когда произошла эта встреча. Как видите, история не слишком правдоподобная. Быть может, мне все приснилось.
— О нет! Вполне правдоподобная история, и то, что вы потеряли сознание, совсем неудивительно. Вероятно, пришельцы взяли вас на борт, чтобы исследовать.
Я прикинулся искренне потрясенным.
— Ничего такого не помню.
— Ну еще бы! Поставьте себя на их место, Роже. Мы для них примитивные существа, пугливые, невежественные, от нас можно ожидать чего угодно. Они хотят выйти с нами на контакт, но вынуждены соблюдать осторожность, чтобы не разрушить нашей культуры, наших обычаев… Вы слышали про тихоокеанские верования времен Второй мировой войны?
— А‑а, первобытные племена в Новой Гвинее, которые считали военные самолеты посланцами богов?
— Не только в Новой Гвинее, но и на всех островах южной части Тихого океана. Этот культ возник еще в прошлом веке, когда туда прибыли первые европейцы. Сперва невиданные товары прибывали на кораблях, потом на самолетах. И полудикие аборигены уверовали в то, что боги посылают им чудеса. Таким образом был начисто уничтожен их жизненный уклад.
— То есть пришельцы из других миров опасаются сотворить с нами что‑то подобное?
— Ну да, ведь они умны и желают нам добра.
— Но появление летающих тарелок в какой‑то мере уже нарушило наши прежние представления.
— Да нет, Роже. Они показывают нам свои летательные аппараты, чтобы подвести нас к идее межпланетной цивилизации. И высадиться на подготовленную почву.
— И как скоро, по‑вашему, это произойдет?
Она выдержала паузу.
— Откровенность за откровенность, Я со своей группой уже несколько лет приезжаю сюда, в горы, и пытаюсь связаться с инопланетянами. Так вот, на сей раз нам, кажется, удалось.
Я, как мог, скрывал свой скептицизм. Радость моя, пусть все будет, как ты хочешь! Элен рассказывала подробности, а я ахал и поддакивал, хотя у меня создалось впечатление, что она просто выдает желаемое за действительное.
— Я непременно напишу об этом в журнале, — заключила она. — И о вашей встрече тоже, если позволите.
Я всполошился, как самый настоящий обыватель.
— Нет, Элен, лучше не надо. Я рассказал только вам, потому что вы не такая, как другие.
— И вы, Роже. — Она с улыбкой протянула мне руку и поднялась из‑за стола. (Неужели уйдет? Выходит, мой блестящий гамбит пропал втуне? Я было подумал о принуждении, но оно почему‑то оказалось парализованным.) — Хорошо, обещаю сохранить вашу историю в тайне, а вы взамен обещайте читать мой журнал. И если вдруг передумаете…
— Уже уходите? — упавшим голосом проговорил я.
В бледно‑голубых глазах рассыпались серебристые искорки.
— Да не знаю… Можно пойти наверх потанцевать. Мои бедные эфирианцы спят без задних ног, а я совсем не чувствую усталости. Как вы на это смотрите, Роже?
Я чуть не издал торжествующий индейский клич. Однако сдержался и лишь галантно поцеловал ей руку. (Откуда что берется?)
— Enchantй, chиre Madame note 38.
— О, вы француз?! — изумленно воскликнула она.
— Всего лишь франко‑американец, — вздохнул я. — Канадцы и те смеются над нашим акцентом, не говоря уже о радушных янки, что втайне завидуют нашей savoir faire note 39, a за глаза обзывают жабами.
— Иногда под жабьей шкурой скрываются царевичи. Вы — один из них?
Да, Элен, да, любимая! И если смелость мне не изменит, то чудесное превращение свершится нынче же ночью… 
Рука об руку мы поднимаемся по лестнице и вступаем в ярко освещенный танцевальный зал. На нас устремлено множество глаз. Оркестр знаменитого отеля нарочно перемежает современную музыку старыми ностальгическими ритмами типа «Умчи меня к Луне» или «Где и когда?». Мы медленно движемся в танце. Я держу ее в объятиях и превращаюсь из жалкого администратора с непомерно разыгравшимся воображением в загадочного темноволосого рыцаря, обольстившего королеву бала. Окружающие чувствуют наш магнетизм. Мы в центре внимания, нас окутывает необыкновенный золотистый свет. Человечество до сих пор не признает существования высшей умственной связи, но моя дама не может не ощущать ее.
Мы танцуем, улыбаемся и мало‑помалу открываем друг другу умы. Я осторожно приподнимаю завесу над ее эмоциями и мягким корректирующим импульсом, каким инстинктивно пользовался, работая с маленьким Дени, проникаю внутрь. Ее чувственный настрой легко доступен мне. Она изведала любовь и вкусила горечь разочарования. Под напускной холодностью скрываются нереализованные желания и неуверенность в себе. Она идеалистка, но не лишена чувства юмора. К тому же отчаянно боится, что ее уютный, благоустроенный мирок будет разрушен под ураганным натиском радиоактивных осадков.
Музыкальный ритм становится более стремительным, откровенно возбуждающим. Мы уже не решаемся прикоснуться друг к другу, зато умы сливаются все теснее, и я невольно передаю ей свой пыл. Элен отвечает тем же.
Наконец, не сказав ни слова, она берет меня за руку и уводит из огромного зала. На лифте мы поднимаемся в ее роскошный номер, окна которого обращены к залитой лунным светом горной гряде. Мы целуемся; от ее мягких, бархатных губ веет прохладой, но они с готовностью принимают мой жар и трогательно пытаются возвратить его. Я мысленно кричу ей слова любви и страсти; она, задохнувшись, отрывается от моих губ.
— Роже… милый… как странно все…
Ничего странного. Не бойся. 
А вслух я шепчу:
— Ты же не испугалась, когда получила ответ из космоса. Значит, не должна бояться и того, что позволило тебе его расслышать?
Подсознательно она уже чувствует это.
Я обнимаю ее еще крепче, покрываю поцелуями волосы, лицо, шею, слабо пахнущую духами. Неистовое желание, выливающееся в телепатической речи, сметает барьеры ее латентности.
Не бойся, Элен! Я с тобой, я люблю тебя. Твой ум пребывал в долгой спячке, а теперь пробуждается. А мой тоже как бы и не жил, пока не появилась ты. 
Роже! Роже?.. 
Вот видишь, я не лгу. Мы поможем друг другу познать это чудо. 
Она отвечает — сперва несмело, невнятно. Ей трудно разобраться в сумятице мыслей и чувств. Но мало‑помалу ее внутренняя речь обретает связность. И мне то и дело приходится применять коррекцию, потому что Элен близка к истерике. Я успокаиваю ее, целую обнаженное загорелое плечо, руки, похолодевшие ладони. С помощью психокинеза вытаскиваю из пучка шпильки, и светлые волосы рассыпаются по плечам.
— Роже?! — кричит она. — Так это ПРАВДА? Я не сплю? Боже! Боже! Неужели… наши умы… взаимодействуют…
Да. У нас с тобой особенные умы. Они любят друг друга. 
Я неторопливо раздеваю ее. Взглядом задергиваю шторы, оставляя щелочку. Тонкий лунный луч падает на ее тело. Кровь бурлит у меня в жилах, и я все время осаживаю себя, опасаясь потерять самоконтроль.
Бывают люди с нестандартным складом ума. И у тебя, и у меня это наследственное. Таких, как мы, наверняка много. Поскольку экстрасенсорика… 
В ее глазах смесь ужаса и экстаза; она протягивает ко мне руки и стонет:
— Иди ко мне! Умоляю, не говори больше ничего, я этого не вынесу! Просто люби меня.
Я сбрасываю одежду, немного робея. Да‑да! Сколько надежд, сколько безудержных фантазий уже разбилось о прозу жизни! Я хорошо себе представляю, что значит совершенство в любви, и моя готовность достичь его — своеобразный вызов. Необходимо, чтобы и она его достигла, ведь до сей поры, подобно мне, бедняжка знала лишь банальное удовлетворение полового инстинкта.
Будь осторожен, Роже, не пугай ее!
— Закрой глаза, chйrie, — говорю я. — Доверься мне.
Тело и мозг охвачены пламенем. Я готов. Как в многократно виденном сне, мы отрываемся от пола. Я легко, естественно вхожу в нее. Ощутив мой жар в своем теле, она забывает всегдашнюю холодность и кричит. Глаза ее открыты, но видят они только меня. Наши движения слаженны, гармоничны и доставляют нам экстатическое блаженство, какое может возникнуть только из одновременного слияния тел и умов в состоянии невесомости. Когда настает кульминация, мой мозг содрогается в конвульсиях, а Элен на миг теряет сознание. Я поддерживаю ее в воздухе и медленно опускаюсь на пол. Мы долго не можем отдышаться, я благодарю Бога за такой подарок. Вот так мы будем парить в вечном блаженстве, не ведая страха…
Голова Элен лежит на моем плече. Я глажу ее по волосам.
— Я никогда… никогда… — Она не находит слов.
— Тебе хорошо со мной?
— Роже! Теперь я понимаю, что так влекло меня к тебе. Неужели всему виной… экстрасенсорика?
— Ну, в том числе. А еще не забывай, что я царевич в жабьей шкуре.
Она улыбнулась и приникла ко мне.
— Ты удивительный человек. Знаешь, мне кажется, будто все это происходило в воздухе.
Я тоже постепенно прихожу в себя.
Поверь, я долго тебя искал. А когда нашел, то испугался: вдруг не получится… так, как мечталось. Но, слава Богу, все получилось. 
Она подняла голову и ошарашенно посмотрела на меня. Я вглядывался в каждую черточку любимого лица. И не дал ей задать вопрос — заткнул рот поцелуем.
— Не может быть! — прошептала Элен, оторвавшись наконец от моих губ.
— Почему? — в свою очередь улыбнулся я. — Ты же слышала: царевич‑жаба спал на листе кувшинки, ожидая появления суженой… своей царевны‑лягушки.
— Нет, не верю! Это что, какой‑то спиритизм?.. Нормальный человек не может…
Я вновь заставил ее замолчать. Потом открыл свой ум и показал ей все, как есть. Неожиданно для меня она разрыдалась.
— Мой бедный, милый Роже! О Господи! А если б мы не нашли друг друга?
— Не знаю. Как видишь, моя первая любовь окончилась катастрофой. Я думал, что ее чувство так же глубоко, как мое, но ошибся, ведь она не могла открыться мне. И больше я не мог так рисковать, понимаешь?
— А во мне ты уверен — Это было утверждение, а не вопрос.
— Заметив, что я ненормален, ты попала в самую точку. Конечно, ненормален. Но, к счастью для меня, ты тоже ненормальна и потому должна выйти за меня замуж. — Я улыбнулся ей в лунном свете и прочертил кончиками пальцев звенящую дорожку вдоль ее позвоночника.
— О нет! — выкрикнула Элен.
— Что, не выйдешь?
— Конечно, выйду, глупый! Только… может, нам немного передохнуть? Ты хоть понимаешь, как измучил меня?
Я ухмыльнулся.
— Нам, царским отпрыскам, неизвестно слово «нет». У нас особые привилегии и особые потребности.
— Но я не выдержу… Второй раз за ночь! — притворно запротестовала она. — Что будет, если завтра здесь обнаружат мой хладный труп? Ведь все подозрения падут на тебя. Представь, в каком положении ты окажешься, когда прокурор потребует, чтобы ты предъявил суду орудие убийства! Поднимется вульгарная шумиха, чувствительные дамочки станут просить у тебя автограф, о‑о‑о…
Шшш. 
Ах, любимый! 
Не волнуйся. Если тебя это пугает, можно переместиться на кровать. 
Элен сняла дом в Бреттон‑Вудз и переоборудовала одну из спален под редакцию журнала. А другую мы все лето использовали по назначению. Мы решили пожениться в ноябре, когда она оформит развод. В те годы католическая церковь косо смотрела на подобные браки, не говоря уже о нашей греховной связи. Но ради Элен я готов был бросить вызов целой армии архангелов и потому загнал в глубины подсознания чувство вины, неизбежно преследующее всякого, кто отступает от своих принципов. Едва ли тот, кто не поднялся до метапсихической оперантности, разглядит за эротическим наслаждением подлинную близость душ, воспеваемую во все века поэтами и музыкантами. Правда, по отношению к другим Элен никогда не была на сто процентов оперантной, зато со мной достигла полной гармонии. Мы общались без слов, чувствовали малейшие перепады в настроении друг друга, угадывали самые сокровенные желания. Любовники, причастные к Единству, скорее всего, сочтут наше взаимодействие убогим, неуклюжим — ну и пускай, мы ощущали себя так, будто очутились в Стране Чудес. Прежде Элен не везло на партнеров: никто не сумел ее возбудить, и менее всех — дубина муж. Она уже отчаялась избавиться от сексуальной заторможенности, и на этой почве у нее даже развился некий комплекс. А со мной ей не пришлось ни притворяться, ни выяснять отношения. Я знал всю ее подноготную едва ли не с первой минуты знакомства. Пожалуй, это была самая удивительная особенность нашей любви — она и ускорила развязку, ибо я в своей глупой наивности сразу не осознал, к чему может привести безоружное вторжение в чужой мир.
Те четыре месяца стали самым счастливым временем в моей жизни. Не будь Элен, я бы превратился в стороннего наблюдателя, а то и в марионетку. Ныне я понимаю, наш разрыв помог свершиться великому предначертанию, но был ли он нарочно подстроен Лилмиком, или гуманоиды просто воспользовались нашей маленькой трагедией — этот вопрос остается для меня открытым. Призрак наверняка знает, но молчит, как молчало небо, когда я молил его ниспослать мне силу духа для преодоления гордыни и злобы, что теперь, спустя сто с лишним лет давалось бы мне без труда…
И все‑таки дослушайте до конца. Сначала приятные воспоминания.
Пикники с шампанским и любовью на берегу старого доброго Гудзонова залива.
Теннис при луне на корте отеля Уайт‑Маунтинс (весь его штат знал обо мне и Элен, но никто и рта не решался раскрыть, потому что Элен была постоянной клиенткой).
Хождение по кабакам в Монреале, где мы когда‑то провели уик‑энд и где я, встав на защиту ее чести от посягательств какой‑то сволочи, еще более пьяной, чем мы, устроил дикий скандал с психическим битьем посуды.
Поездки в Бостон, шикарные апартаменты в Ритц‑Карлтоне, концерты поп‑музыки под открытым небом, магазины, рынки и отменная пища.
Визиты в загородной дом Донованов, где Элен учила меня ходить под парусом на озере и где мы без устали прочесывали все антикварные лавки в округе, а потом заканчивали день жареным на костре омаром и любовью у самой кромки берега.
Гонки в ее красном «порше» по лесам штата Мэн, где она играла в догонялки с лесовозами на ста тридцати в час.
Любовь в ненастный вечер на сиденье моего дряблого «фольксвагена» посреди крытого моста в Вермонте.
Любовь на лугу, неподалеку от ее дома в Конкорде, где над нами вились бабочки, обезумевшие от сотрясения эфира.
Любовь под соснами в августовский зной.
Любовь за плотно запертой дверью моего офиса в отеле.
Любовь после пикника в сумерках, прерванная медведем‑соглядатаем.
Безумная психокинетическая любовь в тридцати трех позах.
Любовь после ссоры.
Нечем не замутненная любовь.
Марафонская любовь.
Усталая, уютная любовь.
И наконец, отчаянная любовь, ненадолго рассеявшая страхи и сомнения…
Но есть и воспоминания иного сорта, от которых я спешу отделаться.
Более всего меня тревожило сознание, что Элен никогда не преодолеет умственную блокаду латентности. Она могла телепатически общаться со мной и г. Дени, а Дени «слышал» ее и рылся в лабиринте ее мозга, но с другими людьми она выходила на уровень функциональной оперантности разве что в минуты сильного стресса. Я понимал, что ум Злен подвластен мне лишь в силу своей пассивности, и не мог отделаться от чувства вины.
Ей почти ничего не удавалось от меня скрыть. А для меня замаскироваться было проще простого. Скажем, Элен так и не узнала, в какой ужас повергла меня мысль о ее богатстве. Она строила радужные планы — как я брошу наконец «нудную работу в отеле» и она устроит меня на одно из предприятий своего дядюшки, как найду выгодное применение моему метапсихическому дару, как далеко пойдет Дени, когда мы вырвем его из лап иезуитов, как ее журнал станет глашатаем высших возможностей человеческого ума и все в том же роде. Я шарахался от ее энтузиазма, Элен огорчалась, но не могла избавиться от своей расчетливости.
Она была мне безгранично предана и все же не сумела скрыть разочарования, когда я активно не понравился ее братьям (один — выдающийся конгрессмен, другой финансовый воротила) и сестре, занимающейся благотворительностью. Элен очень переживала по поводу моих замашек простолюдина, моих насмешек над бреднями ее эфирианской клики, моих твердолобых религиозных убеждений, ничего общего не имевших с удобоваримой версией католицизма, провозглашенной кланом Кеннеди.
Своей родне я Представил Элен на жутком пикнике, который устроил по случаю Четвертого июля кузен Жерар. Мне было искренне жаль ее: платье слишком шикарное, манеры слишком утонченные, блюдо — ее вклад в нашу немудреную кухню — слишком изысканное. Она усугубила впечатление своим великолепным парижским прононсом, резавшим ухо дядюшке Луи и другим старым канюкам, а также признанием в том, что она из семьи ирландских протестантов. Из всех Ремилардов этим не были шокированы лишь Дени и Дон. Мой брат, вопреки остальным, отнесся к Элен с чрезмерным дружелюбием. Она поклялась мне, что между ними не было телепатического общения, но я, вспомнив его былые принудительные выходки, невольно усомнился, обозвав себя в душе ревнивым болваном. Впоследствии, когда мы заезжали к Дону и Солнышку за Дени (мы часто брали его с собой на прогулки), Элен держалась с братом отчужденно и даже с непонятной враждебностью. А в разговорах со мной открыто жалела его и настаивала, чтобы я что‑то предпринял — «надо же лечить беднягу от алкоголизма!». Я знал, что все усилия с моей стороны будут бесполезны, и отказывался вмешиваться. Этим была вызвана одна из наших редких серьезных размолвок. Другая произошла, когда в начале сентября я отвез Дени в Бребефскую академию и рассказал о его метапсихических способностях отцу Джерету Элсворту, как велел Призрак. Элен утверждала, что иезуиты непременно станут «эксплуатировать» его, хотя не очень хорошо представляла — как. Я клялся ей, что Элсворт отреагировал на мое признание самым адекватным и благожелательным образом (кое о чем он и сам догадывался), но Элен упорствовала. Она относилась к Дени с каким‑то болезненным трепетом, что не раз ставило меня в тупик; я понял природу этого отношения лишь долгое время спустя после нашего разрыва.
Разрыв. Я его помню как вчера.
Это произошло в конце октября, когда холмы Нью‑Гемпшира окрасились в климактерические золото и багрянец. Мы вдвоем совершили последнее в сезоне паломничество к Большому Каменному Лику и под конец очутились в тихой сельской гостинице, фольклорном заведении, какие до сих пор привлекают в Новую Англию туристов со всей галактики. Скрипучие половицы, покосившиеся стены, уютная захламленность колониальными артефактами, продающимися по баснословным ценам. А кроме того, отменные еда и питье и деликатные хозяева. После ужина мы уединились в номере под островерхой крышей и сели рядышком на диван с комковатыми подушками.
Глядя на искрящиеся березовые поленья в очаге, слушая монотонный шум дождя по крыше, мы обсуждали предстоящую свадьбу и потягивали ароматный токай, припасенный для самых состоятельных клиентов. Это будет простая гражданская церемония в Конкорде; в свидетели возьмем ее знаменитого дядюшку, закажем небольшой ужин для присутствующих на бракосочетании (иными словами, из Ремилардов я там буду один).
Слегка захмелев, я слушал ее вполуха — до тех пор пока она не сообщила мне, что беременна.
Помнится, ее слова раскатились громом у меня в мозгу. Гроза, бушевавшая за стенами гостиницы, слилась с грохотом моих рухнувших умственных барьеров. Помню, как рука потянулась к графину и застыла в воздухе. До сих пор в ушах звучит веселый щебет Элен: она так рада, она всегда мечтала иметь ребенка, а муж не хотел, но теперь мечта сбылась, наш малыш будет астроментальным чудом, быть может, даже более совершенным, чем Дени.
У меня язык присох к гортани, на какое‑то время я лишился рассудка. Нет! Мне послышалось, она этого не говорила! Кажется, я даже молил Господа сделать так, чтобы все оказалось неправдой, спасти мою любовь, мою жизнь. Потом долгими зимними вечерами я буду повторять свои наивные молитвы в тщетной попытке наступить на горло собственным амбициям и вернуться к ней, но любовь окажется бессильна перед натиском клокочущей во мне ярости и смертельно раненного самолюбия.
Конечно же, я сразу понял, кто отец.
Наконец решив, что уже достаточно овладел собой, что лицо мое ничего не выражает, а внутренний вой не слышен за вновь возведенным метапсихическим барьером, я повернулся к ней. Но Элен в испуге отшатнулась.
— Что с тобой, Роже?
Ее мысли, как всегда, не составляли для меня тайны. Теперь все они концентрировались вокруг зародившейся в ней жизни — из этого клубка я и выудил подтверждение всем своим догадкам.
Разумеется, я знал, что нельзя заглядывать в этот тайник, более того, надо притвориться, будто его не существует и отец ребенка кто‑то другой. Кто угодно.
Тайники. Все мыслящие существа имеют и охраняют их — не только ради себя, но и для блага других. Кто, кроме Бога, любил бы нас, если бы все тайники душ наших были как на ладони? Я умел скрывать свои тайны — это первое, чему выучивается оперант‑метапсихолог, хоть врожденный, хоть обученный. И лишь немногие неприкаянные души всегда уязвимы, всегда мечутся между латентностью и сознательным контролем над своими высшими умственными силами. Элен принадлежала к числу этих несчастных. У нее не было тайников.
— Роже, милый, ради Бога, что случилось?!
Не надо, не смотри. Она тебя любит, а не его. Не бери греха на душу. Сдалась тебе эта правда! Надо быть дураком, чтоб туда заглядывать.
И я, дурак, заглянул. Наша любовь была святотатством, и вот она, расплата.
Когда я убрал барьеры и показал ей необратимый факт моего бесплодия, и то, что я обманом выведал ее тайну, и то, что эту измену простить не могу, Элен сохранила олимпийское спокойствие.
— Если бы кто‑нибудь другой… — пробормотал я. — Кто угодно — только не он.
— Это было один раз. — Она посмотрела на меня в упор. — На том идиотском семейном пикнике. Сама не знаю, что на меня нашло, безумие какое‑то… Честное слово, я не хотела.
Бедная моя, ты же ничего не можешь скрыть! Хотела. 
Злосчастный эпизод всплыл в ее памяти и навсегда отпечатался в моей. Оказавшись в эпицентре его принуждения, она податлива, очарована. Он смеется и овладевает ею. Сверкающий в небе фейерверк отзывается в ней таким же ярким фейерверком оргазмов — и в результате она теперь носит его ребенка.
— Я не могу с этим смириться, — сказал я ей.
— Но почему, Роже?.. Поверь, только один раз! С тех пор я видеть его не могу.
Ну надо же, вся как на ладони!.. Кто угодно, только не он… Будь он проклят! Будь проклята вся телепатия!
— Роже, я люблю тебя. Я понимаю, чувствую, как тебе больно. Клянусь, я думала, что ребенок твой… и решила выбросить из головы то глупое наваждение. — Она жалобно улыбнулась, представила мне светлый умственный образ. — Ты ведь любишь Дени, хотя он тоже сын Дона.
— Дени и Солнышко — это другое… А здесь я ничего не могу с собой поделать.
— У меня всего пятнадцать недель. Еще не поздно…
— Нет!
Она кивнула.
— Понимаю. Ничего не изменится? Только хуже будет?
Я излил на нее все свои подленькие мысли:
Ребенок и в самом деле будет чистым совершенством. Ты имела случай убедиться, что, несмотря на множество пороков, Дон гораздо способнее меня. Прощай, Элен. 
— Роже, я люблю тебя. Ради всего святого, останься!
Я тоже тебя люблю и всегда буду любить. Но иначе не могу. 
Я подошел к двери, открыл ее и сказал вслух:
— Позволь мне взять твою машину. Завтра я попрошу кого‑нибудь в отеле пригнать ее обратно. Свои вещи из Бреттон‑Вудз я заберу до полудня. Ключи оставлю там.
— Ты дурак, — проронила она.
— Да.
Я тихо закрыл за собой дверь.
В ноябре Элен вышла замуж за Стэнтона Латимера, известного адвоката из Конкорда. Он удочерил Аннариту, и они были счастливы вплоть до его смерти в 1992 году. После 1975 года появление летающих тарелок отмечалось крайне редко. А к тому же семейные заботы отвлекли Элен от издания «Пришельцев». Зато она активно включилась в экологическую борьбу и даже организовала митинги протеста против кислотных дождей. Со временем она убедила себя, что ничего сверхъестественного в нашей связи не было, что все чудеса лишь плод ее буйной фантазии.
Аннарита Донован‑Латимер сделала потрясающую сценическую карьеру. Как и мать, она обладала сильной латентностью. Третий муж Аннариты, астрофизик Бернард Кендалл, стал отцом ее единственного ребенка, стопроцентно оперантной Терезы Кендалл; она вошла в историю Галактического Содружества как мать Марка Ремиларда и Джека Бестелесного.

21

Контролирующее судно «Нуменон» (Лил 1‑0000)
10 мая 1975 года 
Летательный аппарат Симбиари вошел в чрево огромного корабля, словно мелкая рыбешка, проглоченная китом. Четверо наблюдателей из Высшего Совета приникли к иллюминатору.
— Терпеть не могу грузиться на лилмикские суда. Тут и перевозбудиться недолго. — Покрытый перьями гии Рип‑Рип‑Мамл, невероятными усилиями подавляя свое либидо, свернул четыре из восьми щупалец‑антенн. — Для чего нам, собственно, встречаться с представителями Контрольного органа именно здесь, на земной орбите? Могли бы передать нам все необходимые инструкции по телепатической связи.
Юная симбиари Лаши Ала Адасти зачарованно следила за необычной швартовкой. Несмотря на членство в Высшем Совете, ее еще ни разу не приглашали на лилмикское судно.
— Во всем, что касается маленькой коварной планеты, мне совершенно непонятны мотивы Лилмика… Святая Истина и Красота! Что там творится у причала?
— Любопытное зрелище, но не возбуждает, — скептически заметил крондак Рола‑Эру.
— А меня возбуждает, — качнул головой полтроянец, — хотя я сто раз это видел. Как будто переваривают тебя живьем!
Аппарат на миг застыл на одушевленной почве, а затем волны перистальтики начали медленно продвигать его вперед. По обе стороны взлетной полосы колыхалась жемчужная студенистая материя, синхронно выпускающая струи в форме вопросительных знаков. Все эти кристаллические структуры были явно растительного происхождения и непрерывно «плодоносили», разбрасывая вокруг себя шафранную пыльцу. Одни псевдорастения напоминали стекловидные папоротники, другие, возвышались, подобно переливчатым перистым пальмам. Они сплетались над летающей тарелкой ярчайшим куполом, а впереди сгущалась фиолетовая темнота. Стебли и листья тянулись к аппарату, лаская его бока, словно извивающиеся водоросли.
— Узнаю их по форме корабля! — провозгласил поэтически настроенный гии. — Не то что наши дряблые развалины! Неуемная страсть моей расы к самовоспроизводству так изнашивает механизмы летательных аппаратов, что, кроме нас, никто не решается их пилотировать. Корабли крондаков чересчур функциональны, полтроянские уютны и вычурны, а тарелки симбиари, в том числе вот эта, высоко технологичны. Но для судов лилмиков и определения не подберешь.
— Уникальны, — высказал свою гипотезу Рола‑Эру. — Как породившая их раса. — Остальные принужденно улыбнулись.
Маленький юркий полтроянец в драгоценных одеждах согласно закивал.
— Никто и никогда не видел лилмиков как таковых, но по идее они должны обладать материально‑энергетической формой. Версия насчет ума в чистом виде ошибочна, однако их менталитет, безусловно, выше нашего понимания. Мы не знаем ничего об их природе и почти ничего об их истории. И все‑таки они безоговорочно добры. Их стремление к развитию Галактического Разума благородно и бескорыстно, пускай их действия порой кажутся нам, мягко говоря, экстравагантными. Логика Лилмика для нас непостижима. Как справедливо заметил Рип‑Рип‑Мамл, этот роскошный, причудливый, ни на что не похожий корабль — воплощение таинственности. Некоторые из наших ксенологов высказывают догадку, что подобные гигантские крейсеры являются своеобразным аспектом их жизни и ума. Нам известно, что лилмики — самая древняя в галактике раса, причастная к Единству, но ее подлинный возраст и происхождение окутаны тайной. Наш полтроянский фольклор гласит, что их родная планета Нодыт некогда была умирающим красным гигантом, чье население около шестидесяти миллионов лет назад поголовно омолодилось путем метапсихического вливания свежего водорода. Однако ученые Содружества опровергают эту гипотезу как противоречащую универсальной теории поля.
— А наши легенды еще более абсурдны, — добавил монстр‑крондак. — Они утверждают, что лилмики ведут свое существование с предыдущей Вселенной. Нелепица!
— Не глупей, чем наши, — заметил Рип‑Рип‑Мамл. — Простодушная гии уверовала в то, что лилмики суть ангелы или бесплотные посланцы космической целостности. Но подобное утверждение почему‑то устраивает менторов Галактического Разума.
Изумрудные черты Лаши Алы брезгливо сморщились.
— У симбиари не принято рассказывать сказки про лилмиков. Мы подчиняемся их диктату, но в то же время нас раздражает их надменная снисходительность. Судя по всему, они настроены обеспечить землянам условия наибольшего благоприятствования, Земля — воистину любимица Лилмика! И они даже не задумаются о том, готова ли она к Вторжению. Сколько раз за тридцать лет нам, симбиари, приходилось спасать этих варваров от случайного нажатия кнопки, что могло привести к атомной войне! И сколько раз мы будем вынуждены прикрывать их тыл на следующем этапе! Все знают, что до Вторжения Разум не может достичь полного Единства. Но нельзя же допускать в Содружество планету, которая не обрела даже элементарной зрелости!
— Если в течение сорока лет земной Разум склонится к ядерной войне, то Вторжение будет остановлено, — бесстрастно отозвался крондак. — А в случае удачи нам поможет мета‑концерт человеческих оперантов. Либо земляне поднимутся над своим эгоцентризмом и станут хотя бы на нижнюю ступень умственной солидарности, либо никакой Лилмик не заставит Содружество принять их.
— Прежде ни одной из планет не предоставлялись подобные привилегии, — проворчала симбиари.
— Не надо считать мотивы Лилмика необоснованными лишь на том основании, что они недоступны умам низшего порядка. Коль скоро, как пророчит Лилмик, землянам суждено стать великим метапсихическим чудом, риск досрочного Вторжения оправдан.
— Пустое, Фальто! — отмахнулась Лаши Ала. — Вам легко говорить, ведь основное бремя наблюдения легло не на кого‑нибудь, а на симбиари. Не понимаю, отчего бы Лилмику не назначить вас посредниками в земных делах! Вы же любите людей.
Рола‑Элу издал звук, настолько близкий к смеху, насколько ему позволял врожденный прагматизм его расы.
— Думаю, именно поэтому. Несмотря на некоторые проявления фаворитизма, я убежден, что Лилмику нужна беспристрастная оценка человечества. А этого, — он удостоил Алу величественным кивком, — как раз и можно ожидать от сознательных граждан федерации Симбиари.
— Ну да, конечно! — усмехнулась та.
Рип‑Рип‑Мамла слегка передернуло.
— Слава Мирной Бесконечности, нам удалось избежать близкого общения с Землей. Не спорю, ее искусство бесподобно, но по‑настоящему чувствительный ум не выдержал бы страшных примеров насилия и страданий.
— Да уж, — елейным голосом откликнулась Лаши, — едва речь заходит о неприятной необходимости, вы всегда ссылаетесь на свою чрезмерную чувствительность.
Огромные янтарные глаза гии сверкнули невинным укором.
— Каждый выполняет ту работу, к которой пригоден, — дипломатически вмешался полтроянец Фальто.
— Скоро люди так обнаглеют, что симбиари останется только горшки за ними выносить. — Фаллос Рип‑Рипа оживленно засветился.
Лаши приняла этот выпад с гордым достоинством.
— Мы прекрасно понимаем, как далек наш народ от совершенства в смысле единения, но симбиари и не думают роптать. Напротив, мы гордимся тем, что Содружество поручило нам такую нелегкую миссию. — Она запнулась и встревоженно поглядела на спутников. — Но поскольку Земля является аномалией, нам кажется нелогичным, что Совет поручил посредничество самой молодой федерации Содружества. Без сомнения, этот варварский мир более понятен сочувственным полтроянцам и нуждается в строгом совместном руководстве Гии, Полтроя и Симбиари.
Крондак высказался со свойственной ему спокойной отстраненностью:
— С тех пор как Лилмик приобщил нас к Единству, — невозмутимо заявил крондак, — мы выполняли подобную миссию в отношении семнадцати тысяч планет. И только ваши три расы достигли членства в Содружестве.
— А у нас было семьдесят две попытки, — признался полтроянец, — и все неудачные. Мы до сих пор не можем прийти в себя после фиаско с Яналоном… Так что не надо недооценивать свои способности, Лаши Ала Адасти. Возможно, для спасения Земли необходима именно твердокаменность симбиари.
— Не считайте себя в чем‑то ущемленными, — благожелательно добавил гермафродит. — Ведь если ваша миссия увенчается успехом, то и главные лавры достанутся вам! К примеру, гии никогда не вкусить такого триумфа. Мы слишком легкомысленны и сексуальны, чтобы нас назначили планетарными посредниками. Ни один новорожденный Разум не назовет нас своими крестными, разве это не грустно?
В уме четверых магнатов раздался негромкий перезвон. Радужное сияние за иллюминаторами стало интенсивнее. Тарелка подплыла к концу растительного туннеля; ворота желтого металла медленно, словно расширяющийся зрачок огромного золотого глаза, растворились.
Добро пожаловать. Высоких вам мыслей, дорогие коллеги. Будьте любезны, высаживайтесь и присоединяйтесь к нам в приемном зале. 
Рола‑Эру вытянул щупальце и открыл люк, впустив в салон теплую, насыщенную кислородом атмосферу. Четыре существа протопали, проскользили, проплыли, просеменили по цельным сходням, пересекли пространство анемоноидных болот, окаймленное хрустальной листвой, и вступили в святилище Лилмика. Ворота бесшумно затворились за ними.
Внутри по контрасту с ослепительно ярким светом в том отсеке, откуда они только что вышли, царил интимный полумрак. Прозрачное, гофрированное покрытие стен и полов, казалось, сдерживало напор пузырящейся жидкости, то и дело меняющей оттенки зеленого и голубого. В центре зала стоял стол с тремя стульями для полтроянца и симбиари и приземистым табуретом для тяжеловесного крондака. Кроме строгой мебели, сделанной из теплого желтого металла, в комнате был еще образованный возвышением рифленого пола помост площадью примерно три квадратных метра.
Приглашенные выжидательно смотрели на него. Лаши Ала так разнервничалась, что перепачкала столешницу зеленой слизью, сочившейся из пор на ладонях. Она поспешно спрятала их в стеганые рукава униформы, а стол вытерла локтями. Гии, полтроянец и крондак тактично отводили взоры и припудривали мозги.
Над помостом возник слабый атмосферный вихрь.
Сердечно приветствуем вас, дорогие коллеги, и горячо поздравляем с успешным завершением первого этапа инициации Земли. 
Наблюдатели хором отозвались:
Благодарим Контрольный Орган за теплые слова и прилагаем расшифрованные данные, касающиеся дальнейшего продвижения планеты Земля к Единству Мирового Разума.  (Демонстрация.)
Вихрь усилился и разделился на пять изолированных потоков.
Мы рады видеть, что развитие метапсихической оперантности охватывает столь обширную территорию. Хотя гены, обусловившие зарождение высокоментальных функций, присутствуют почти во всех этнических группах, однако нетрудно заметить повышенную фенотипическую концентрацию среди кельтских и восточных народностей. 
Такие данные подтверждаются этнодинамическими уравнениями. Особенно ярко — и в этом мы усматривали любопытную дарвинистскую тенденцию — метапсихические черты проявляются у групп, обитающих в суровых климатических условиях. Зависимость от общественно‑политической обстановки выражена гораздо слабее. Таким образом, грузинские, альпийские, гебридские и восточно‑канадские кельты имеют шанс быстрее достичь полной оперантности, нежели их более многочисленные ирландские и французские собратья. То же самое можно сказать об азиатском регионе, в котором следует упомянуть северно‑сибирскую, монгольскую и хоккайдскую группы наряду с отдельными вкраплениями на Тибете и в Финляндии. К сожалению, локус австралийских аборигенов надо считать практически вымершим, равно как и локус Калахари и пигмеев в Африке. Нильская группа не может освободиться от оков латентности из‑за жестоких социальных притеснений. Так или иначе, южные популяции в настоящее время слишком ничтожны, чтобы стать жизнеспособными резервуарами оперантных генотипов. 
Весьма и весьма прискорбно. Ибо для достижения Единства оперантность должна непременно сочетаться с этнической динамикой.
Да. И на Земле ввиду сложного переплетения стрессовых факторов такая динамика является скорее прерогативой севера. 
— Нельзя также сбрасывать со счетов повышенную северную плодовитость, — заявил вслух полтроянец. — И поэтому вы как хотите, а я ставлю на канюков.
Трое его коллег возмутились подобным афронтом, но лилмики даже как будто позабавились.
Ты невероятно восприимчив, Фальтонин‑Вирминонин! По нашим прогнозам, названная этническая группа — и в частности франко‑американцы — должна породить самое большое число естественных оперантов в преддверии Вторжения. 
Атмосферные потоки вдруг приняли материальный вид. Гии и крондак, благодаря своей повышенной чувствительности, раньше других осознали, что контрольные власти оказывают им высочайшую честь, воплощаясь в астральных телах или, по крайней мере, в астральных головах. Такое событие взволновало магнатов и в особенности Лаши Алу, впервые очутившуюся лицом к лицу с лилмиками.
Все четверо хором ответили:
Прикажете понимать вас в том смысле, что нам необходимо предусмотреть специальные меры ободрения франко‑канадских оперантов? 
Ни в коем случае. Эту задачу возьмут на себя другие.
Другие?.. Кто другие?
Однако наблюдатели не успели осмыслить это загадочное утверждение, ибо их захватило развернувшееся на помосте зрелище.
В воздухе парило пять голов. Должно быть, из пиетета по отношению к полтроянцам, гии и симбиари, имевшим немало гуманоидных черт, у голов было по два глаза и по одному улыбчивому рту. На розоватой психокреативной коже не обнаруживалось никаких признаков волосяного покрова, перьев, чешуи и прочей эпидермальной растительности. У головы в центре глаза были серые, у остальных отливали аквамарином. Вместо шей от основания затылка отходили бледные эктоплазменные нити, похожие на газовые шарфы, трепещущие под легким ветром. Всем без исключения наблюдателям головы показались прекрасными. В эти глаза можно было смотреть без передышки целую вечность. Наивная Лаши от восхищения потеряла дар речи.
— Я — Умственная Гармония, — представилась высшая голова.
— Я — Душевное Равновесие, — откликнулась нижняя.
— Я — Родственная Тенденция, — проговорила правая.
— Я — Бесконечное Приближение, — подхватила левая.
Как ни странно, голос центральной головы звучал тише всех:
— А я Примиряющий Координатор. От имени Контрольного Органа выражаем благодарность за четкую работу. Продолжайте вашу деятельность, невзирая на сомнения, разочарования и трудности. Всем известно, что маленькая планета, которую мы сейчас облетаем, породит Разум, по метапсихическому потенциалу не имеющий себе равных во всей галактике. Мы знаем также, что этот Разум способен разрушить наше Содружество. Однако при благоприятном стечении обстоятельств он же и ускорит объединение всех населенных звездных систем. Вот почему мы готовим преждевременное Вторжение. Оно, безусловно, влечет за собой огромный риск, но им чреваты все эволюционные скачки. Без риска может быть только застой, в конечном итоге ведущий к смерти. Вам понятно, коллеги?
Понятно. 
— Разум — категория не материальная. Мы можем направлять, но не можем форсировать эволюцию Разума. Человечество должно достигнуть приемлемого уровня оперантности прежде всего благодаря своим собственным усилиям. И не исключено, что этот процесс потерпит либо внутренний, либо внешний крах. К счастью, первая вероятность — то есть перспектива гибели мира в самоубийственной войне — все уменьшается. Однако Вторжение пока далеко не факт. И все‑таки мы будем над ним работать… вы со своей стороны, мы со своей — не теряя надежды.
Понятно. 
— Тогда приступайте к следующему этапу. Время от времени мы будем оказывать вам экстренную помощь.
Непонятно, принимаем на веру. 
Голова сделала утвердительный жест. Пять пар глаз лучились неотразимой умственной энергией. Головы постепенно растаяли в дыму эктоплазмы, а глаза оставались в фокусе могучей объединяющей силы.
Следуйте за нами,  приказали надзиратели, и умы наблюдателей мгновенно выплеснулись в радостный свет.
После долгой прострации четверо очнулись в своей тарелке и взглянули в иллюминатор на маленькую голубую планету внизу.
— Невероятно, — нарушил молчание крондак.
— Совершенно невероятно! — Лаши Ала никак не могла опомниться.
Гии покачал головой, распространяя мягкие корректирующие импульсы.
— Согласен, Единство с Лилмиком впечатляет, но я не знаю, почему нашему уважаемому Рола‑Эру Мобаку так трудно в него поверить.
— Не в него! — прорычал монстр. — Трудно поверить в то, что они сказали.
Полтроянец поджал сиреневые губы и вопросительно приподнял одну бровь.
— Средняя голова… — Рип‑Рип‑Мамл сопроводил свое высказывание запечатленным в памяти образом, — заявила, что Лилмик намерен помогать нам. Факт еще более беспрецедентный, чем их недавнее вето.
— А то, что нам не следует поощрять франко‑американских оперантов… что ими займутся другие?..
Теперь уже обе брови полтроянца взлетели кверху, а за ними выкатились на лоб рубиновые глаза.
— Ради Святой Любви, быть такого не может!
— Не может, а есть! Не иначе, отдельных оперантов будут пасти сами лилмики, — заключил Рола‑Эру. — Надменные существа, которые лишь изредка снисходили до рассмотрения решений Высшего Совета, которые постоянно мучают, путают нас, действуют на нервы мистическими бреднями!..
— В сегодняшней пятиголовой команде ничего мистического не было, — вмешалась Лаши. — Голова в центре черным по белому расписала нам, что делать.
— Тоже весьма нетипично для них, — задумчиво произнес крондак. — Надо все хорошенько обмозговать.
Гии все глядел в иллюминатор, и душа его при виде голубой планеты наполнялась неясным тоскливым предчувствием. Чувствительные гениталии побледнели и поникли.
— Ох, уж эти земляне! Знаете, я начинаю их бояться.
— Ерунда! — отрезала Ала. — Нас они нисколько не пугают, хотя мы, симбиари, достаточно хорошо их изучили.
Экзотические существа обменялись мыслями, подразумевающими полное и безоговорочное понимание.

Часть II. ОБЩЕНИЕ

1

Нью‑Йорк, Земля
21 февраля 1978 года 
Рейс из Чикаго задержали больше чем на час; вертолеты, курсирующие между аэропортом Кеннеди и Манхаттаном, также прикованы к земле туманом. К окошку проката машин не протолкнешься, но Киран О'Коннор, задействовав принуждение, выбил себе «кадиллак» и уселся впереди рядом с помощником и шофером Арнольдом Паккалой; телохранители Джейсон Кессиди и Адам Грондин забрались на заднее сиденье. Шелестя дорогими покрышками, лимузин тронулся с места; умы Кессиди и Грондина расчищали дорогу, а Паккала вел машину так, как и следовало ожидать от аса чикагских окраин. Киран смежил воспаленные веки и забылся сном, пока огромный черный зверь ревел по дорогам Лонг‑Айленда, бросая вызов ограничению скоростей. Магическим образом он миновал забитый туннель между Куином и Мидтауном, прорвавшись на Сорок вторую улицу. Движение расступалось перед ним, а дорожные патрули его будто и не замечали. Он свернул на красный свет, пронесся по газону, как хищная акула, заглатывающая мимоходом стайки мелкой рыбешки, влился в вихрь Колумбова кольца. Здесь ему пришлось выдержать самый сильный натиск, так как машины сюда стекались с шести разных направлений. Кессиди и Грондин стреляли глазами и выкрикивали безмолвные команды водителям, велосипедистам и пешеходам: Эй ты, стой! Давай направо! Влево, влево прими, козел! Ну ты, двухколесный, прочь с дороги! Сторонись, граждане, сторонись!  Водители автобусов, словно в трансе, застывали на повороте или шарахались к обочине, частники ругались на чем свет стоит, но тоже уступали, мальчишки‑рассыльные на велосипедах и пешеходы разлетелись куда попало, точно испуганные голуби от коршунов, и даже воинственные манхаттанские таксисты трусливо поджимали хвост и, давя на тормоза, пропускали заколдованный лимузин.
Не обращая внимания на царящий вокруг хаос, Арнольд Паккала в семнадцатый раз прошел на красный свет и вырулил к Сентрал‑Уэст‑парк, где уже беспрепятственно выжал из мотора все лошадиные силы.
От Кеннеди за тридцать четыре минуты,  взглянув на часы, восхитился Грондин. Отлично, Арни. 
Ну что, приступаем?  — спросил Кессиди. Шеф еще спит? 
Спит,  ответил Паккала, я сам знаю, когда его разбудить. 
Карта Нью‑Йорка маячила перед его мысленным взором, затмевая голые деревья парка, подсвеченные фонарями. И все‑таки он заметил патрульную машину, но Адам и Джеймс уже успели оболванить двоих сидящих в ней полицейских, и те вместо того, чтобы зафиксировать «кадди», рвущийся к северу на ста пятнадцати, проявили повышенный интерес к пожилому человеку, который мирно выгуливал трех пуделей.
Через три квартала,  проронил Арни.
На предельной скорости лимузин свернул на Шестьдесят пятую улицу, потом на Шестьдесят шестую. Кессиди и Грондин снова включили принуждение, сдерживая умеренный поток; «кадиллак» пошел на последний поворот и плавно остановился перед Линкольнским центром сценического искусства.
Телохранители Кирана с громкими вздохами облегчения расслабили натруженные мозги. Лицо Арнольда Паккалы на мгновение окаменело. Не выпуская руль, он откинулся на подголовник, закрыл глаза. Двое на заднем сиденье содрогнулись от мощного выброса энергии, зарядившей атмосферу салона. Все их нервы сочувственно завибрировали. Через несколько секунд Паккала уже сидел прямо и неторопливо стягивал шоферские перчатки. Ни один волос не выбился из его седой шевелюры.
— Черт возьми, Арни, когда ты прекратишь свои дурацкие фокусы?! — Грондин дрожащими пальцами распечатал пачку «Мальборо» и вытянул сигарету.
Кессиди утер платком вспотевший лоб.
— От такой встряски, пожалуй, и шеф проснется!
Паккала даже бровью не повел.
— Мистер О'Коннор будет спать, пока я не удостоверюсь, что нужные нам люди у себя в ложе. Если те жучки ошиблись или надули нас, придется срочно менять планы.
— Ну так разведай, чего сидишь как пень?! — рявкнул Кессиди.
Лицо Паккалы вновь посуровело. Невидящие глаза уперлись в руль. За окном мелкими хлопьями падал снег; снежинки быстро таяли, и подогретое ветровое стекло покрылось бисеринками капель. Мотор остывал беззвучно; тишину вдруг нарушил протяжный всхлип О'Коннора.
Грондин поспешно втянул в себя дым сигареты.
— Бедняга!
— Ничего, оклемается, — уверенно заявил Кессиди. — Дай только сучьих макаронников зацепить.
— Ща выясним, — сказал Грондин, кивая на Паккалу. — Народу в театре пропасть, но если они там, старина Арни их выловит. У него котелок в общем варит, хотя бывают свои закидоны.
— И все же мы зря туда суемся, — возразил Кессиди. — Ясно, что шеф должен их приложить, пока они не опомнились. Но здесь…
Оба поглядели на высокий пятиарочный фасад «Метрополитен‑опера». Арки достигали тридцати метров и были снизу доверху застеклены, так что за ними просматривались золотые своды потолка и колоссальные росписи Марка Шагала по обеим сторонам двойной беломраморной лестницы, устланной красным ковром. На обитых пурпурным бархатом стенах мелькали отблески канделябров. В проеме центральной арки виднелся знаменитый каскад люстр, напоминающих звездную галактику. Возвышаясь на фоне черного зимнего неба, здание оперного театра казалось не архитектурным сооружением, а некой фантастической Вселенной.
Сегодня в театре был аншлаг: премьера «Фаворитки» Доницетти. Пели такие звезды, как Ширли Веретт, Шерил Милнз, а к тому же — редкостный подарок для любителей итальянской оперы — Лучано Паваротти. Нью‑йоркский мафиози Гуило Монтедоро по прозвищу Большой Ги считался истинным меломаном. Он имел собственную ложу в театре и посещал все премьеры вместе с женой, взрослыми детьми, их мужьями и женами. Против обыкновения на сей раз в его свите женщин не было. Задний ряд ложи занимали четверо доверенных лиц клана Монтедоро в режущих под мышками фраках, явно взятых напрокат. А впереди, рядом с доном Гуидо, восседал почетный гость — Виченцу Фальконе. Дон Виченцу, старый приятель Большого Ги и не менее страстный ценитель оперного искусства, был приглашен по случаю выхода под залог из тюрьмы Луисбурга (Пенсильвания), где отбывал срок за неуплату налогов. Он явился в сопровождении адвоката, Майка Лопрести, наладившего в Бруклине довольно бойкую торговлю наркотиками, в то время как босс оставался в тени. Почтил оперу своим присутствием и шурин Лопрести, Джузеппе Поркаро (Джо Порке), первый вышибала клана Фальконе. Тот самый Поркаро, что три дня назад приехал в Чикаго для расправы с юным выскочкой — юрисконсультом чикагской мафии, чьи смелые действия стали слишком часто затрагивать интересы мафии бруклинской.
Следуя инструкции Лопрести, Поркаро проследил путь намеченной жертвы до шикарного торгового комплекса в западной части Чикаго. Он немало позабавился, видя мучения советника, пытающегося поставить новенький «Мерседес‑450» подальше от других машин, дабы чикагские лихачи случайно не поцарапали лакированные крылья. Когда советник наконец удалился, Поркаро заложил под капот «мерседеса» маленькую магнитную бомбу и поехал в аэропорт, чтобы поспеть в Бруклин к ужину и насладиться спагетти с моллюсками.
Но, к несчастью для Джо и его непосредственного начальника Лопрести, который задумал и распорядился провести эту акцию, не посоветовавшись с доном Виченцу, личный юрисконсульт семьи Камастра приехал в торговый центр за женой и дочерьми трех и двух лет. Семейство подошло к автомобилю в полном составе, но трехлетняя Шаннон вдруг захотела в туалет. Слегка пожурив дочь, отец отвел ее в ближайший магазин, а мать и младшая дочь остались ждать в машине.
Стоял холодный февральский день, и Розмари Камастра‑О'Коннор, естественно, решила немного погреть мотор.
(Огненный цветок!)
Просыпайтесь, мистер О'Коннор. 
(Огненный цветок!) Темная гостиная в убогой квартире; умственное излучение из спальни больной снова бьет по нервам; он не успевает преградить ему доступ и корчится от боли. Кир, Кир, мальчик мой, ты вернутся, ты помолился… 
Просыпайтесь. Все о'кей. Они на месте. 
(Огненный цветок!) Надтреснутый голос, точно железом по стеклу, царапает по стенкам его мозга, стучит, цепляется за него и за свою агонию:
Кир, Кир, ты не забыл о святом причастии, ты больше не воруешь завтраки в школе, ты молишься за нас двоих, я уже не в силах, поэтому ты должен молиться, истово, чтобы свершилось чудо… 
Проснитесь, сэр. 
(Огненный цветок!) Руки, сухие, шелестящие, как газета, с обкусанными синюшными ногтями, одна стиснула резные серебряные четки, другая зарылась в его свитер и тянет к себе, а он отчаянно упирается, воздвигает между ними высокую преграду, но мать непрерывно колет ему глаза своим проклятым ирландским Богом:
Кир, Кир, Бог испытывает тех, кого любит, он любит нас, я люблю тебя, молись, Кир, и чудо свершится, молись Господу Нашему Иисусу Христу, прекрати эту боль, Кир, помоги, помоги… 
Мистер О'Коннор! Просыпайтесь! 
(Огненный цветок!) Хорошо, ма, я помогу, твой глупый Бог не умеет помочь, а я умею… я знаю, как… оказывается, это очень просто.  Голубые глаза расширились, стали черными и пустыми, боль ушла, ум ушел — неужели вправду? И крики мальчика (огненный цветок!), и крики взрослого (огненный цветок!) громом раскатились над Иллинойсом. Тучи такие же серые, как свалявшиеся мамины волосы на дешевой подушке в гробу… Скорее закройте гроб, скорее, мистер О'Коннор, просыпайтесь, откройте глаза! 
Киран открыл.
Увидел рядом Арнольда Паккалу, Адама Грондина, Джейса Кессиди — верных людей, которых он спас и привязал к себе. Они точно такие же, как он, и точно так же пострадали по собственной вине, ибо привыкли причинять страдания.
Он спросил Арнольда: Поркаро и Лопрести тут? 
— Да, сэр, — ответил вслух Паккала. — Кениг и Матуччи не обманули. Женщин в ложе нет. Четверо подкаблучников внутри, двое снаружи. Сейчас начнется антракт между третьим и четвертым действием. Вы с Адамом и Ясоном легко замешаетесь в толпу.
Киран отстегнул привязной ремень, снял шляпу, темно‑синее кашемировое пальто, белый шелковый шарф. Телохранители последовали его примеру. Все трое были в вечерних костюмах с темными галстуками.
— Поедешь на Шестьдесят пятую улицу, к школе Жуийяра, — велел Киран Арнольду. — Найдешь туннель под площадью, ведущий к служебному входу. Там и встретимся.
— О'кей, сэр. Желаю удачи.
Кессиди и Грондин уже стояли на тротуаре. Киран помедлил, улыбнулся помощнику. Между ними возник образ‑напоминание: шайка хулиганов в чикагском тупике насмерть забивает пьяного бродягу, а он из последних сил посылает телепатический призыв о помощи.
— Удачи? Арнольд, ты ли это? Я думал, тебе ясно, что таким людям удачи желать ни к чему, поскольку мы сами ее творим.
Он наконец вышел из машины и захлопнул дверцу. Фары «кадиллака» светились в темноте, как горящие глаза хищника. Арнольд Паккала поднял руку и мысленно проговорил: Я жду вас, мистер О'Коннор. 
Киран кивнул. Постоял на пронизывающем ветру до тех пор, пока лимузин не скрылся за углом. Да, мы сами творим свою удачу, свою реальность, а когда приходит время платить по счетам — деньги на бочку. Адам, Джейс и Арнольд пока не совсем это понимают, но со временем поймут, так же, как другие, которых он еще найдет и привяжет к себе.
В фойе театра вспыхнули яркие огни. Публика повалила из лож и партера на парадную лестницу. Кессиди и Грондин жмурились от света.
(Огненный цветок.)
Приступайте, сказал им Киран. 
Предводители кланов Монтедоро и Фальконе решили провести последний антракт в ложе, не смешиваясь с великосветской толкучкой. Троих телохранителей отпустили покурить, а Джо Порксу велели принести в ложу бутылку шампанского. Майк Лопрести, чьи музыкальные вкусы распространялись скорее на певичек кабаре, нежели на оперных примадонн, развеивал скуку, исследуя в бинокль декольте сидящих в партере элегантных дам.
Главари высказали свое одобрение ансамблю, завершившему третий акт. «Фаворитка», согласно заключили они, вещь трудная для постановки, потому, наверное, «Метрополитен» не решалась обратиться к ней со времен дебюта Карузо в 1905 году, однако в опере есть несколько головокружительных тем, а Паваротти нынче в голосе. Виченцу Фальконе, как истинный консерватор, посетовал, что партию героини исполняет чернокожая сопрано.
Монтедоро пожал плечами.
— По крайней мере, не толстуха. А какое легато! Что с того, что черномазая? Оперу слушать надо, а не смотреть.
— Да нет, Гуидо, если б она пела Кармен или Аиду, тогда нет вопросов, но тут… всему же есть пределы, ей‑богу! Вот я, когда сидел, видал по телевизору, как Прайс пела Тоску — ну, ни на что не похоже! Скоро какой‑нибудь япошка станет петь Риголетто… И все Бинг Краут! Угрохал миллиарды на эту конюшню, а толку? Канделябры, канделябры, никакого интима, все на виду, как в аквариуме, а певцы горло дерут, чтоб их слышно было. Разве сравнишь со старой Мет?
— Ничто не стоит на месте, Виче. Да и нам с тобой хватит небо коптить.
— Типун тебе на язык! В шестьдесят семь нашел о чем думать! — Фальконе понизил голос и перешел на сицилийский диалект. — К тому же тебя никто за яйца не тянет, никто не хочет вопреки Богу, Мадонне и биллю о правах упрятать за решетку до конца твоих дней. Знаешь, чего он ко мне приценился, этот сучий потрох Пикколомини? В сенаторы метит, а я обеспечь ему билет до Вашингтона первым классом! Прослушивание разговоров, наемные свидетели, сфабрикованные улики — все идет в ход. Так что береги задницу, дружище Гуидо.
— У меня тылы защищены, — ответил по‑английски Монтедоро.
Во время антракта зал благодаря блестящей акустике наполнился таким гулом, что разговор двух мафиози не слышали даже Лопрести и оставшийся в ложе телохранитель. И тем не менее человек, которого нью‑йоркские газеты величали Боссом Всех Боссов склонился к самому уху старого приятеля и говорил еле внятным шепотом:
— Правительство давно копает под «Коза ностру», говнюк Роберт Кеннеди объявил нам войну, однако ж меня им так просто не зацепить. В боргата note 40 все законно, Виче. Ну или почти все. Мои сыновья Паскуале и Паоло ходят в костюмах и жилетках, как на Уолл‑стрит, и никакой Пикколомини к ним не придерется. Да и зачем, когда у него под носом промышляет самый крупный на Восточном побережье торговец героином?
— А чем торговать прикажешь? — буркнул Фальконе. — Пиццей, что ли?
— Почему бы и нет? Вопрос не в том, как заработать большие деньги, а в том, как их отмыть. Или, к примеру, ты гребешь лопатой, а подручных своих на голодном пайке держишь. Так они первые тебя и заложат. И у Сортино, и у Калькаре, говорят, проблем по горло. А все почему? Жадность обуяла. К твоему сведению, Виче, громадные барыши от сбыта наркотиков неудобны в обращении. Пора переходить на новую финансовую политику.
— Какая такая политика? Может, отдать денежки тебе на сохранение?
— Да не ерепенься ты, я дело говорю. Что, если возродить Концессию? Пять кланов снова будут работать сообща, вместо того чтоб глотки друг другу грызть. Это была хорошая идея, только преждевременная. А теперь, с таким притоком грязных денег, у нас нет другого выхода, как объединиться и вложить их во что‑нибудь, иначе все профукаем на одни только банковские проценты.
— Пошел в задницу! — огрызнулся Фальконе. — Слышу я, с чьего голоса поешь. Этот чикагский сучонок, что служит у Камастры, кому хошь мозги задурит.
Во взгляде Монтедоро мелькнула тревога.
— Эл Камастра звонил мне вчера. Как по‑твоему, откуда он мог узнать про нашу с тобой встречу? И вообще… не понравилось мне, как он со мной говорил.
В ложу вошел Джо Порке. В руках он держал поднос с пятью фужерами на высокой ножке, а под мышкой бутылку шампанского. Кивнув по отдельности обоим мафиози, он что‑то шепнул Лопрести. Тот стремглав кинулся к двери, а Поркаро с легким хлопком откупорил бутылку и разлил шампанское.
Фальконе насторожился. Туго накрахмаленный воротничок манишки внезапно сдавил шею, и у Виченцу перехватило дыхание. Он засунул палец за ворот и откашлялся.
— От Камастры только и жди какой‑нибудь подлянки. А от его хитрожопого ирландца — и того пуще. Как думаешь, что они теперь удумали?
Монтедоро не успел ответить, поскольку дверь в ложу снова отворилась, и на пороге вырос Лопрести. Лицо у него вытянулось и посерело. За ним вошли трое в вечерних костюмах, и дверь захлопнулась. Оставшийся в ложе телохранитель схватился было за пистолет, но вдруг весь передернулся, рухнул на пол и застыл неподвижно.
— Господи Иисусе! — вскрикнул Джо Порке; пальцы его инстинктивно сжались на горлышке бутылки.
— Остынь, Поркаро, — донесся голос из‑за спины Лопрести. — Возьми у него пушку, Майк.
Главари пооткрывали рты. Лопрести подошел к скованному внезапным параличом шурину, сунул руку ему под мышку и вытащил кольт тридцать восьмого калибра. Джо стоял, как манекен в витрине, — с полным бокалом шампанского в одной руке и бутылкой в другой. Угреватое лицо заливал пот.
Фальконе поднялся на ноги.
— Какого черта, Майк?..
Губы Лопрести шевелились, но челюсти будто судорогой свело. В глазах дрожали слезы ярости. Он отдал оружие одному из стоящих сзади, потом, словно обессилев, опустился на стул.
Самый низкорослый из незваных гостей выступил из тьмы. С виду лет тридцать пять, темные волосы на лбу растут клинышком (примета раннего вдовства); такого жесткого выражения лица старые мафиози не помнили за всю свою далеко не безмятежную жизнь. Монтедоро остался сидеть.
— О'Коннор из Чикаго, если не ошибаюсь? — бесстрастным голосом проговорил он.
Да. 
— Вчера по телефону Эл Камастра упомянул о вас. Стало быть, вы жаждете нашей крови.
Нет, я просто хочу вам кое‑что объяснить. 
Монтедоро покосился на призрака Лопрести и манекена Поркса (фужер в руке последнего чуть подрагивал, но шампанского не пролилось ни капли).
Ну так что, поговорим? А то антракт кончается. 
Монтедоро с достоинством наклонил голову.
Ваши охранники, те, что стояли снаружи, отдыхают в мужском туалете. Наутро будут как новенькие. А вот этому,  он дотронулся носком ботинка до лежащего на полу тела, нужна срочная госпитализация. Что же до Поркаро и Лопрести, их лечением я сам займусь. 
Двое спутников О'Коннора приблизились к Джо, вырвали у него из рук фужер и бутылку, усадили на свободный стул подле Лопрести. Затем бесшумно отступили в тень. Прозвучал первый звонок. Зрители начали возвращаться в соседние ложи. На гангстеров и странных посетителей никто и внимания не обратил.
— Надо же, — прошептал Фальконе, выпучив от страха глаза, — без слов говорит!
Монтедоро с любопытством посмотрел на Кирана.
— Гм, недурно. Теперь я понимаю, почему Большой Эл взял вас в советники.
— У меня есть и другие способности, дон Гуидо. Они будут к вашим услугам, если вы поможете восстановить Концессию. Готов поручиться, что ни вы, ни дон Виченцу, ни другие порядочные люди в проигрыше не останутся. (Но прежде давайте утрясем одно менее важное дельце.) 
— Я не приказывал подкладывать бомбу, — с трудом выговорил Фальконе. — Разве я не понимаю, советник — лицо неприкосновенное. Но Лопрести обиделся, потому что вы перешли ему дорогу на монреальской операции. Ему много крови стоило навести мосты, и жабы готовы были иметь с ним дело… пока вы не вмешались. — Он слегка хохотнул. — Теперь нам ясно, как вам это удалось.
— Ошибаетесь, я не факир, — покачал головой Киран. — Моего влияния надолго не хватает, и распространяется оно только вблизи. Я просто предложил Монреалю более выгодные условия транспортировки — путем Святого Лаврентия. Не надо опасаться пиратов, отстегивать полиции, таможне, а платежи напрямую — в Швейцарию. Мсье Шаппель все разобъяснил вашим людям. Это была обыкновенная сделка, дон Виченцу, но Лопрести воспринял ее как личное оскорбление. Он глуп, недальновиден и мстителен, а свинья Поркаро еще глупее.
— Согласен, — сказал Фальконе.
Люстры медленно гасли. Публика встретила аплодисментами маэстро Лопеса‑Кобоса, когда он прошел к пульту и поднял оркестр.
— Значит, отныне между Чикаго и кланом Фальконе будет мир?
— Клянусь, — прохрипел дон Виченцу.
Вы свидетель, дон Гуидо. 
— Угу.
В зале стало совсем темно. Дирижер взмахнул палочкой, и зазвучали первые pianissimo вступления к четвертому акту «Фаворитки». Лопрести и Поркаро, как мумии, застыли рядом с Фальконе, лишь легкое колыханье белоснежных манишек говорило о том, что они еще живы; тому виной, скорее всего, были взгляды мрачных спутников О'Коннора, упертые им в загривки. Киран не спеша положил правую ладонь на голову Поркаро, левую — на голову Лопрести. По их телам прошли страшные судороги, а он приглушенно застонал.
Поймите, это не месть, а простая Справедливость. Восстановление порядка. Я полагаю, дон Гуидо, ваши люди сумеют избавиться от трупов. В таких делах необходимо практиковаться. Всего наилучшего. 
Едва О'Коннор и его спутники вышли из ложи, как золотистый парчовый занавес раздвинулся, и зрителям предстал точно вылепленный из фарфора пейзаж испанского монастырского дворика. Огни рампы подсвечивали зал. Учуяв характерный запах, дон Виченцу наклонился и увидел, что из глазниц Лопрести и Поркаро сочится черная зловещая жижа. Хотя ни тот, ни другой уже не дышали, оба сидели прямо и несгибаемо на обитых бархатом стульях.

2

Алма‑Ата, Казахская ССР, Земля
10 июля 1979 года 
Он был самым скромным членом делегации индийских ученых‑парапсихологов, посетившей Казахский государственный университет. Настолько скромным, что потом штатные сотрудники Института биоэнергетики (включая директора) решительно отрицали свое знакомство с ним. Однако именно он организовал эту поездку как предлог для встречи с Юрием и Тамарой.
Разумеется, гостей не водили в лабораторию, где работали молодой биофизик и его жена, поскольку их исследования находились под тем же грифом секретности, что и космические. Зато индийцы вдоволь полюбовались эффектом «Кирлиан», согласно которому сканирующие устройства сообщали монитору нефизическую ауру живых существ. Если не считать двух‑трех щекотливых вопросов, визит прошел на удивление гладко, и делегаты остались очень довольны. К вечеру в кабинете директора института было устроено чаепитие. Гости получили возможность побеседовать с некоторыми разработчиками биоэнергетических проектов и подопытными экземплярами, чьи психические силы подвергались анализу. Юрий и Тамара тоже присутствовали; их представили просто — «специалисты по биокоммуникациям». Они говорили мало, ушли рано и тут же забыли об индийских ученых. Их мысли были заняты делом Абдыжамиля Симонова, чья скоропостижная смерть стал объектом пристального внимания КГБ. Ходили слухи, что Андропов лично интересуется ходом расследования.
Вечером в их квартире раздался звонок. Тамара укладывала спать Илью и Валерия, а Юрий, взяв трубку, узнал голос директора. Кроме всегдашней официальной сухости, в нем угадывалось необычное напряжение.
— Почетный член Индийской парафизической ассоциации просит о личной встрече с вами и вашей женой. Я сказал, что на это необходимо запрашивать разрешение Москвы, но он нисколько не смутился и… буквально вынудил меня позвонить академику. Мне было дано согласие.
— Как странно, — отозвался Юрий.
— Пожалуйста, поторопитесь. Доктор Ургиен Бхотиа ждет вас в главном вестибюле гостиницы «Казахстан». Сам он с Тибета, теперь живет в Дарджилинге и желает поговорить с вами о своих изысканиях, которые якобы соотносятся с вашей работой. Будьте с ним полюбезнее.
Директор повесил трубку, не дав Юрию времени на расспросы.
Выйдя из детской, Тамара изумленно взглянула на мужа.
Он передал ей содержание телефонного разговора и добавил от себя:
Я ничего не понял, но ехать надо, и немедленно, так что Алла с Муканом пусть зайдут ближе к ночи, я им позвоню, а ты попроси Наташу присмотреть за детьми. 
Когда все было улажено, они сели в автобус и доехали до недавно выстроенного, будто парящего над городом отеля на проспекте Ленина, где селили только самых именитых гостей. Как только вошли в огромный вестибюль с кондиционерами, им навстречу встал и поклонился уроженец Тибета — невысокий, плотный и очень смуглый человек в национальной одежде.
— Доктор Гаврыс, мадам Гаврыс‑Сахвадзе, позвольте представиться: Ургиен Бхотиа. Я понимаю, что доставил вам массу неудобств, но надеюсь, вы меня простите. Этой встречи я жду уже пять лет. — Он перешел на умственную речь: Быть может, прогуляемся немного по вечерней прохладе? 
Протянутая для рукопожатия рука Юрия застыла в воздухе, а Тамара спокойно ответила: Пожалуй, вы не поднимались на фуникулере по холму Коктюбе? 
— Еще нет. Но говорят, оттуда открывается великолепная панорама.
Откуда вы знаете о нас и о нашей работе?  — спросил Юрий.
Тибетец засмеялся.
— Я не раз бывал в прекрасном городе Алма‑Ате, но до сих пор был знаком с ним только поверхностно…
Доктор Бхотиа взял обоих под руки и так уверенно перевел на противоположную сторону проспекта Абая, в парк перед Дворцом культуры имени Ленина, словно он хозяин, а они гости. В сумерках включили подсветку фонтанов; от сверкающих струй веяло приятной прохладой. Ургиен остановился полюбоваться аккуратными клумбами, вдохнуть дурманный аромат цветов.
— На удивление пышная растительность для современного города, — заметил он. — От этого в воздухе разлита неудержимая жизненная сила. Я буквально заряжаюсь ею.
Он относился к так называемому типу «людей без возраста»: ему можно было дать и сорок, и шестьдесят. Гладко выбритый череп, щеки словно бы нарумянены, ровные белоснежные зубы, глаза необычного стального цвета почти скрыты под складками морщин; когда он улыбается, их совсем не видно.
— Судя по всему, вы адепт, в отличие от ваших коллег, — заговорила вслух Тамара. — И все же, как вам стало известно о наших умственных свойствах и о нашей работе? Ведь здесь и то и другое считается государственной тайной.
— Способность воспринимать биоплазму ярчайших даже за тысячи километров дарована мне свыше. Правда, это распространяется только на Азию. Уже больше двадцати лет, с тех пор как переселился в Индию, я изучаю движения души тем способом, какой у вас принято называть ясновидением. Впервые я обнаружил вас в семьдесят четвертом году, когда вы только‑только приехали в Алма‑Ату и явились мне двойной умственной звездой, ярче которой я прежде не встречал. С тех пор я ни на миг не выпускал из виду вашу жизнь: вместе с вами радовался рождению ваших одухотворенных сыновей, а теперь жду появления на свет дочери.
— Вы уверены, что будьте дочь? — оживилась Тамара.
— Вне всяких сомнений. — Ургиен вгляделся в лица и умы молодых супругов и с сожалением обнаружил поставленные перед ним барьеры. — Прошу вас, не бойтесь меня. Мое единственное стремление — помочь вам в столь трудные времена, когда вы, взявшие под свою опеку множество незрелых умов, находитесь, так сказать, на нравственном распутье.
— Значит, вы наблюдали за нами? — переспросил Юрий. — Позвольте узнать, в каком приближении? Читали наши мысли?
— Из своих опытов вы знаете, что это невозможно. Никто не может прочесть ваши мысли, если вы этого не допустите. Тем не менее я в курсе всех обуревающих вас соблазнов и стоящих перед вами опасностей. И поэтому спросил себя и Милосердного Владыку, не вменяется ли мне в обязанность дать вам кое‑какие наставления.
— И что же сообщил вам небесный оракул? — сухо осведомился Юрий.
— Я убедился, что, несмотря на совершенные вами негуманные действия, вы оба люди доброй воли. Вы отвергли ложные утешения великого детерминизма, что приобщает индивидуальное сознание к массовому, позволяя ему избежать личной ответственности. Вы сознаете свободу собственного выбора и ответственность, которую он за собой влечет. К несчастью, большинство ваших соотечественников отвергло эту нелегкую истину. Они не понимают, что человеческий ум, если хочет сохранить целостность, должен опираться в равной мере на душу и дух.
— И я не понимаю, — заявил Юрий. — Объяснитесь, пожалуйста.
Они пересекли площадь перед дворцом культуры и углубились в аллею парка, сопровождаемые вечерним звоном цикад.
— Недавно в Вене состоялась встреча на высшем уровне между главами государств Соединенных Штатов и Советского Союза. Брежнев и Картер подписали Договор об ограничении стратегических вооружений. Во время раунда переговоров, состоявшегося в помещении советского посольства, сотрудник вашего Института биоэнергетики по фамилии Симонов оказал на американского президента принудительное воздействие, приведшее к мозговой путанице и некоторым иррациональным поступкам. В подобном состоянии он пребывает по сей день… Глава КГБ пришел в восторг от успехов Симонова и предпринял шаги к тому, чтобы командировать его в Вашингтон, где тот, следуя предписаниям Москвы, продолжал бы оказывать враждебное влияние на американских лидеров. Но этому плану не суждено было осуществиться, ибо Симонов во время пробежки трусцой по университетскому стадиону неожиданно упал и умер.
— Вскрытие показало, что у него расширено и ослаблено сердце, — пояснил Юрий. — Недуг, нередко возникающий при психических перегрузках. Врачи и у меня находят такие симптомы.
— Совершенно верно, — с грустью подтвердил гость.
Какое‑то время они шли молча. Впереди показалась ярко освещенная станция фуникулера; со всех сторон к ней стекались люди.
— Абдыжамиль Симонов, прежде чем попасть к нам в институт, был шаманом из дикого племени, — сказала Тамара. — Этот подлый, корыстный человек упорно сопротивлялся нашим попыткам отговорить его от участия в планах Андропова. Полусумасшедший дикарь представлял собой угрозу всей планете. Сотрудники КГБ заблуждались, полагая, что смогут держать его в узде.
Ургиен кивнул.
— А до него был некий Рюрик Волжский, сильный принудитель и неисправимый развратник. В рамках специальной программы вашего института работают более шестидесяти несовершеннолетних экстрасенсов. Когда Волжский устроился к вам воспитателем, вы предупредили его, что он должен сдерживать свои инстинкты. Волжский только посмеялся. И спустя два дня утонул в Большой Алмаатинке.
— Нормальные люди в столкновении со злом способны лишь бессильно скрежетать зубами и рассыпать проклятия, — проговорил Юрий. — Мы счастливее их.
— Так может рассуждать душа, но не дух, — заявил тибетец.
Они подошли к кассе, и Юрий купил три билета. Затем все трое забрались в переполненную красно‑желтую вагонетку. Беременной Тамаре уступили место у окна. Спустя миг они уже парили в прозрачном воздухе, и разговор снова перешел в область телепатии.
На Востоке часто прибегают к игре слов. Вы, стало быть, намерены судить меня с ее помощью? Душа и дух! А не проще ли поговорить о жизни и смерти? Или о запуганных детишках, ставших игрушками в руках порочного старика? Вместо того чтобы обратить свои умственные силы во благо человечеству, он сделал их орудием угнетения. 
Но если вы будете убивать во имя добра и справедливости в вашем понимании, то чем вы лучше угнетателей?  — возразил Ургиен.
— Нам нелегко было пойти на убийство, — сказала Тамара. — Юрий решился на это после долгих и серьезных раздумий.
В одиннадцатом веке на Тибете проживал поэт Мтиларена, обладавший такими же силами, как вы. Он мог поражать врагов на расстоянии. Но стал святым лишь после того, как отказался от применения своих богоподобных сил. 
— А мы не святые, — откликнулся Юрий. — Мы люди, нам не чуждо стремление выжить. Я поляк и католик, поэтому убийство мне стоило больших страданий, я бы очень хотел, чтоб нашелся другой выход, но его не было. Маленький робкий Ежи, каким меня увезли из Лодзи, оторвали от родителей и запрягли в ментальное рабство, никогда бы на такое не решился. Но потом я встретил Тамару! Ленинградские психологи производили над нами опыты, а военные пытались убедить, что наш долг — беспрекословное подчинение интересам государства. Но Тамара не покорилась им, даже когда ее отца сослали за то, что он осмелился выразить протест против того, как ГРУ использует нас и нам подобных.
Я вижу ваши тягостные воспоминания,  откликнулся Ургиен. Хотя вы не решаетесь прямо сказать, что уже тогда сочли убийство необходимостью… 
— Вы не желаете нас понять! — взорвался Юрий.
— Да, руководитель ГРУ, хладнокровный мерзавец, был первым, — признала Тамара. — Он видел в нас не живых людей, а инструменты для удовлетворения своих далеко идущих амбиций. Он рассчитывал, что мы станем его секретным оружием против Андропова. Когда наш враг умер, ГРУ потеряло интерес к психологическим исследованиям. А Брежнев и Андропов, напротив, глубоко уверовали в умственные силы, взяли программу под свой контроль и пообещали нам все права и привилегии советских граждан. Это было в семьдесят четвертом. Спустя полгода после того, как сослали папу. Мне было шестнадцать. Ежи/Юрию — двадцать два. Нам дали специальное разрешение пожениться и отправили в Алма‑Ату.
— Мы ожидали, что попадем в среднеазиатское захолустье с караванами верблюдов, дикими кочевниками, базарами, — продолжал Юрий. — Представьте наше удивление, когда мы увидели новый зеленый город с огромным университетом, где мы подверглись изучению, но и сами могли учиться.
Вы приобрели знания, но не мудрость. 
— Черт! — выругался Юрий.
— Ургиен Бхотиа, — проговорила Тамара, — мы не индусы и не тибетцы. Вы трепещете при виде насилия, а мы — нет, поскольку наш народ веками подвергался гонениям. Мы сознаем, что сделали трудный выбор, но у нас в голове грандиозные планы, и мы полны решимости осуществить их. Это значит, что в случае необходимости нам надо уметь защищаться. Мы с Юрием самые сильные умы из собранных у нас в институте. Мы учим юных ясновидцев, а втайне побуждаем их скрывать свои подлинные способности от КГБ. Поэтому кажется, что биоэнергетическая программа движется крайне медленными темпами. Дети понимают, что должны трудиться для всего человечества, а не только для Советского Союза.
Раз вам выпало воспитывать и обучать молодое поколение, тем более необходимо исправить ваши ошибки. 
— Приехали, — сказал Юрий вслух.
Пассажиры со смехом и восторженными восклицаниями высыпали из вагонетки; одни бросились на смотровую площадку, другие сразу отправились в ресторан. К северу в фиолетовой дымке простирались бывшие целинные земли, ныне путем ирригации превращенные в сады и поля. Разноцветные огни большого города еще только начинали мерцать на фоне отблесков заката, окрасившего подножия холмов. Южнее Коктюбе тянулся Заилийский Алатау, поросший лесом отрог высокого Тянь‑Шаня. Всего в трехстах километрах проходила китайская граница.
Они стояли у перил, глядя на вечернюю Алма‑Ату.
— Название города переводится как Отец Яблонь, — объяснила Тамара. — Видно, поэтому всюду сады, виноградники. Нам здесь очень нравится. В университете мы на хорошем счету, потому что держим язык за зубами и весьма осторожны в применении умственных сил. Уверяю вас, Ургиен, мы делаем много добра. Придет время, когда ясновидцы в других частях света смогут работать в открытую. Мы последуем их примеру и, клянусь, навсегда откажемся от насилия в целях самообороны.
— Вам известно, что многие умы наделены подобной силой. Но знаете ли вы, что существует Мировой Разум, к которому и вы, и я, и все остальные — независимо от умственного развития — сопричастны?
— Я слышала о Великой Душе, — ответила Тамара. — Мой прапрапрадед рассказывал мне о ней, когда я была совсем маленькая. Теперь одни называют ее Сознательным Полем Человечества, а другие — Богом.
— Душа не есть Бог, — возразил тибетец. — Бог — это дух и не может быть осквернен злом. А душа может… Потому я и приехал сюда, чтобы оградить вас.
— Душа! Дух! — воскликнул Юрий. — Может, хватит? Скажите прямо, чего вы хотите от нас!
— Попытаюсь. Давным‑давно я был монахом по прозванию Ургиен Римпош, с гордостью пользовался своими умственными силами и полагал, что я избранник Божий, имеющий право управлять небесами. В том вихре, что обрушился на мою несчастную страну во время китайского нашествия пятидесятых годов, мои попытки склонить Бога к отпору захватчикам оказались бесплодны. Наш маленький монастырь красные солдаты разрушили до основания, нас избивали, называли паразитами. И они были правы, ибо я и мои братья монахи, в поисках славы кричавшие повсюду о моем даре, перепутали дух с душой. Вместе с тысячами земляков я бежал в Индию. Много выстрадал, в результате мучительных сомнений лишился всех своих талантов и наконец начал набираться мудрости. Первой снизошедшей на меня истиной было осознание, что душа и ее силы не являются чем‑то сверхъестественным. Никакое это не чудо, а часть природного наследия, и все люди обладают им в большей или меньшей степени.
— Мы тоже пришли к такому выводу, — вставила Тамара.
— Душа не есть физический или духовный субстрат, — продолжал Ургиен, — хотя и принадлежит к материальному миру, так как ее порождает соотношение, сращение материи и энергии. Даже в атомах содержатся микроскопические частицы души. Высшие организмы располагают ею в большом количестве. Существует также Мировая Душа…
— Или Мировой Разум? — уточнил Юрий.
— Нет‑нет, Разум придет позднее, вместе с понятием духа. Позвольте мне договорить… Душа только ощущает, знать она не может. Как уже признали многие мыслители, душа женского рода: созидательница жизни, такая же стойкая и выносливая, как планета Земля, чья суть неизбежно присутствует в каждом из нас. Внутри всех живых существ — растений, животных, людей — формируется иерархия души: на нижней ступени тропизм, на верхней ощущение. Наши души мечтают, выдумывают, творят. Помнят и боятся. Изначально они пассивны и лишены морали. Но если душа как следует настроена, она способна изменять и развивать материю. Порой душа человека расширяется и включает в себя ясновидение, принудительную волю, умственный контроль за материей и энергией как вне, так и внутри нашего ума или тела.
— Я не совсем понял, как в вашей теории соотносятся ум и душа, — спросил Юрий.
— Лишь в мыслящих существах душа, сопряженная с духом, образует ум.
— А что такое дух? — задала вопрос Тамара.
— Дух не входит в царство материи, это явление иного порядка. Он, словно возгорающееся пламя, наполняет интеллект, руководит нашим умом и возвышает нас, дух мужского рода. Он оплодотворяет и устанавливает порядок, истину, мудрость, закон. Он подталкивает мыслящих существ к иной реальности, которую я назвал бы обращением к Богу. Дух разграничивает добро и зло и стремится к объединению с другими умами, дабы под эгидой любви образовать Мировой Разум. Но это стремление к более разумной организации может быть заторможено или вовсе остановлено.
Нам непонятно,  единой мыслью откликнулись Юрий и Тамара, отчего вы считаете, что МЫ угрожаем Мировому Разуму. 
— Оглянитесь вокруг. Видите, как горы поднимаются ввысь уступами. Они возникли много веков назад и медленно разрушаются. Таким же образом деревья и другая растительная жизнь происходят из семян и тянутся вверх — а когда рост прекращается, они умирают. Город Алма‑Ата лишь последнее из множества человеческих поселений в Долине Семи Рек. Другие расцвели на время, а перестав расти, прекратили свое существование. Вот в чем суть. В росте или, если хотите, в эволюции жизни и ума. Если Разум не будет постепенно повышать свой уровень, он также погибнет. Дорогие мои, вы и вам подобные — авангард планетарного Разума, значит, должны стать лучше тех, что жили до вас. Ваш дух должен расти так же, как и душа, по мере продвижения к Мировому Разуму. Без роста ничего не может быть, кроме смерти. Если вы, наставники растущего поколения, привыкнете преступать закон, то мало‑помалу развратите весь Разум.
— Значит, мы должны склонять головы перед врагами?! Лучше умереть, чем убить из самозащиты?
Да. 
— Как Махатма Ганди, — понимающе кивнула Тамара. — Однако наша система ценностей дает нам право убивать смертельных врагов.
Верно… и все же ваш Аватар позволил своим врагам убить его. 
— Повторяю: мы не святые и не мученики! — отмахнулся Юрий. — У нас великие задачи, — для их выполнения нужны живые вожаки. Вы ведь сами сказали, что мы авангард и можем привести планету к миру!
Никогда — если станете убивать, чтобы утвердить свое превосходство. Никогда — если будете злоупотреблять своими умственными силами. Думайте, друзья мои! То, что вначале трудно, со временем кажется все легче и легче. Думайте! Однажды попранные душа и совесть черствеют. Думайте! Кого вы поведете? Себе равных? А как же низшие умы? Что, если они испугаются и не захотят следовать за вами? Вы будете принуждать и убивать их?.. Думайте о ваших детях, которые смотрят на вас и учатся. Думайте! 
— Ваши наставления, Ургиен, очень нелегко понять и еще труднее принять, — заключила Тамара. — Но я вам верю…
Муж круто повернулся к ней.
— Как ты можешь? После всего, что мы выстрадали, как ты можешь?
Она положила руку на раздутый живот, и младенец внутри отозвался на ее прикосновение — бешено подпрыгнул.
— Наверно, это приходит с материнством.
Ургиен улыбнулся и кивнул ей.
— И с отцовством тоже.
Юрий растерянно уставился на них. Оба ума были полностью открыты ему. И все‑таки он не понимал.

3

Контрольное судно Нумеон (Лил 1‑0000)
10 июля 1979 года 
— Бывший лама показал достойную всяческих похвал степень сопричастности Единству, — заметило Душевное Равновесие. — Это приятно!
— Отказ от насилия встречается главным образом в буддистских верованиях, — добавила Родственная Тенденция. — А еще у англичан. Но это явление крайне редкое среди людей.
— В таком случае их приобщение к Единству Мирового Разума более чем проблематично, — заявило Бесконечное Приближение.
— Трудности и проблемы лишь подчеркивают величие задачи, — сказала поэтически настроенная Умственная Гармония.
— Блаженны те, кто в самых безнадежных ситуациях видят светлую сторону, — усмехнулось Равновесие.
— Можно было сразу предположить, что извращенный оперант О'Коннор неизбежно найдет своим умственным силам агрессивное применение, — продолжала Тенденция. — Но, по большому счету, такие ущербные личности находятся вне основного потока умственной эволюции. Но очень жаль, что такой достойный всяческих похвал и крайне важный для нас оперант, как Юрий Гаврыс, употребил свои метафункции в качестве орудия убийства.
— При его складе ума трудно удержаться от соблазна, — заявило Приближение.
— Боюсь, это не единичный случай, — добавило Равновесие. — Напротив, он может оказаться весьма типичен, учитывая, что самые мобильные из нарождающихся оперантов разделяют умонастроения Запада, а не Востока. Даже подруга Юрия Тамара, воспитанная на принципах духовности, близких Единству, и умом принявшая истину тибетца, без сомнения, вновь пойдет на крайность, если ее вынудят. Женщины Земли хотя и проповедуют своим детям мир, но не задумываясь убьют ради них.
Ум Гармонии излучал волны искренней скорби.
— Неужели предупреждение тибетца пропало втуне?
— Будем надеяться, что нет, — вздохнула Тенденция, — что на более продвинутой стадии умственной эволюции его идеи окажут свое благотворное воздействие.
— Любопытно, — заметило Бесконечное Приближение, — любопытно, что лама постиг эти передовые идеи совершенно стихийно и даже нарушил свое всегдашнее уединение, чтобы донести их до Юрия и Тамары. Если б не подлинный ментальный почерк тибетца, можно было бы подумать, что он — не кто иной, как Координатор, маскирующийся под человечьей личиной.
— И верно, — согласилась Гармония.
— Чудит наш Координатор, — откликнулось Душевное Равновесие. — Ему словно бы доставляет удовольствие обретаться среди низших форм жизни.
— Ничего удивительного, — возразила Гармония. — Он так глубоко сопереживает людям, что это невольно проявляется и в физическом плане.
— Ну, извините! — бросило Равновесие. — Одно дело, когда крондаки по привычке перевоплощаются в людей, но лилмику непростительно такое забвение традиций и своего достоинства!
— Не будь ханжой! — воскликнула Тенденция.
— И не забывай, он влюблен, — добавила Гармония.
— Координатор опять в Нью‑Гемпшире, — сообщило Приближение. — Понаблюдал за сверхновой звездой Соулпто, спас от ее гибельного излучения планету Шоридай, выпустив облако газа, — и обратно на Землю. Там спешно потребовалось его ненавязчивое вмешательство.
— Ах, этот! — проронило Равновесие. — Каков негодяй! Сам посланец Координатора, но если б тот вовремя не схватил его за руку, тоже до убийства дошло бы.
— Ох, не знаю, не знаю! — покрутила головой Умственная Гармония. Слишком уж пристрастился Координатор к земным делам!

4

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

В написанных авторами Содружества биографиях моего племянника Дени довольно подробно отражены годы его отрочества; биографы основывались не только на его дневниках, но и на воспоминаниях учителей и соучеников. Потому я намерен осветить лишь отдельные эпизоды того периода.
Прежде всего позвольте исправить неточность: ни Пентагон, ни ЦРУ никогда всерьез не посягали на независимость Дени, не стремились использовать его способности для сбора разведывательных данных или для создания «психотронного» оружия. Других молодых оперантов упомянутые учреждения пытались завербовать как штатных (или негласных) агентов, а Дени оставили в покое вначале стараниями иезуитов Бребефа, а позднее — Дартмутской Группы, как именовался кружок близких друзей и единомышленников из колледжа, ставший при Дени чем‑то вроде преторианской гвардии.
Прежде всего хочу рассказать о том, как Дени сколотил эту Группу стихийных оперантов; когда он стал профессором и академиком, ему даже бывало неловко упоминать о донельзя примитивном способе, позволившем выйти на контакт с другими себе подобными. Его уклончивость привела к ошибочной гипотезе биографов, будто Дени инстинктивно воспользовался декларативным модулем телепатической речи и ему мгновенно откликнулся целый рой отдельных оперантов.
На самом деле все было иначе, гораздо забавнее.
После нашей встречи с Элен Хэррингтон Дени твердо уверовал в существование других оперантов и предпринял множество попыток связаться с ними. Совместными усилиями мы выверили радиус распространения его «посланий». Это было просто: я передвигался в заранее намеченные уголки Новой Англии, а он вызывал меня из Бребефа. С учетом всех преград и помех, создаваемых горами, солнцем и грозами, мы установили, что умственный голос Дени с легкостью перекрывает расстояние в сто километров, то есть из Конкорда в центре Нью‑Гемпшира он мог свободно достичь Вермонта, Массачусетса, Род‑Айленда, Мэна и тех областей Нью‑Йорка, что не были заслонены горами Адирондак. Наш рекорд телепатического общения в те годы составил сто шестьдесят километров, отделяющих Бребеф от Истгемптона на острове Лонг‑Айленд, где в 1977 году я гостил у его друзей.
Одним словом, наши телепатические контакты развивались более чем успешно, тогда как с другими ему не везло. Все декларативные призывы Дени оставались без ответа, как вой в эфирную водосточную трубу, пока в один прекрасный день 1978 года он впервые не испробовал тактику, шутливо прозванную нами «Операцией Гамамелис».
Дело было в ноябре. Дени исполнилось одиннадцать, и он уже заканчивал иезуитскую академию. Я приехал туда с очень деликатной миссией: объявить отцам Элсворту и Дюбуа, что их гениальное детище не пойдет в Джорджтаунский университет, в чем у них до сих пор не было ни малейших сомнений.
Сам Дени отнюдь не возражал против того, чтобы продолжить образование под эгидой иезуитов. Джорджтаун славился своим медицинским факультетом, а его руководство, тайно извещенное духовными наставниками моего племянника, несказанно обрадовалось возможности принять в свое лоно двенадцатилетнего гения.
Но у Призрака были иные планы.
Беседа с иезуитами оказалась нелегкой. Следуя полученным от Призрака инструкциям, я сообщил Элсворту и Дюбуа, что Джорджтаунский университет не подходит Дени ввиду своего местоположения (Вашингтон, округ Колумбия) в непосредственной близости от правительственных и разведывательных кругов, которые питают нездоровый интерес к подобного рода талантам. (Мой обходной маневр, несомненно, и послужил основанием для распространившихся позднее слухов о том, что Дени подвергался навязчивым преследованиям сторонников психологической войны.) Священники искренне огорчились, когда я сообщил им, что Дени будет поступать в Дартмутский колледж — одно из старейших учебных заведений Нью‑Гемпшира. Мои аргументы в пользу Дартмута и против Джорджтауна были полнейшей нелепицей, более того — черной неблагодарностью по отношению к людям, окружавшим Дени отеческой заботой и вниманием все пять лет учебы в Бребефе. Элсворт и Дюбуа изо всех сил старались меня переубедить, но я стоял на своем. Поскольку Дон снял с себя ответственность за сына, последнее слово оставалось за мной, фактическим опекуном. И я сказал его. Дартмут — совсем маленький колледж, но в нем тоже имеется медицинский факультет, сочувствующий идее парапсихологических исследований. Привлекает и его близость — живописный город Хановер, на берегу реки Коннектикут. Колледж основан в 1769 году, среди его выпускников числится много мировых светил науки. Кроме того, благодаря его свободным и немного донкихотским порядкам, туда едва ли могут просочиться агенты ЦРУ, военно‑промышленного комплекса… или КГБ. Одним словом, дело решенное.
Закончив мучительный разговор со святыми отцами, я облегченно вздохнул и повел Дени на прогулку в унылый осенний лес, примыкающий к Бребефскому кампусу. Под низкими, набухшими снегом облаками съежились от ранних заморозков низкорослые деревца. Лужицы на тропинках затянулись хрупкой ледяной коркой. Около часа бродили мы с племянником по голой роще, строили планы относительно Дартмута и близящегося Дня Благодарения. Затем переключились на больную для Дени тему: упорные и бесплодные попытки связаться с другими телепатами.
— Я все время пытаюсь понять, почему мы с тобой можем переговариваться на расстоянии, а с другими мне не везет. — Он свернул с тропки, разбрасывая ботинками подгнившую кленовую листву. — Первая, самая неутешительная вероятность: в моем радиусе вообще не существует реципиентов. Но мне в это как‑то не верится. Я чувствую: они есть! Может быть, большинство и не ведает о своих способностях, но некоторым, без сомнения, приходило в голову, что они как‑то отличаются от рядовых людей… Вторая версия: по той или иной причине они меня не слышат. Давай вместе подумаем — отчего.
Над головой у нас прощально перекликались синицы, перед тем как перебраться на зиму поближе к человеческому жилью.
— А что, если твои потенциальные собеседники просто‑напросто тебя не слушают? — предположил я. — Мы же с тобой беседуем и не обращаем внимания на голоса птиц.
— Это мысль. Они ведь не ждут телепатических сигналов, даже не подозревают, что такое возможно. И когда телепатическая речь достигает их слуха, они принимают ее за что‑то другое: за галлюцинации, сны наяву, за проделки нечистой силы, в конце концов…
— Хм.
— Если бы они ждали посланий, все было бы иначе. Наше с тобой общение носит запланированный характер. Мы выходим на связь в условленное время, и я знаю, что в нужный момент застану тебя на месте, каким бы несовершенным ни было твое восприятие.
— Ну спасибо, удружил!
Дени самодовольно ухмыльнулся.
— Не в обиду будет сказано, дядя Роги, передатчик у тебя слабоват, да и приемник не так чтоб очень. Зато мой мозг компенсирует твои погрешности. Тебе я передаю мощные сигналы, которые даже неразвитое сознание способно уловить, а принимаю с помощью сверхчувствительной умственной антенны. Значит, теоретически я могу общаться и с другими слабыми, нетренированными телепатами — лишь бы они соблаговолили прислушаться.
Он выплеснул шутливый телепатический призыв:
ТЕЛЕПАТЫ ВСЕГО МИРА,
НАВОСТРИТЕ ВАШИ МЕНТАЛЬНЫЕ УШИ!
В СЛЕДУЮЩИЙ ЧЕТВЕРГ,
РОВНО В 8. 00
БУДЕТ ПЕРЕДАНО
ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ СООБЩЕНИЕ!
Вслух он добавил:
— Конечно, мы никогда не решимся. А если бы и решились, то где гарантия, что нам удастся заинтересовать нужных людей?
— Рано или поздно все твои усилия получат общественное признание, — подбодрил его я. — И ты сможешь открыто обсуждать эти вопросы в научных кругах.
— Ага, когда вырасту, когда в моем распоряжении будут исследовательские мощности, когда я завоюю всемирный авторитет!.. — Ирония в его голосе звучала почти трагически. — Но мне бы хотелось побыстрей.
— Ты рассуждаешь как ребенок.
Он неохотно кивнул. Потом искоса поглядел на меня.
— Знаешь, дядя Роги, ты уберег меня от многих бед. Я только теперь начинаю понимать, как важно было избавить меня от папы, устроить в эту школу, где я мог без помех расти и развиваться… Должно быть, поступление в Дартмут вместо Джорджтауна тоже неспроста. Я доверяю тебе и не пытаюсь докопаться до мотивов. Но надеюсь, когда‑нибудь…
— Всему свое время, — коротко отозвался я.
Несколько минут мы шли молча, потом он вернулся к предыдущей теме:
— Есть у меня еще одно соображение, почему моя телепатическая речь работает вхолостую. Не совпадают импульсы передатчика и приемника.
— Вполне возможно. Ведь наши голоса способны не только говорить, но и шептать, вопить, петь. Так же и в телепатических голосах могут быть другие регистры.
— Я знаю по меньшей мере два. Как мы общались с тобой дома, в Берлине, чтобы папа и Виктор не подслушали? На скрытом модуле. А у нас имеется и декларативный модуль, когда слышат все — и я, и ты, и папа, и Виктор. — Он остановился, задумался. И наконец высказал свою мысль: Дядя Роги, что, если скрытый модуль и есть самый эффективный? Допустим, когерентная телепатическая речь сродни лазерному лучу. Декларативный модуль схож с уличным фонарем — распространяет свет во всех направлениях, но освещает относительно небольшое пространство. А чтобы достичь дальней цели, необходим более мощный луч. Должно быть, мысли тоже надо концентрировать.
— Логично.
Он помрачнел.
— Но если это так, мои рассылаемые наугад телепатические призывы никогда не достигнут цели. Я ведь не знаю, в какой пучок их собрать, куда направить… Положим, твоя ментальная схема мне знакома, и я интуитивно настраиваюсь на нее. Но как обнаружить умственный почерк неведомых мне телепатов? — Дени помедлил, и вдруг строгое личико просияло. — Держу пари, они бы меня услышали, если б я был поблизости и обратился к ним на декларативном модуле! Тогда бы мне не понадобился их почерк. Я же услышал Элен с вершины в тот первый раз, когда она была на расстоянии полумили. А потом она меня слышала с двухсот ярдов. Но странно, мне ни разу не пришлось пообщаться с ней на скрытом модуле.
Я пропустил мимо ушей эту маленькую ложь.
— Ты что ж, будешь разгуливать в толпе и вылавливать телепатов? Не слишком ли утомительно?
— Слишком. Но должен быть другой способ идентификации, — отрезал он. — Поисковая метафункция.
Мы спустились с холма к ручейку. Его берега поросли кустарниками, которые любят влагу: свидиной кроваво‑красной и гамамелисом. В тучах вдруг образовался прорыв, и сквозь него хлынуло солнце; казалось, безлистые ветви на миг окутала желтоватая дымка. Но потом я понял, солнце тут ни при чем — просто гамамелис цветет. Я мысленно привлек внимание Дени к странному феномену. Прямо какой‑то всплеск ботанической магии, повторяющийся каждый год поздней осенью в лесах Новой Англии.
— Загадочный гамамелис! — произнес Дени. — Недаром древние наделяли его колдовской силой.
— Да, они верили, что он находит воду. Хотя воду можно отыскать с помощью любого деревянного или железного прута. Но старики утверждают, что никакое дерево не обладает чувствительностью гамамелиса. Помнится, я читал об одном провидце, который передвигал рогатину по карте и так находил подземные источники.
— Находит ум, — рассеянно сказал Дени. — Гамамелис, видимо, просто помогает сконцентрировать… — Он осекся.
Наши взгляды встретились, и мы в один умственный голос воскликнули:
Поисковую метафункцию! 
— Тот парень действительно искал по карте? — прошептал Дени.
Я кивнул.
— Если мне память не изменяет, он нашел воду на Бермудских островах. Отсюда, из Штатов.
— Бред, нелепица! По‑твоему, я смогу отыскать телепатов с помощью разветвленной палки и дорожной карты?
— Только если поверишь, — подчеркнул я. — Впрочем, попытка — не пытка. У меня в машине большой атлас Нью‑Гемпшира…
— Но даже если бы мне это удалось, все равно придется туда ехать и охотиться с близкого расстояния.
— Смотря сколько маршрутов ты наметишь, — отозвался я. — Если не больше тысячи, то нет проблем.
Порывшись в кармане, я достал свой старый, верный перочинный нож и повел мальчишку к зарослям гамамелиса выбирать подходящую рогатину.
Однажды по телевизору я видел, как ищут воду, — это было еще в 50‑е годы. В выпуске местных новостей показывали «водяного» из Хенкока, что в южной части штата. Помню свое разочарование, когда после зачитанного диктором панегирика увидел на экране пожилого лысоватого человека с характерно американским лицом, в темных очках. Одет он был буднично, говорил мало.
По условиям эксперимента, бак воды объемом в пятьдесят пять галлонов зарыли на вспаханном поле. «Водяной» двумя руками взял свой «магический жезл» и, выставив его перед собой, стал медленно ходить по бороздам пашни. Камера показывала его крупным планом; священнодействуя, он шарил глазами по земле, и от напряжения на лбу у него выступил пот. Затем камера отъехала назад; «водяной» надвигался на нее, нацелив палку.
И вдруг рогатина уткнулась в землю.
Причем руки человека оставались неподвижными; палка сама повернулась и указала ему под ноги. «Водяной» с благоговейной улыбкой отступил, давая рогатине приподняться, затем снова подошел к тому месту. И опять указующее движение. Он заходил и с той, и с другой стороны, а прутик, живя собственной жизнью, неизменно указывал в одну и ту же точку.
— Здесь, — сказал «водяной».
Два дюжих парня с лопатами подошли к нему и стали раскапывать рыхлую почву. Через несколько минут в свежевырытой яме открылся бак. Вытащили затычку, и оттуда полилась вода. Колдуна засыпали вопросами — что да как, — а он отвечал:
— Почитай кажный раз нахожу, и отец мой находил, и дед, и прадед. Но теперя все уж, боле никто не найдет: у детей да внуков веры нету. Да и кому оно нынче надобно? Люди уж лучше геолога позовут, пущай он им счет выставит до неба, ну как же — ученый! А старый‑то способ все работает…
У Дени он тоже сработал, но на это ушло полгода напряженных тренировок. Сперва он искал по атласу, потом по картам аэрофотосъемки, за которые я выложил баснословные деньги. У меня поисковая метафункция, можно сказать, отсутствовала (о чем свидетельствовали мои детские опыты с поисками воды), но я пытался помочь племяннику, объединяя с ним умственные усилия. Дени садился за стол и погружался в транс, палочка неспешно двигалась над поверхностью карты, а то, что творилось у него в мозгу, выглядело истинной магией.
Мы совершали в уме ночные полеты, озирая сверху разбросанные там и сям скопления огней на месте городов и деревень. Чем выше мы воспаряли, тем более расплывчатыми становились световые пятна, а при спуске можно было различить уличные фонари, освещенные окна, фары машин. И все поиски Дени казались воображаемым ночным полетом. Поначалу он видел лишь неясные сгустки, обозначавшие мыслительную деятельность обычных людей. Но со временем научился фокусировать зрение, выделять из думающей массы излучение отдельных умов. Они были яркие и тусклые, большие и маленькие — бесчисленное многоцветное множество. Подобно тому, как водо — или золотоискатель, сосредоточившись на объекте поиска, направляет на него умственный луч, так и Дени проецировал квинтэссенцию «оперантной» мыслительной энергии и начинал охотиться за ней с помощью классического ощущения отстраненности.
Первыми оперантами, выявленными в Берлине, оказались его отец и брат Виктор. Сперва Дени было трудно избежать инстинктивного обращения к их ментальному почерку, но, как только он овладел техникой, сразу распознал ум взрослого и ум ребенка, светящиеся, как маяки метафункций, среди нагромождения просто одаренных умов. Младшие дети Дона — к тому времени их стало уже шестеро — поблескивали тусклой латентностью (эту трагедию мы с Дени полностью осознали лишь много лет спустя); Дон являл собою мерцающую переменную звезду, а девятилетний Виктор горел ясно и злобно, точно последний уголек в костре.
Дени не стал выходить с ними на связь и даже не намекнул им о своих поисках.
— Пусть лучше ничего не знают, — угрюмо сказал мне маленький мудрец. И разумеется, был прав.
Терпеливый поиск родственных душ начал приносить плоды в июне 1979 года, когда племянник наконец выловил в миллионном населении Манчестера ум Гленна Даламбера. Мы сели в мой «вольво» и устремились на охоту. Дени в полной прострации сидел рядом на сиденье, и палец его скользил по истрепанной аэрофотосъемочной карте. (К явной своей радости, он уже мог спокойно обходиться без гамамелиса.) Нами овладела паника, когда стало ясно, что объект поисков находится на пути из Манчестера. В результате дикой гонки по южным равнинам мы чуть не упустили Гленна, но в конце концов Дени затравил его в заповеднике Бенсона, где он дрессировал слонов в бродячем цирке. Молодой человек более чем адекватно отреагировал на телепатические откровения — послал мгновенную ответную вспышку Дени. Тот был просто потрясен, узнав, что его новый союзник заканчивает Дартмутский колледж. Гленн Даламбер стал первым членом ныне всемирно известной Группы и будущим активным борцом за права метапсихологов в смутные годы, предшествующие Вторжению.
Через несколько недель после встречи с Гленном Дени выследил второго выдающегося члена Группы — Салли Доил. В родном городке она была знаменитостью, поскольку умела отыскивать пропавших людей и вещи. Она как раз заканчивала среднюю школу и осенью (quelle surprise! note 41) собиралась поступать в Дартмутский колледж. У Дени глаза на лоб полезли от двойного совпадения. Я, как вы, наверное, догадываетесь, сохранил полнейшую невозмутимость.
В то лето мы обнаружили еще только двоих оперантов. Первым оказалась старая больная Одетта Кляйнфельтер (после того как мы чуть не довели ее до инфаркта своим телепатическим приветствием, она решительно устранилась от дальнейшего общения), вторым — девчонка из Нашуа, на год моложе Дени. Когда он вышел с ней на контакт, она прищурилась и презрительно бросила:
— Умник выискался!
Если не считать метапсихического дарования, которое мы с первого взгляда не оценили в полной мере, в ней не было ничего исключительного, кроме какого‑то ослиного упрямства (впрочем, женщины франко‑канадского происхождения все таковы). Дени она активно не понравилась, и он не включил ее в растущий корпус оперантов. В 1979 году никто и не предполагал, какую роль в будущей метапсихической драме сыграет девочка по имени Люсиль Картье, и тем не менее именно ей суждено было стать ближайшим сотрудником Дени, его женой и матерью семерых магнатов‑основателей Конфедерации Землян в Консилиуме. Но до этого еще много воды утечет, потому я поведаю историю Люсили в последующих главах моего повествования.
Той осенью Дени и Салли Дойл под опекой Гленна Даламбера поступили в Дартмутский колледж, и среди студенческой братии племянник выявил еще трех субоперантов. Посредством телепатической связи их также привлекли в Группу. Выпускник Митч Лозье и первокурсница Колетта Рой до той поры не подозревали о своем даре, и только общение с Дени спровоцировало их усиленный умственный расцвет. Третий — индеец Туквила Барнс из штата Вашингтон — учился на подготовительных курсах медицинского факультета; ему уже стукнуло семнадцать. Молодой гений умел лечить наложением рук и покидать свою телесную оболочку, однако оказался достаточно хитер, чтоб не обнародовать своих необычных способностей. К тому же он изрядно понаторел в экранировании, что позволило ему скрыться от «умственного радара» Дени; полгода он со стороны наблюдал деятельность Группы, а после явился сам.
Весь курс Дени одолел за три семестра да еще успел в это время идентифицировать и вовлечь в Группу троих оперантов. Девятнадцатилетнего повесу Жерара Трамбле, долбившего гранит на вермонтских залежах и ни сном ни духом не ведавшего о своей субоперантности. Гордона Макалистера, который в свои двадцать шесть выращивал картофель на отцовской ферме в Мэне и смутно подозревал в себе некую чудинку, но старался ее не обнаруживать, будучи послушным сыном и добрым пресвитерианином (кстати сказать, он единственный из окружения Дени предпочел физику психологии и психиатрии). И наконец, самого «пожилого» члена Группы — Эрика Бутена; этот уже десять лет служил механиком в манчестерском филиале Форда, но тоже поддался влиянию и в тридцать лет поступил на первый курс Дартмутского колледжа, чем несказанно расстроил своего босса, поскольку во всем Нью‑Гемпшире не было человека, умевшего с такой точностью диагностировать неполадки в моторах.
В июне 1980 года под аплодисменты благожелательно настроенной части клана Ремилардов Дени удостоился степени бакалавра гуманитарных наук. А в восемьдесят третьем, едва ему исполнилось шестнадцать, получил степень бакалавра медицины. Тут уж на церемонии, кроме Солнышка, присутствовали и восемь ее детей, включая новорожденную Полин. В Хановер также прибыли двадцать четыре других Ремиларда, дабы отпраздновать триумф семейного гения. Дон предусмотрительно заболел гриппом, а подросток Виктор остался дежурить у его постели, однако их отсутствие не вызвало особых сожалений.
Подобно своим единомышленникам, Дени в бытность студентом тщательно скрывал свою исключительную одаренность, но втайне продолжал изыскания. Дотошный Митч Лозье быстро навострился отслеживать новых субоперантов, помогая формировать и расширять североамериканское ядро. Дени отработал три года по распределению в Центре душевного здоровья, входящем в составе колледжа, и одновременно защитил докторские диссертации по психологии и математике (последняя — с кибернетическим уклоном). Его успехи привлекали внимание широкой общественности, кое‑кто из анонимных благодетелей даже финансировал небольшую лабораторию по исследованию экстрасенсорных сил, которую Дени основал и возглавил после защиты обеих диссертаций.
Работе в этой скромной лаборатории он отдал следующие три года. И все, как один, члены Группы после окончания учебы и стажировки без колебаний пожертвовали материальным благополучием ради развития новой науки. Занимаясь своей пионерской деятельностью, Дени опубликовал целый ряд крайне осторожных статей, тем не менее снискавших ему определенную «паблисити», которая могла роковым образом сказаться на его жизни и карьере. Однако Бутен и Макалистер, «штатные» вышибалы лаборатории, решительно пресекали многочисленные происки средств массовой информации. А самым настойчивым давала от ворот поворот администрация медицинского факультета, по достоинству ценившая уникальный талант Дени.
Но журналисты не сдавались. Особенно упорные пробовали подступиться к отцу выдающегося ученого и, как следовало ожидать, были покрыты отборным двуязычным матом. Дона тем временем уволили с целлюлозно‑бумажной фабрики за беспробудное пьянство, он основал свое собственное дело — небольшое предприятие по заготовке леса — и взял подручным Виктора, выросшего в здоровенного и очень злобного верзилу. Попытки Дени привлечь брата в кружок оперантов не имели успеха. С годами Виктор закалил не только принудительные способности, но и ненависть к старшему брату. Разумеется, он и слышать не хотел о высшем образовании и парапсихологических исследованиях. Его даже из средней школы исключили, после чего он и стал помогать отцу на делянке.
А доктор Дени Ремилард, заслужив репутацию самого перспективного психолога Соединенных Штатов, был в 1989 году принят на медицинский факультет Дартмутского колледжа как заведующий кафедрой психиатрии (парапсихологии). В двадцать три года он совсем отдалился от семьи и посвятил себя делу, заполнявшему всю его жизнь… до тех пор пока на первом этапе Метапсихического мятежа этот великий ум не был потерян как для человечества, так и для Галактического Содружества.

5

Алма‑Ата, Казахская ССР, Земля
18 января 1984 
Из толпы, собравшейся на катке Медео, только старый Петр Сахвадзе почувствовал землетрясение. Слабый сейсмический гул заглушали звуки вальса из «Евгения Онегина» и визг детей. Правда, стенки стоящей в чаше катка ярко расписанной и утепленной юрты слегка заколыхались, а сверху заплясала кисточка из конского волоса, но такое вполне могло произойти и от ветра, порой налетавшего с Заилийского Алатау.
И все же Петр сразу понял.
Он недавно переехал в большой среднеазиатский город Алма‑Ата к дочери Тамаре, зятю Юрию и троим внукам после десятилетней ссылки в Улан‑Удэ, где лечил психику бурят‑монголов. В этот зимний день, исполняя обязанности деда, Петр привел на каток девятилетнего Валерия, семилетнего Илью и четырехлетнюю Анну. Идти не хотелось: два дня его мучили головные боли, но, боясь огорчить детей, еще не успевших полюбить вновь обретенного деда, он притворился, что ему лучше. Медео — каток мирового класса, даже в самые суровые холода здесь можно почти налегке кататься — так умно он расположен. Детишки тут же влились в шумную толпу, высыпавшую на лед, а Петра оставили на трибуне в первом ряду.
Он скрючился на скамье, лелея нестерпимую боль в висках; несмотря на привезенные из Сибири меховой тулуп и ушанку, ему было зябко. Потягивая мятный чай из термоса, он жалел себя и думал, не ошибка ли с его стороны дать себя вызволить из ссылки. Улан‑Удэ, конечно, не ривьера вроде Сочи, но бурят‑монголы — народ приветливый, доброжелательный, а таинства их шаманов не носят политической окраски в отличие от деятельности Тамары и ее бескомпромиссного мужа‑поляка.
Боль усилилась, к горлу подступала дурнота. Петр было подумал, что его бедный череп сейчас треснет, но тут зрение начало играть с ним странные шутки. Облитые солнцем белоснежные холмы, обступающие стадион, вдруг озарило какое‑то неестественное зеленое сияние, а островки голого камня приобрели зловещий фиолетовый оттенок. Он ощутил легкую вибрацию почвы, громко застонал и ухватился за скамью, чуть не уронив термос.
И вдруг — о чудо!
Боль исчезла. Его окутала странная аура. Одурманенный мозг все разом осознал. Землетрясение! Такие ощущения он испытал уже дважды: в шестьдесят шестом, на той злосчастной конференции психиатров в Ташкенте, и совсем недавно, в прошлом году, когда слабые толчки были зарегистрированы в районе озера Байкал.
Совпадения быть не может. Не иначе экстрасенсорика. И Петр крикнул:
— Видите, дети! Выходит, я такой же, как вы!
Голова закружилась. Петр на миг потерял чувство реальности до тех пор, пока не услышал над ухом взволнованный голос Валерия, старшего внука:
— Дедушка! Тебе плохо? Ты звал нас?
Из репродукторов неслась веселая музыка. Двое мальчиков и их маленькая сестренка в ярких курточках и вязаных шапочках с помпонами изумленно взирали на него темными расширенными глазами. Увидев озабоченные лица детишек, к нему подкатили и взрослые; упитанная женщина в синем лыжном костюме спросила:
— Что с вами, товарищ?
— Ничего, все в порядке. — Петр сквозь силу улыбнулся. — Задремал, понимаете, и чуть с лавки не свалился. Старость не радость.
Посторонние вернулись на каток, а внуки придвинулись еще ближе. Петр уловил быстрый обмен телепатическими репликами. Лица у мальчишек сделались отрешенными, пугающе взрослыми. Маленькая Анна потянулась к деду ручонками в варежках; ее румяные щеки были похожи на яблоки апорт, какими славится Алма‑Ата.
— Дедушка, твоей голове лучше?
— Гораздо лучше, ангел мой. И мне кажется, я сделал удивительное открытие.
В голосе Ильи зазвучали обвиняющие нотки.
— А зачем тогда ты нам кричал? Да еще передал какой‑то странный образ.
— Вы не почувствовали, как дрожит земля? — спросил Петр. — Было землетрясение, я его ощутил не столько телом, сколько умом.
— Я ничего не почувствовал, — сказал Валерий.
— Может, тебе показалось? — добавил Илья.
— Зато я видела! — пискнула Анна. — Такое яркое, глубоко‑глубоко, да?
— Да, точно! — Петр подхватил девочку на руки и звонко чмокнул. Потом опустил и очень серьезно обратился ко всем троим: — Сначала как предвестник землетрясения появилась головная боль, потом дрожь, выброс сейсмической энергии, и, наконец, он перешел в световое явление. Ровно двадцать лет назад абхазский старожил Селиак говорил мне: «У тебя тоже есть душа, ты один из нас». И вот все подтвердилось.
Дети в недоумении глядели на него. Их умственные комментарии казались ему столь же нечленораздельными, как писк летучих мышей.
— Неужели вы не поняли?! — в отчаянии воскликнул старик. — Моя головная боль происходит именно отсюда, и я видел над горами цветную ауру. Главное — это уже не впервые, и всякий раз случалось перед землетрясением, только я не осознавал своих чувств. Но теперь убедился. Я обладаю какой‑то новой разновидностью психической энергии, не телепатией, не психокинезом, не отстраненностью, которые ваши родители изучают в Институте биоэнергетики. Надо пойти домой и сейчас же рассказать им! Может, я тоже сумею принести пользу и перестану быть обузой…
— Ты не обуза, дедушка, — возразил Валерий, но улыбка у него была какая‑то отчужденная.
— Домо‑ой? — разочарованно протянул Илья. — Но ты же обещал, что мы будем здесь до шести. Мне совсем не хочется уходить, тем более что я никакого землетрясения не чувствую.
Валерий ткнул его локтем в бок.
Анна обхватила колени деда и закинула кверху головку.
— У тебя есть душа, дедушка, я знаю! Пускай они думают что хотят!
Петр похолодел. С наступлением сумерек живописная толпа на катке померкла, а музыка зазвучала резче, отрывистей. Внезапно с двух сторон вспыхнули прожектора, едва не ослепив его.
Что, если он все выдумал? Семидесятилетний маразматик выдает желаемое за действительное! Или — того хуже — у него микроинсульт. Для психиатра, не приемлющего новомодных теорий, симптомы слишком очевидны.
— Нет, дети, — проговорил он, собираясь с духом, — это было маленькое, но вполне реальное землетрясение. Мой ум открыт для вас, вы можете все в нем прочесть, только не отвергайте меня…
Их глазки затуманились; даже славная крошка Анна, казалось, глядела на него оценивающе. Он попытался сбросить напряжение. Не бойся, полюби всем сердцем новое поколение, за которое столько выстрадал, чью свободу завоевал ценой собственной свободы и карьеры! Это было легко, когда не родились еще действительно чуждые ему умы, когда на свете существовали только Тамара, Юрий (в те времена его звали Ежи) да горстка других перепуганных гениев, а на них, как на добычу, охотились военные и контрразведчики вроде Колинского. Петр во весь голос потребовал, чтобы их уважали, как всех советских граждан, а не третировали, точно подопытных кроликов. При содействии друзей за рубежом он опубликовал данные о весьма сомнительном направлении, какое приобрела психологическая наука в его стране. Осмелился пойти наперекор, и ему быстро заткнули рот. Но теперь не шестидесятые и не семидесятые: все изменилось.
Внуки по‑прежнему смотрели на него. Анна улыбнулась первой, за ней Валерий и, наконец, Илья. Он и сказал:
— Ладно, дедушка, пойдем, расскажем маме с папой.
— Замечательно! — прошептал Петр, опустив голову, чтобы они не увидели его слез.
И детишки поспешили в раздевалку.
Тамара и Юрий жили теперь в большой квартире, совсем близко от университета. Валерий, Илья и Анна, опередив Петра, ворвались на кухню, где их родители вместе готовили обед (если не очень уставал после работы, Юрий с удовольствием помогал жене). Дивный запах домашней колбасы витал во всех комнатах, а Тамара вынимала из духовки ароматные хачапури — грузинские лепешки с сыром. Прыгая и надрывая глотки, дети рассказали о том, что дедушка, по его словам, открыл в себе метапсихические способности. Анна твердила, что она тоже чувствовала сотрясение и земную ауру — «совсем как дедушка».
— Да нет, я не думаю, — усомнился старик. — Возможно, все это мои фантазии. — Он попятился перед громогласными детскими протестами и беспомощно поднял руки. — Теперь я уже и сам не знаю, что было, чего не было.
Юрий развязал передник и накрыл кастрюлю с дымящейся солянкой.
— Пойдем, папа. Пусть Тамара управляется с этими краснокожими, а мы подберем тебе что‑нибудь для успокоения нервов.
Они прошли в небольшой уютный кабинет молодого биофизика и закрыли за собой дверь. Петр опустился в мягкое кресло, а зять налил ему в стакан из большой оплетенной бутыли.
— Хватит, хватит, Юрий! Нечего коньяк переводить на выжившего из ума старика.
— Выпей. А потом выясним, что же с тобой было.
Гаврыс уселся за письменный стол, отодвинул в сторону стопку журналов и корреспонденции. Потом сцепил пальцы и посмотрел на свои синеватые ногти; бледное лицо было безмятежно спокойным, волосы небрежно падали на высокий лоб. Себе он коньяку не налил.
— Что действительно нужно сделать, — пробормотал Петр, уткнувшись в стакан, — это проверить в вашей сейсмической лаборатории, действительно ли сегодня около половины пятого было небольшое землетрясение, или мне оно пригрезилось.
— Тамара проверит.
— А как она… Ах, ну да, конечно. — Петр жил здесь уже больше двух недель, но никак не мог привыкнуть к тому, что телепатией зять и дочь пользуются даже в быту. Он отхлебнул из стакана терпкого коньяку: сразу видно, грузинский, а не казахский, и вздохнул. — И все же это было, клянусь тебе!
— Собственно, в реакции психики на сейсмическую активность ничего неординарного нет, — заметил Юрий. — Нам уже многое рассказывали о подобных ощущениях.
— Значит, я экстрасенс? — От волнения старик даже привстал с кресла.
Юрий Гаврыс поднял на тестя глаза, синие, как те лазуриты, вставленные в серебряную рукоятку кинжала, что висел на поясе у Селиака Ешбы, патриарха Верхней Бзыби.
— И ты говоришь, это у тебя уже не первый раз?
— Да, третий. Первый был в шестьдесят шестом, еще до того, как я пытался отогнать от вас с Тамарой тех шакалов… В апреле шестьдесят шестого в Ташкенте проходила конференция по психиатрии.
— Да… ты как раз угодил в землетрясение.
— Самолет приземлился в аэропорту, меня тут же начала мучить дикая головная боль, и я увидел призрачное свечение на поверхности земли. А с первым толчком симптомы исчезли. Но поднялась паника, нашу гостиницу здорово тряхнуло, поэтому я как‑то не связал одно с другим. Затем в прошлом году случилось то же самое. В Улан‑Удэ был зарегистрирован слабый подземный толчок. Я очень удивился, когда на следующий день прочел о нем в газете, но мысли были заняты другим: в декабре у тебя случился второй приступ, и я…
— Да‑да, папа, я помню, — отмахнулся Юрий. — Тебе повезло родиться крепким грузином, а не болезненным поляком. Сердечная недостаточность сейчас весьма некстати, когда впереди столько дел… Мы приступаем к совершенно иному этапу работы.
— А КГБ? — удивился Петр. — Разве он уже не финансирует программу создания биоэнергетического оружия! Что‑то не верится, чтобы хищники вас выпустили из своих лап…
— Андропов при смерти — месяца не протянет. А вместе с ним умрет и власть КГБ над нами. Только он на пару с адмиралом Горшковым видели в психике человека агрессивный потенциал. Пока Андропов возглавлял КГБ, он лично интересовался направлением парапсихологических исследований. Ты, наверно, слышал, что сам Брежнев лечился у экстрасенса и полностью разделял планы Андропова относительно психологической войны.
Петр кивнул.
— Андропов занял место Генерального секретаря, будучи уже неизлечимо болен, и потому немного ослабил вожжи. То страшное лето семьдесят девятого, когда Симонов и ему подобные извращенцы порылись в мозгу американского президента во время подписания в Вене ОСВ‑два, уже не вернется, во всяком случае, в близком будущем. — В улыбке Юрия мелькнуло что‑то зловещее. — Мы взрастили умственный оазис в Казахском государственном университете. Дело долгое, трудное, но наконец оно завершено. Мы вырвали с корнем последние сорняки лишь в декабре прошлого года. Лично я вырвал…
— Боже Милостивый! Так, значит, приступ…
— За все надо платить, Петр Сергеевич. В особенности за душу. Вы заплатили свою цену, я — свою.
— Ну, и что будет, когда умрет Андропов?
— Старая гвардия попытается удержать позиции, посадят у власти временно исполняющего обязанности, пока молодой Горбачев и Романов не закончили свой поединок. Но кто бы ни победил, нам это ничем не грозит. Оба довольно образованные технократы, которые не терпят ничего… «выходящего за рамки». Они отправят в отставку Горшкова и, вероятно, урежут нам дотации. Теперь деньги пойдут на исследование лазерных лучей и пучков частиц.
— И как… — Петр прервался на полуслове.
— Хочешь, чтоб я прочел твои мысли? — улыбнулся Юрий, на сей раз добродушно. — Думаю, сокращение ассигнований обернется только на пользу. Основная работа уже проделана: мы собрали под крышей института многих одаренных метапсихологов. Может, несколько жестоко отрывать их от семей, как некогда оторвали нас с Тамарой, но по большому счету все это во благо. Нашу умственную связь разорвать уже невозможно. Оазис будет расти, понимаешь?
Не находя слов, старый врач смущенно потягивал коньяк. Вдруг в комнату влетела Тамара: пряди ярко‑рыжих волос выбилась из гладкого пучка, глаза сияют.
— Я позвонила Ахмету Исмаилову из геофизической обсерватории… Ровно в шестнадцать двадцать девять зафиксирован несильный подземный толчок — два и четыре десятых балла по шкале Рихтера. Эпицентр в тридцати километрах к югу от Медео, в Заилийском Алатау.
— Ну, что я говорил! — вскричал Петр. — Я такой же, как вы!
Тамара поцеловала его в макушку, едва прикрытую поредевшей соломенной порослью.
— Конечно! И это здорово, даже если б голова моего отца была набита опилками. Но у него вдобавок имеются старые мудрые мозги, и они сгодятся нам в работе.
— Ты вправду считаешь, доченька, что я смогу вам помочь?.. Смеешься небось?
Тамара и впрямь засмеялась, потом объяснила:
— Алма‑Ата находится в зоне сейсмической нестабильности. У нас часто бывают землетрясения — и мелкие, и крупные. Все дома в городе спроектированы с этим расчетом. Здесь твоя экстасенсорика заработает лучше, чем ты сам того хочешь. Еще жаловаться станешь, что тебя вытащили из Улан‑Удэ, оторвали от чокнутых монголов… Давайте‑ка обедать, живо!
Петр отправился мыть руки, а Тамара ненадолго задержалась в кабинете мужа.
— Думаю, теперь папе будет легче приспособиться к нам… Знаешь, ведь он боится.
Юрий поднялся со стула.
— Я ему сказал про наши «заморозки»… Не прямо, но он понял.
— Может, не надо было?
— Он должен знать, что на нас можно положиться и что мы далеко не беззащитны. Разумеется, я упомянул только о своей собственной роли.
— Я не хочу, чтобы это повторялось! Надо найти другие способы!
— Тс‑с. — Он взял ее руки, прижал к своим холодным губам. — Мы найдем, родная, найдем. Но прежде всего нам надо выжить. Иначе все труды окажутся напрасны.
— Душа! — прошептала она. — Бедная больная душа нашего народа. Отчего у нее такая страшная, темная изнанка? Не могу понять… но так было всегда. Наш двигатель — не разум и не любовь, а только насилие.
— Нормальные соотечественники должны научиться любить нас. Наука нелегкая, прямо скажем. Если бы можно было разом ввести наш план в действие… Но на это уйдут годы. У меня их нет. Значит, тебе придется быть сильной, чтоб защитить всех детей от эксплуататоров, от извращенцев. Алма‑атинская Группа должна выжить и объединиться с такими же группами в других странах, а после примкнуть к Мировой Душе. До той поры детям суждено жить в пустыне под защитой матери.
Он с сочувствием посмотрел на жену: ведь ей всего двадцать шесть.
— Я постараюсь найти мирные способы, — сказала Тамара. — А уж если не выйдет — стану поступать, как ты меня учил.

6

Выдержки из обращения премьер‑министра Японии Ясухиро Накасоне к Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, ООН, Нью‑Йорк, Земля
23 октября 1985 года 
В то время как 26 июня 1945 года в Сан‑Франциско принимался Устав Организации Объединенных Наций, Япония вела в одиночестве ожесточенную войну против союза сорока с лишним государств. Однако впоследствии она глубоко раскаялась в своем милитаризме и шовинизме, которые принесли столько страданий народам всей Земли, в том числе и японскому народу.
Как единственная нация в мире, пережившая ужасы атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, японцы решительно призывают к ликвидации ядерного оружия. Атомная энергия должна использоваться исключительно в мирных целях, а не как средство разрушения.
Мы убеждены, что все живые существа — люди, животные, растения — по сути своей являются братьями и сестрами… note 42 нынешнее поколение людей беспощадно разрушает окружающую среду, созданную в течение миллионов лет. С момента возникновения нашей планеты ее земля, вода, воздух, флора и фауна подвергаются самому варварскому изничтожению. Подобное безумие нельзя воспринимать иначе как самоубийство.
Человек рожден милостью Вселенной.
В темной вышине пролегает Млечный Путь
К дому моему.

7

Хановер, Нью‑Гемпшир, Земля
19 сентября 1987 года 
Стоял классический субботний вечер ранней новоанглийской осени. Небо еще голубело по‑летнему, а широколистые деревья уже загорались осенним огнем. Люсиль Картье радовалась тому, что она снова в Дартмуте, что доктор Билл согласился ее принять, что кошмары больше не мучают, возможно, Группа Ремиларда совсем оставила свои диверсионные вылазки против нее. Она энергично крутила педали велосипеда, направляясь на очередной сеанс. Обогнула пруд и по Мейнард‑стрит подъехала к Центру душевного здоровья. До начала оставалось еще десять минут; Люсиль спрыгнула возле главного входа и медленно перевела дух.
Терапия поможет мне, надо только не сопротивляться, а, наоборот, идти ей навстречу…
Она окинула противоположную сторону улицы, стоянку машин перед больницей Хичкока, что выходит на оживленную Колледж‑стрит. Вот оно, всего в пятистах футах, ветхое серое здание, двухэтажное с фасада и одноэтажное с тыла в окружении тонких березок и вечнозеленых деревьев. Настоящий дом с привидениями из романа Стивена Кинга, зияющий темными глазницами окон.
Не запугаешь. Пошел ты к черту со своей Группой! Я плюю на тебя!
Люсиль вдруг снова вскочила на велосипед и понеслась прямо через дорогу, к дому номер 45 по Колледж‑стрит. Перед зданием стояли всего две машины — старый «мустанг» Гленна Даламбера и шикарный новенький «линкольн» с массачусетским номером — явно какого‑нибудь визитера.
Что, съел? Я вернулась, не испугалась тебя! Ты думал, я дам себя захомутать, думал, покорюсь, как Донна Чан и Дейн Гвелтни? Не выйдет, я буду жить своей жизнью и сумею навести порядок в своих немощных мозгах наперекор тебе и твоей своре!
Дом окутан тишиной, никакого отклика. Люсиль поняла, что обратилась к нему на личной волне, которую он и его мозговые черви называют «ментальным почерком». А Ремиларда и нет здесь нынче. Ее красивый вызов пропал впустую.
Так ли уж впустую? Она сразу почувствовала себя лучше. И, чтоб закрепить преимущество, показала фигу зданию, где творит доктор Дени Ремилард. Затем развернулась, снова пересекла Мейнард, оставила велосипед у крыльца и вошла в Центр душевного здоровья.
Д‑р Сампсон. Я рад, Люсиль, что вы решили возобновить сеансы. Означает ли это, что вы окончательно отказались от перевода в Ривьер‑колледж.
Люсиль. Да, доктор Билл, я передумала.
Сампсон. Отчего?
Люсиль. В прошлом семестре мне казалось, что от этой терапии никакого толку. А потом, я волновалась за маму — как она там справится с папой одна, ей же еще работать надо, преподавать… Вот я и подумала: избавляюсь разом от тревоги и от чувства вины. Если б я перевелась в Ривьер‑колледж, то и диплом бы защитила, и маме с папой смогла бы помогать, как раньше. Там, в Нашуа, на летних каникулах, я какое‑то время чувствовала себя хорошо, а потом… а потом все по новой, вся пакость!
Сампсон. Тревога, бессонница?
Люсиль (смеется)  . Если бы только! Доктор Билл, я не была с вами до конца откровенной. Вы всех моих симптомов не знаете.
Сампсон. Почему вы не были откровенны?
Люсиль. Боялась. Если кто‑нибудь пронюхает, меня вышибут из колледжа.
Сампсон (мягко)  . Но вы ведь не сомневаетесь, что наши с вами разговоры строго конфиденциальны.
Люсиль. Пусть так… Но, понимаете, все так странно, что, пожалуй, могло бы заинтересовать… Впрочем, не важно. Я решила, что об этом можно не говорить, ведь у меня давно ничего подобного не повторялось, с тринадцати лет. Мало ли что бывает при подростковой депрессии!
Сампсон. Хорошо, не хотите ли рассказать мне сейчас?
Люсиль. Да, видно, придется, потому что все началось снова. Когда я приехала домой, к родителям, оно опять на меня навалилось. Своим я ни слова не сказала — они бы испугались до смерти, как в прошлый раз… В общем, вы — моя единственная надежда. Я не пойду к Ремиларду! Не пойду!
Сампсон (в замешательстве)  . К Дени Ремиларду? К парапсихологу?
Люсиль. Он во всем виноват! Его умственные трюки! Если б только он оставил меня в покое…
Сампсон (сделав пометку в блокноте).  Люсиль… Погодите, успокойтесь. Давайте сначала выясним, что за симптомы…
Люсиль. Угу. Мне было тринадцать, тогда все и началось. Нервы, озноб, тревога… а еще кошмары… И после… сгорел наш дом. Я его спалила.
Сампсон. Что, нарочно?
Люсиль. Нет‑нет! Я не хотела! Просто… я была тогда сама не своя. Никто меня не понимал, всякая дребедень лезла в голову, и поделиться не с кем… С родителями я говорить не могла… У отца склероз… с ним стало невозможно. Я жалела его, а он ворчал, что я только путаюсь у него под ногами… И вот мне начал сниться пожар. Вроде бы я Жанна д'Арк, и подо мной поджигают костер. Я прощаю палачей, а пламя подбирается, подбирается, вся кожа пошла трещинами, кости горят, и кажется, скоро от меня останутся только искры, которые улетят в рай, если я не буду бояться. Но я боялась. Пламя жгло — я ведь не святая… ну и просыпалась с воплями и поднимала на ноги весь дом. И маму, и папу, и младшего брата Майка. Это было ужасно!.. Даже хуже, чем когда я проснулась и увидела, что вся комната в огне.
Сампсон. О Боже!.. Извините. Продолжайте, пожалуйста.
Люсиль. Я выбежала, разбудила маму и Майка, мы посадили папу в коляску и едва успели вывезти его наружу. Когда пожарные приехали, спасать было почти нечего. Папин рояль сгорел… концертный «Стенвей», папа купил его еще до женитьбы, когда учился в Бостонской консерватории и мечтал стать концертирующим пианистом. Рояль стоит бешеных денег, но папа его не продал, даже когда поставил крест на своей карьере. Потом он заболел, перестал играть в салонах, давать уроки и, чтобы содержать семью, решил продать рояль. Но мама не позволила, потому что ему тот рояль был дороже всего на свете… А я его сожгла.
Сампсон. Так ведь не намеренно, вы сами сказали.
Люсиль. Моя спальня была прямо рядом с гостиной, где стоял рояль. Огонь вспыхнул в стене — так сказали пожарные. Я не курила — ничего такого, но моя кровать и рояль по ту сторону стены вспыхнули первыми.
Сампсон. Должно быть, с проводкой что‑то.
Люсиль. На той стене проводки не было, только лампа возле рояля… Родители решили, что я встала во сне и зажгла спичку. Понимаете, я сама сказала им, что виновата, только не посмела объяснить — как я это сделала. Мне снился пожар. Сны делались все правдоподобнее, пока не сбылись.
Сампсон. Что вы хотите этим сказать?
Люсиль. Я умом подожгла. Подсознательно… Я из тех чудовищ, на которых Ремилард ставит опыты в лаборатории. Он выслеживал меня еще до поступления в Дартмут, когда мне было одиннадцать. Потом они начали меня уговаривать поступить в колледж. Я не хотела, но они выбили для меня стипендию, и тут уж родители сказали свое слово. В шестнадцать лет я приехала в Хановер, и Ремилард с ходу включил четвертую скорость. Мол, я должна быть чертовски благодарна, что меня привлекают к такой работе, ведь я, в сущности, ничего не умею — разве что на луну выть да столы двигать. А я говорю — нет, и все! Он три года меня одолевал со своими стервятниками, но я ему так прямо и заявила: плевать мне на вашу парапсихологию, хочу жить нормальной жизнью, заниматься законной наукой, скажем, биохимией, а всякая оккультная чушь не по мне. Пусть раз и навсегда зарубит это на носу!
Сампсон. Простите меня, Люсиль, вы же умная девушка, неужели вы не видите, что сами себе противоречите?
Люсиль. Я не позволю ставить над собой опыты!
Сампсон. Вполне вас понимаю. Вам необходима помощь. Но почему вы думаете, что я сумею помочь лучше, чем Ремилард?
Люсиль. Потому что вы психиатр, а мой случай не имеет никакого отношения к парапсихологии… ну, если не считать некоторых проявлений.
Сампсон. Вы уверены, что не выдумали эту способность поджигать с помощью ума?
Люсиль (смеется).  В народе давно такие случаи известны — огненное колдовство. Посмотрите любую книжку про черную магию… там полно историй о людях, которые поджигают без всяких спичек, вроде бы из воздуха высекают огонь. Бывали даже самосожжения.
Сампсон. Но с вами такое случилось всего один раз, в тринадцать лет, как вы говорите.
Люсиль. Не знаю… Не уверена. У нас и прежде были загорания, когда я поменьше была. До пожара, правда, не доходило. И родители всегда отыскивали этому какое‑нибудь естественное объяснение.
Сампсон. Ив данном случае его наверняка можно найти. Например, шаровая молния.
Люсиль. Да нет, это я! Со злости. У папы было время только для его болезни, для его рояля, а для дочери — никогда…
Сампсон. Ну допустим. Но почему вы решили, что и сейчас играете с огнем?
Люсиль. Если б я знала!.. Когда в феврале прошлого года Ремилард опять начал меня доставать, так что я ни спать не могла, ни заниматься, то я решила обратиться к психиатру. Думала, вы пропишете валиум и все пройдет, а вы вместо этого втянули меня в психоанализ… Поначалу от него мне только хуже стало.
Сампсон. Но вы ни словом не обмолвились о том, что вас беспокоят Ремилард и его сотрудники.
Люсиль. Я не хотела, чтобы кто‑нибудь знал. Надеялась… да ну, к черту!.. Одним словом, теперь вы все знаете. Скажите, «мне можно помочь? Ведь если огненные кошмары начнутся в Дартмуте, как дома…
Сампсон. Но они еще не начались?
Люсиль. Пока нет.
Сампсон. Прошлой весной у вас была депрессия, но серьезное предупреждение изнутри вашего существа пришло лишь с первой попыткой сбежать. Вам это ни о чем не говорит?
Люсиль. Говорит. Внутренний голос говорит мне, что надо вернуться сюда. К вам.
Сампсон. Уверены?
Люсиль. На сто процентов.
Сампсон. Я рад вам помочь, Люсиль, поверьте. Но вы, похоже, и сами чувствуете, что психоанализ ставит перед вами проблемы необычного свойства. Все люди несут в подсознании бремя разрушительных желаний, оставшееся от инфантильных стрессов. Вы ведь изучали психологию, и для вас это не секрет. Мать отнимает сосок у младенца, и он приходит в ярость, потому что еще не насытился. Ребенка наказывают за шалость, и про себя он желает смерти родителям. Такие чувства свойственны каждому, но большинство подавляет их. А впоследствии, во взрослой жизни, подавленные эмоции всплывают на поверхность и мучают нас. Малыш, сделавший первые шаги, еще слишком слаб, чтобы отомстить своим обидчикам. А взрослый, затаивший злобу на отца, как правило, не причиняет ему физического вреда. Если человек не страдает душевной болезнью, то как бы ни бунтовало его подсознание, оно бессильно совершить физическое возмездие и потому ищет другие каналы.
Люсиль. Мое подсознание вовсе не бессильно…
Сампсон. Готов согласиться. Но тогда возникает законный вопрос: обладает ли ваше сознание аналогичной силой?
Люсиль. Господи, что мне делать?
Сампсон. Психоанализ не дает однозначных ответов, а помогает самому человеку найти приемлемое решение. Я могу вас направить, но я не в силах отогнать ваши страхи… А страшит вас главным образом парапсихический дар. Вы хотели бы избавиться от него и стать такой, как все, верно, Люсиль?
Люсиль. Да. Да!
Сампсон. Но его нельзя сбросить, как одежду. С таким учетом мы и будем строить планы, договорились?
Люсиль (горячо).  Понятно, к чему вы клоните!.. Ничего общего с чтением мыслей это не имеет, слышишь, Ремилард?!
Сампсон. В работе я с ним не сталкивался, но отзывы до меня доходили только хорошие. При очевидной молодости у него ум зрелого, серьезного ученого. И потом, он не считает своих пациентов душевнобольными. Говорят, они все его коллеги — либо студенты, либо научные сотрудники Дартмутского колледжа.
Люсиль. Но зачем сгонять под одну крышу столько психов? Для чего меня сюда затащили? Да, да, предложили стипендию, но еще я почувствовала и что‑то неестественное… вроде принуждения!
Сампсон. А что плохого в ваших контактах с теми, кто, как и вы, наделен умственными способностями высшего порядка?
Люсиль (с отчаянием).  Не желаю иметь с ними дела!.. Мне не надо никаких высших способностей, я только хочу быть счастливой… с кем‑нибудь, кто меня понимает и любит.
Сампсон. Но подсознание тоже требует своей доли счастья. Чтобы стать счастливой, надо разрешить проблему, а не прятаться от нее. Подсознание — не демон, Люсиль. Оно — часть вашего существа.
Люсиль (помолчав).  Да, наверное.
Сампсон. Никто не в силах заставить вас участвовать в экспериментах доктора Ремиларда. Но я бы на вашем месте спросил себя: а может, мой страх перед ним надуман?
Люсиль. Не знаю. Я запуталась, голова идет кругом. Можно мне воды?
Сампсон. Давайте закончим. У меня к вам деловое предложение. Хотите, я все подробно узнаю об исследованиях Ремиларда? Не упоминая вашего имени, расспрошу о душевном настрое пациентов? Наверняка у кого‑то из них бывали конфликты, подобные вашим, а когда получу информацию, мы с вами начнем вырабатывать стратегию.
Люсиль. Только не с ним!
Сампсон. Нет, разумеется, нет, если вы сами не захотите.
Люсиль. Он меня вынудит вступить в его группу!
Сампсон (смеется).  Через мой труп! Все‑таки когда‑то я был правым крайним.
Люсиль (восхищенно).  Годится! У вас даже имя подходящее — почти что Самсон.
Сампсон. Хотя с тех пор много воды утекло, но вы можете не беспокоиться: никто и ни к чему вас не принудит. На сегодня все. Вы сможете прийти в это же время в среду?
Люсиль. Не знаю, разрешит ли мне Центр больше одного бесплатного сеанса в неделю. Сама я не могу себе позволить…
Сампсон. Ничего, ничего. Ваш случай неординарный. По правде говоря, самый неординарный из всех, какие мне попадались… Только отныне ваш сон всегда будет охранять пожарник, идет?
Люсиль. Да, доктор Билл. До свидания.
Сампсон. До свидания, Люсиль.

8

Берлин, Нью‑Гемпшир, Земля
20 мая 1989 
С некоторых пор Дон Ремилард перестал заглядывать в «Синего быка» по субботам: гораздо дешевле напиваться дома. Но сегодня Солнышко работала в вечернюю смену в ресторане «Кухня Андроскоггина», а Виктор уехал в Питтсбург. Значит, ребятня устроит скачки по всему дому. Кончится тем, что он не выдержит и вздует одного‑двоих, те пожалуются матери, опять начнутся разборки. Бог свидетель, у него и так с ней хлопот по горло.
Потому он отправился в «Быка», уселся на обычное место, с краю от стойки, и начал с обычной порции виски. Бывшие собутыльники с ним раскланялись, но никто не подсел — знали, какой он теперь в сильном подпитии. Мало‑помалу бар заполнился народом, и музыкальный автомат надрывался во всю мочь. Часам к десяти Дон почти оглох от музыки и гомона рабочих с фабрики, лесосплавщиков, их смешливых подружек. Он уже осушил достаточно стаканов, чтобы все чувства притупились, но лучше ему не стало.
В мозгу навязчиво звучали хриплые пьяные голоса. Сучьи телепаты! Думают с ним разделаться!
Ты погляди, погляди на этого скота! Стакан уже не держит, а все сосет! А бельма‑то ровно печеные яйца под кетчупом. Вон какую щетину отрастил, и рубаха неделю не стирана. 
Это точно, скоро совсем с катушек сойдет. Все свои мозги пропил. Ну, теперь мы его зацепим, не отвертится. 
А может, не стоит и огород городить? Пусть себе спивается потихоньку. Видал, сколько он нынче в себя влил, а? 
Да на его рожу довольно поглядеть — красная, как рубаха!.. Эй, дубина! Хватит на сегодня, сделай одолжение! 
И чего Виктор с ним нянькается? На кой хрен ему в деле старый пьяница? 
— Я его всему обучил, черт возьми, я!
Заткнись, свиное рыло! Наш пострел сам везде поспел, без твоей науки. 
Во‑во! 
— Нет, я его обучил, как свои силы в ход пускать. Что бы он без меня делал, сопляк! Да начнем с того, что я его сотворил.
Сотворил — на свою голову. 
Вот он и есть, каким ты его сотворил! Хо‑хо‑хо… 
— Ваша правда. Так вы скажите ему!..
Вик, эй, Вик! Долго ты будешь валандаться с этой вонючей задницей? Он ведь всю обедню тебе испортит. Ты же умный малый, а сам себя подставляешь! Погляди на него — опять нализался, как свинья. Щас носом землю будет пахать. Больно дорого обходится сыновъе уважение. Послушай доброго совета, кончай с ним. Найми кого‑нибудь, кто свое дело знает! 
Я подумаю… 
— Ага, разбежался! — со злобой буркнул Дон.
Старый Даки Дюкет, сидевший за одним из столиков в обнимку с бутылкой, заинтересованно посмотрел на него.
Хо‑хо‑хо! Так ты думаешь, у Вика на тебя рука не поднимется? Ну думай, думай!
Скажи ему, Вик. Скажи, зачем ты нынче поехал в Питтсбург. Скажи! 
… Хочу переманить к нам Хоуи Дюрана. Он лесоруб что надо. 
Правильно, молодчик! Твоего старика давно пора в штабелъщики списать, а еще лучше отправить на покой. Он далее на работе не просыхает, добром это не кончится. 
Скорей бы уж кончилось. 
Давай, малыш, решайся. С обрыва его — и в реку. Не жди, пока он сам концы отдаст. Мы тебе дело говорим. 
… Может, вы и правы. Теперь проще простого подвести его под несчастный случай. Обороняться он уже не может, а позвать на помощь некого. До дяди Роги или Дени телепатический сигнал уж точно не дойдет. 
Верно мыслишь, Вик. В нашей работе всякое бывает. Никто и не ворохнется. 
Дон шарахнул стаканом о стойку и гаркнул:
— Только суньтесь, сучье! Сперва я подпалю ваши странные мозги!
Хозяин «Быка» Ральф Пеллетье недовольно окликнул его:
— Эй, ты чего там?
Дон тряхнул головой и выдавил из себя усмешку.
— Слышь, налей‑ка мне еще двойной.
Пеллетье подошел с бутылкой и налил. Дон осушил стакан и тут же потребовал новую порцию.
— Хватит с тебя, Дон, — вполголоса проговорил хозяин. — Дай роздых печени.
— Ишь, умник нашелся! Твое дело обслуживать, когда платят.
Дон швырнул ему деньги через стойку; бумажки угодили прямо в лужицу разлитого ликера. Пеллетье брезгливо поморщился и подобрал их.
— Так и быть, последнюю налью — и все. — Он снова наполнил стакан Дона. — Я не шучу, понял? Пей и hors d'ici note 43.
Дон сквозь зубы послал ему в спину грязное ругательство и хлебнул из стакана. Пелли тоже с ними заодно! Пьяный гогот посетителей бара, казалось, обращен к нему, как и голоса, нашептывающие все новые пакости.
Даки Дюкет подошел и уселся рядом; на старческих сморщенных губах застыла сочувствующая улыбка.
— Ca va note 44, Дон. Тяжелая была неделя?
Дон жалко усмехнулся в ответ.
— Говорят, у тебя с наемными рабочими нелады.
Внутренние голоса, видимо, сочли остроту удачной. Дон прижал кулаки к вискам, чтобы заглушить наглое ржание, затем дрожащими пальцами обхватил стакан.
— Сынок вырос из коротких штанишек. Всюду сует свой нос.
Даки понимающе кивнул.
— А‑а… Он парень с головой, твой Виктор. Нетерпелив малость, так ведь молодежь нынче вся такова. Он дело на широкую ногу поставил, шутка сказать — с самим Сент‑Уильямом у него контракт. Прежде‑то Сент‑Уильям таким зеленым юнцам никогда не доверялся.
— Паскудство одно! — выплюнул Дон.
— Зря ты так. Тебе есть чем гордиться. Каких сыновей воспитал! Один чудотворец, другой в девятнадцать лет несметными деньгами ворочает.
— Да уж, мне только позавидовать! Вкалываю на выскочку сына! Кто его всему обучил — я! А он из благодарности отца на свалку… — Лицо Дона опять жалобно скривилось. — Не выйдет, сынок! Я знаю, где трупы зарыты… и на какие шиши ты новое оборудование справил.
Придержи язык, старая сволочь! 
Вик, ты и это ему спустишь? 
Даки настороженно огляделся, понизив голос:
— По правде сказать, Дон, много всяких слухов ходит. Люди удивляются, откуда у Вика столько денег — и рубильную машину купил, и вторую валочно‑пакетирующую… Такое оборудование под елкой не растет.
Дон вдруг вскочил, схватил старого лесоруба за грудки и хрипло зашептал ему в ухо:
— Такое оборудование, Даки, и под елкой растет — это ежу понятно… Места надо знать, вот что я тебе скажу.
Да заткнешься ты наконец, пьяная скотина?! 
Он тебя заложит, Вик. Потом не жалуйся. Дерьмо собачье! Душу, вишь, решил очистить. Ну, давай, Дон, исповедуйся, отпустим тебе все грехи — и дело с концом! 
Отдай его нам, Вик, мы ему покажем, как поступают со стукачами. Или ты хочешь, чтоб к тебе нагрянули из полиции с лупами да электронными ищейками? 
Дон фыркнул.
— Хрен они найдут! У него все накладные на месте — комар носу не подточит. Я ж говорил, что мой Вик вам не чета. А кто его в люди вывел?.. — От страшной несправедливости у Дона перехватило горло, и голос дрогнул. — Я его всему обучил, Даки! Не только головным играм, но и ремеслу. Когда меня вышибли с фабрики и я свое дело открыл, он еще за партой сидел.
Какое дело? Если б не Вик, ты бы до сих пор, кроме ножовки да топора, ничего не имел. 
Чему ты можешь обучить?.. Это он тебя обучил. 
Кто выбил для вас первый контракт? Кто закупил оборудование и нашел нужных людей? Кто умеет держать язык за зубами и сделать так, чтобы все было шито‑крыто? А ты только и горазд виски хлестать да баб лапать. 
— Вот! — всхлипнул Дон. — Растишь детей, растишь, а благодарности никакой!
Даки заморгал и поспешно отодвинулся.
— Да‑а, не везет тебе…
— Я знаю, что он задумал! — взревел Дон. — Не выйдет!.. Поняли? Не выйдет у вас ничего!
Головы завсегдатаев поворачивались к нему, он чувствовал на себе взгляды, жаждущие докопаться до его опасных секретов. Неужели хозяин бара тоже слышит эти враждебные голоса?.. Нет, конечно нет! Они звучат только у него в голове. Может, он их выдумал? Но почему у Даки такой испуганный вид?.. Боже! Что он успел выболтать?
— Какого дьявола!
Сграбастав Даки, он снова притянул его к себе. Старик пронзительно заверещал; бутылка опрокинулась, и пиво полилось под стойку.
Ральф Пеллетье грозно сдвинул брови.
— Дон, черт побери, я же тебе велел выкатываться!
Они все знают, Вик, и донесут фараонам! 
Последние мозги пропил, паразит! 
Дон тряс Дюкета до тех пор, пока у того не задребезжала вставная челюсть.
— Обо всем молчок! Я ничего тебе не говорил, слышишь?
— Он сбрендил! Сбрендил! — вопил Даки, обмякший в железной хватке Дона.
Кончай с ним, Вик! Заткни ему глотку! 
Верзила Льют Седерстрём, который как‑то раз по пьяному делу пробил кулачищем дырку в радиаторе, приблизился сзади к Дону и скрутил ему руки.
Дон завыл как раненый зверь:
— Вам это даром не пройдет! Все заодно, да? Вместе с Виком сговорились меня прикончить!
— А ну, выкиньте его отсюда вон, — распорядился Пеллетье.
Из музыкального автомата неслись ритмы черного рока. Женщины визжали, мужчины подавали советы Льюту, тащившему грузное тело Дона к двери.
— Пусти! — надрывался Дон. — Они там с Виком!.. Меня поджидают!
Он хотел испробовать на шведе свое принуждение — не смог. Тогда решил выстроить на пути баррикаду столов и стульев. Ни проблеска психокинеза. Ничтожество, полный ноль! В глазах завертелась карусель огней, медленно растворяющихся в темноте; насмешливые голоса отодвинулись далеко‑далеко. Безвольно повиснув на сильных руках Льюта, Дон вплыл в теплую майскую ночь.
Льют приволок его на стоянку позади «Быка» и осторожно опустил на заднее сиденье потрепанного «ниссана».
— Не переживай, Дон, свежим воздухом подыши, сосни маленько, а я через часок‑другой отвезу тебя в твою берлогу, о'кей? Fais un gros dodo, ordure! note 45 Xo‑xo‑xo…
Дон что‑то промычал в ответ. Льют удовлетворенно кивнул и вернулся в бар.
Тебе нельзя здесь оставаться. 
Так ты не заснул? 
Вик слышал твою пьяную болтовню, так что уноси ноги, пока жив! 
— Je sius fichu note 46, — заплетающимся языком бормотал Дон. — Pas de couilles… mon crвne… ah Jйsus… note 47
Иисус тебе уже не поможет, ты по уши в дерьме. 
Всем наплевать, что будет с такой скотиной, как ты. Всем! 
Всем… Всем… Всем… 
— Ошибаетесь. — Голос был тягучий, с привкусом желчи, поднимающейся к горлу. Он оперся о спинку сиденья и хотел было вылезти из машины, но опрокинулся лицом в грязь и долго лежал в полубеспамятстве.
По спине пробежал холодок, и Дон открыл глаза, усмехаясь заднему колесу машины. В голове дикий сумбур, но ощущение безнадежности прошло. Они ошибаются! Не всем наплевать. Есть на свете родные души, они помогут и даже проучат Виктора…
— Mersi, mon Seigneur, mersi, doux Jйsus! note 48 
Он встал на ноги, борясь с дурнотой. Виски сдавило стальным обручем. Дон привалился к борту «ниссана», дожидаясь, когда немного утихнет боль и прояснится зрение. С опаской поглядел по сторонам — не притаился ли враг среди припаркованных автомобилей и грузовиков. Нет, никого. Они ждут Вика, без него сунуться не посмеют, а парень еще не скоро доберется из Питтсбурга — все‑таки шестьдесят миль по гравийной дороге.
С трудом восстановив равновесие, он посмотрел на светящийся циферблат часов: начало двенадцатого. По субботам Солнышко работает до часу ночи, а до ресторана идти всего милю по Мэн‑стрит, потом по набережной, и обе хорошо освещены. Он возьмет себе кофе и дождется жену в ее машине. Все обойдется.
Набрав воздуху в легкие, он вышел со стоянки на улицу. Музыка и смех из бара доносились еще громче. Все уже про него забыли. Бормоча проклятия, Дон двинулся на север — к ресторану «Кухня Андроскоггина», к Солнышку.
Подойдя к окошку кассы, он заказал большой двойной кофе и попросил Марси Строуп передать Солнышку, чтоб вынесла его к своей машине.
— Ой, Дон, не знаю… — Девушка подозрительно посмотрела на замызганные брюки, поморщилась от запаха спиртного и вспомнила о былых скандалах в ресторане, из‑за которых Солнышко едва не лишилась работы.
— Ну пожалуйста, Марси. Думаешь, я дебоширить сюда пришел! Честное слово, нет! Скажи ей, что это очень важно.
Та после недолгого колебания согласилась. Шатаясь, Дон прошел в дальний угол асфальтированной стоянки и сел за руль «эскорта» восемьдесят первого года, открыв его своим ключом. Ресторан сегодня битком набит; на стоянке полно машин, то и дело подъезжают новые. Здесь те ублюдки напасть не решатся: очень уж людное место; поэтому Дон спокойно откинулся на сиденье и, почувствовав себя в безопасности, закрыл глаза. Прогулка слегка проветрила мозги, но голова болела зверски. Впрочем, не важно. Боль перекрывает доступ к голосам. Теперь можно махнуть на них рукой. Без приказа Вика они все равно его не тронут, а Солнышко уж сумеет о нем позаботиться.
— Дон?..
Она стояла у открытого окошка, прямо под фонарем. Состарившееся до срока лицо светится такой любовью и заботой, что сердце разрывается. Бедняжка! Сколько она из‑за него выстрадала, в сорок один год стала старухой! Да и сам он не лучше.
— Посиди со мной, — пробормотал Дон с кривой усмешкой.
Она подала ему кофе.
— Ты же знаешь, я не могу. Очень много посетителей. Я на минутку вырвалась… Марси сказала…
Легко и привычно, словно в старую перчатку, он проскользнул в ее ум.
Она вздохнула, обошла машину с другой стороны и, отворив дверцу, опустилась на сиденье рядом с ним.
— Ну, что? — Голос ее слегка дрожал, как и пальцы, стиснувшие дверную ручку.
Дон глотнул горячего кофе.
— Я надрался в «Быке», как свинья.
Она в отчаянии отвернулась.
— Ох, Дон…
— Послушай, — перебил он ее, — больше этого не будет. Только помоги мне, и клянусь, я навсегда завяжу с пьянством. И вообще сделаю все, что ты пожелаешь.
Он прочитал в ее глазах недоверие.
— Все?.. И к Дени поедешь? И ляжешь в «Проджект корк» на лечение?
Дон заскрежетал зубами. При упоминании о всемирно известной дартмутской клинике для алкоголиков его решимости сразу поубавилось. «Проджект корк»! От одного названия сблевать можно. Однако в ее стенах, под защитой Дени его ни один враг не достанет. Даже Виктор со своими цепными псами.
— Поеду, — кивнул Дон. — Прямо сегодня поеду. Позвони ему и скажи, что я выезжаю.
По щекам Солнышка покатились слезы.
— Ты серьезно, Дон?
— Клянусь Богом!
Он быстро скосил глаза влево. Кажется, что‑то мелькнуло там, за стоянкой. Подслушивают! Дон поставил чашку на приборный щиток и сжал руку жены.
— Но я должен уехать немедленно, тотчас же, слышишь, Солнышко?
— Тебе нельзя садиться за руль. Я позвоню и договорюсь с Дени, а как только вернется Виктор…
— Нет! — Дон схватил ее за плечи, глаза его расширились от страха, но он тут же взял себя в руки. — Виктор еще неизвестно когда вернется. Я не могу ждать! Сейчас или никогда!
Она резко высвободилась, перевела дух.
— Хорошо, я сама тебя отвезу. А Дени встретит нас по дороге.
— Правильно! Пусть встретит, мы ведь не можем так надолго оставить детей одних. — Он глотнул кофе и задумался. — Поедем лесом. Скажи Дени, чтобы ждал нас у мотеля «Сент‑Джонсберг». Ступай, Солнышко, скорей!
Она испытующе поглядела на него.
— Надеюсь, это не шутка?
Нет, нет!  — выкрикнул он в уме. Ради Бога, помоги мне! 
Она распахнула дверцу.
— Я мигом. — И помчалась к сверкающему огнями ресторану.
Дон облегченно вздохнул, запер правую дверцу, до упора поднял стекло. Затем проверил все запоры со стороны водителя. В машине душно, ветровое стекло запотело от пара над кофе, но зато так спокойнее. Мысленно он перебирал одну за другой нависшие над ним угрозы. Виктор. Ненавистные голоса. Братец Роги, этот мстительный проныра. Далекий, холодный Дени, чуждый всех человеческих слабостей, презирающий работягу отца… Господи, как страшно оказаться во власти Дени! Придется выложить ему всю правду — и про голоса, и про то, как Виктор устроил на него охоту, может быть, даже про украденное оборудование, с чего, собственно, все и началось. Он заранее представлял себе брезгливое выражение на лице старшего сына. И все равно Дени будет вынужден вступиться за отца, Солнышко его заставит. Вот уж поистине ангельское существо…
Краем глаза Дон увидел черный, выполненный по индивидуальному заказу пикап «шевроле». Остановился, мигая фарами, у поворота с шоссе на стоянке и пережидает плотный поток движения, тянущийся на север.
Наконец‑то явился! 
Давно пора! 
Сюда, Вик! Сюда! 
— Нет! — прошептал Дон. — Боже мой, нет!
По меньшей мере четыре машины, выезжая со стоянки, преградили черному «шеви» путь. Солнышко!.. Она вряд ли дозвонится так скоро. Может, удастся добежать до ресторана? Черт, слишком далеко, пикап наверняка перекроет ему дорогу…
Вон он, уже поворачивает!
Не помня себя, Дон включил зажигание «эскорта». Отсюда есть и другой выезд — через пустырь. Он стал лихорадочно вилять мимо запаркованных машин. Затем, вцепившись в руль, пролетел по грязному пустырю и вырулил на шоссе. Здесь его чуть не сшибла идущая на большой скорости фура, но он сумел увернуться. В зеркале заднего обзора увидел, что «шевроле» намертво застрял на стоянке: и спереди и сзади машины.
Вик! Вик! Он удирает! Удирает на север! 
На «эскорте» твоей матери. 
Дон смеялся над ними. Проверил, сколько у него бензина: почти полный бак. По шоссе нескончаемый поток машин в обоих направлениях. Ясновидец из Виктора аховый, да и принуждение распространяется не дальше брошенного камня. Он скроется от него среди лесных дорог за Миланом, а чуть позже вернется и подхватит Солнышко.
Все равно не уйдешь! 
Мы пустим Виктора по следу! 
Сдавайся, гад! От Вика тебе не спрятаться! 
Дон едва не задохнулся от хохота.
— Катитесь к чертовой матери! Вы вообще ничто!
Встречные машины подмигивали ему. Им овладела паника, но наконец он понял, что едет с невключенными фарами, и снова хохотнул. Затем поддал газу, свернул в лес и покатил на север параллельно реке.
Солнышко рыдала в объятиях Виктора на переднем сиденье черного пикапа.
— Он был сильно пьян. Наверняка с ним что‑то случилось! Виктор, Виктор, как же нам его найти?
Он покрепче обхватил мать за плечи.
— Тише, Maman, дай подумать… Может быть, Дени с его поисковой метафункцией…
Она порывисто выпрямилась и воскликнула:
— Ну конечно! Быстрей звони! Может, он еще не выехал из Хановера!
Молодой человек поспешил к ресторану, расталкивая выходящих посетителей. Солнышко закрыла лицо руками, пытаясь вспомнить телепатические навыки, к которым не прибегала с тех пор, как старший сын был ребенком.
Не уезжай, Дени, пожалуйста! Задержись дома, прошу тебя, задержись… 
Томительно долго тянулись минуты. Наконец, сияя, вернулся Виктор.
— Застал! Он уже был у машины, но выронил по дороге ключи, вернулся и услышал, как телефон звонит.
— О Боже, благодарю тебя! И что… он поищет? Он скажет нам, где твой отец?
Виктор завел мотор.
— Дени тут же займется поисками, а потом позвонит нам домой. Он сказал, что могут возникнуть трудности, потому что папина аура затуманена винными парами. Но ты не бойся, мы его найдем, я тоже буду искать. Только отвезу тебя домой.
— Мне надо отпроситься у мистера Ловетта, а то он рассердится…
Виктор обезоруживающе улыбнулся.
— Не рассердится. Я все ему объяснил. Могут же быть у человека семейные обстоятельства. Не волнуйся, Maman. — Он достал из бардачка чистую тряпку и утер ей слезы, потом наклонился и теплыми губами дотронулся до ее щеки.
Солнышко немного повеселела, послушная воле высокого, сильного и властного юноши, как две капли похожего на Дона в молодости, перед которым двадцать три года назад так же не смогла устоять.
— Я понимаю, Виктор, — сказала она, — в последнее время тебе очень трудно и ты ожесточился… Но отцу надо помочь… хотя бы ради меня.
Виктор крепко стиснул руль, глядя прямо перед собой, и медленно вывел машину со стоянки.
— Предоставь все мне… И пристегни ремень.
Дона разбудила зверская жажда, полный мочевой пузырь и пронзительный гомон лесных птиц.
Набрякшие веки неохотно приоткрылись, впуская рассветный туман. Суставы ниже пояса онемели, а выше — разламывались от боли. Черепная коробка вот‑вот взорвется, не в силах вместить распухшие мозги. Он выругался, обращаясь то ли к Богу, то ли к дьяволу, и спросил себя, куда его занесло на этот раз.
Обычная субботняя пьянка. Обычное воскресное похмелье. Но почему‑то он не в своей машине, а в «эскорте» Солнышка. Какого черта?.. Ах да, его «ниссан» в ремонте, вот он и взял ее машину.
Окна плотно закрыты и запотели. Дон протер стекло, но оказалось, туман не только за ним, но и в глазах. Он с трудом различил гигантские силуэты с длинными щупальцами, словно бы на шарнирах. Маленький автомобиль почти уперся в бок какого‑то механического чудища. А над крышей угрожающе нависали разверстые челюсти стального циклопа. Продрав наконец глаза, он прочел табличку.
ДРЕВЕСИНА РЕМКО, ЛТД., БЕРЛИН, Н. — Г.
Выплюнув еще одно ругательство, откинулся на сиденье. Монстр с жуткими челюстями — их новая валочно‑пакетирующая машина, самодвижущийся лесоруб, способный одним ударом косить стволы двухфутового обхвата. Вокруг расставлено другое тяжелое оборудование: гидравлический погрузчик, рубильная машина, на которой он сам работал, сучкоруб, вторая валочная машина, едва различимая в густом тумане.
Выходит, он на своей собственной делянке, в верховьях реки.
Прошедшая ночь почти совсем стерлась в памяти. Последнее отчетливое воспоминание — городок Эррол, в тридцати милях к северу от Берлина, куда он ворвался после дикой гонки по проселочным дорогам. Преследуемый злобными голосами, он так и не решился вернуться за Солнышком. Вместо этого стал пробираться на запад, к Хановеру и Дартмуту вдоль границы Нью‑Гемпшира с Вермонтом.
Тогда почему же он не на западе, а на севере, близ Эррола? Да еще зачем‑то потащился на делянку!..
Дон открыл дверцу, вылез и едва удержался на ногах. Сторожка! Там есть вода, кофе, может быть, даже что‑нибудь из провизии и полбутылки бренди в аптечке. Он справил нужду прямо на борт рубильной машины, которой Виктор так гордится. Пусть знает, сукин сын!
Он возился с замком сторожки и вдруг услышал шум мотора.
Затем его ослепил вынырнувший из тумана свет. Он в ужасе застыл, глядя на приближающегося черного мастодонта. «Шевроле» Виктора!
В уме отца зазвенел властный голос сына:
Стой, отец. 
Свет фар и принудительная сила держали его, точно загипнотизированную букашку. Машина остановилась ярдах в двадцати, Виктор вышел.
Дон. Это они тебя навели, да? Они подсказали, как разделаться с отцом, которому ты всем обязан? 
Виктор. Ты их выдумал, Papa. Ты болен, и давно. Я не виновен, что твой ум оказался не приспособленным для такой нагрузки. 
Дон. Не подходи!.. Ты слышал, как я разорялся там, в «Быке»? 
Виктор. Конечно. Ты сам этого хотел. 
Дон. Псих! Такой же псих, как я! Чего ради мне хотеть, чтобы ты слышал, как я назвал тебя… назвал тебя… 
Виктор. Вором. 
Дон. Вот и есть! Я всему тебя обучил, только не этому. Воровать ты у них научился! 
Виктор. Не глупи. Ты уже не в «Быке», и твои душещипательные сцены никого здесь не тронут. Тебе хочется умереть — так ты себя ненавидишь, но уйти достойно, по‑мужски, духу не хватает, вот и упиваешься вусмерть. 
Дон. Все вы против меня! И Роги, и Дени, и ты… Все подонки! Бросили меня одного им на растерзание! 
Виктор. Их нет, Papa. Они — это ты. 
Дои. Сукинсынублюдоктварьпаскудная… 
Виктор. Да, ты. В них вся твоя подлость, трусость, эгоизм. Ты сломался под тяжестью собственного дара, и теперь тебе одна дорога — на свалку. С тобой стало опасно иметь дело… Да и Дени скоро будет здесь. Пока ты еще не проснулся, а как только совсем очухаешься, на тебя уже не будет управы. К счастью для меня, Дени водит очень осторожно. К счастью для меня и к несчастью для тебя… 
Дон. Что… что ты задумал? 
Виктор. То, чего ты от меня ждешь. С тобой произойдет несчастный случай. По пьянке всякое бывает! 
Слепящие фары погасли, и теперь только темный силуэт маячил в тумане. Дон скрючился у сторожки, протирая глаза. Увидел, как Виктор сел в машину и отъехал. В уме опять зазвучал страшный голос.
Тебе конец! 
Огромный дизельный мотор новой валочно‑пакетирующей машины, чихая, завелся. Пила, укрепленная на длинной шарнирной стреле с грозным шипением взмыла на высоту его груди. И монстр на гусеничном ходу стал надвигаться на него. В кабине пусто. Прежде чем Дон успел крикнуть и отбежать, он увидел, как сами собой работают рычаги управления, и услышал беззвучный смех.

9

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Воскресенье обещало быть кошмарным — два официальных банкета и благотворительный прием с танцами. Я поднялся в половине седьмого утра и пошел к мессе в маленькую деревенскую церковь Бреттон‑Вудз, украшенную цветными витражами. Полусонных прихожан набралось немного — служители отеля да горстка туристов. За несколько минут до начала службы я уселся на скамью в темном углу. И потому никто не заметил, как я умирал вместе с братом.
Случилось это во время проповеди. Я рассеянно слушал голос священника и вдруг ощутил какой‑то душевный неуют, пробивающийся сквозь дремоту. Тревожное предчувствие было явным проявлением экстрасенсорики, но подробности происшедшего не оформились у меня в мозгу до тех пор, пока я не лишился слуха. Я видел, как шевелятся губы отца Инграма, но уже не слышал ни его голоса, ни составляющего фон ерзания, покашливания, шелеста страниц молитвенников. На смену им пришла гулкая, торжественная тишина. Я мгновенно проснулся.
Потом в голове прозвучал металлический скрежет, смешанный с пронзительным визгом, — словно литавры бьют не в лад или душераздирающий вопль рвется из сотни глоток. От этого громоподобного крещендо, казалось, земля вот‑вот разверзнется под ногами. Я окаменел и очень удивился — как священник ничего не слышит, отчего другие молящиеся не вскакивают с мест в жуткой панике, почему до сих пор не обрушилась крыша церкви?
С мыслью о землетрясении пришлось расстаться, поскольку к глухоте добавилась слепота, Одновременно брус раскаленного докрасна металла ударил мне в грудь, так что сердце и дыхание разом остановились. «Инфаркт! — мелькнула мысль. — Но не могу же я умереть в сорок четыре года, ведь Фамильный Призрак напророчил мне долгую жизнь!»
Грохот и боль прекратились так же резко, как возникли. Меня все глубже затягивала вязкая трясина, состоявшая непонятно из чего — то ли из воды, то ли из воздуха. Затем я осознал, что кромешную тьму, обступившую меня, пронизывают образы, появляясь и исчезая с невероятной скоростью, как кинопленка, мелькавшая в убыстренном темпе сразу на нескольких экранах. Картины раннего детства в окружении тети Лорен и двоюродных сестер и братьев, школьные годы, Дон и я задуваем свечи на именинном пироге, дядюшка Луи сечет нас обоих за какую‑то провинность, рождественские песнопения на снегу, рыбалка у реки, выпускной бал в средней школе. И наконец я догадался: это воспоминания, проигрыш прошедшей жизни.
Но не моей — Дона.
Из оцепенения меня вырвал леденящий ужас. Мельканье кинопленки обрело полнейшую чувственную реальность, и я закружился в безумном водовороте образов, звуков, запахов, вкусовых, осязательных и прочих ощущений. Мой внутренний голос выкликал имя Дона, и мне слышался его хриплый, раздраженный отзыв. Я был участником всех воспоминаний, а эмоциональный их настрой ясно свидетельствовал о том, что мой брат‑близнец ненавидит и презирает меня всем своим существом.
Но почему, Донни, скажи почему? 
Единственным ответом мне была волна ярости, захлестнувшая все видения. Я как будто очутился в эпицентре психического торнадо, и ум Дона рычал на меня со всех сторон, словно смертельно раненный зверь. Мимо проносились жена, дети, друзья, страдающие от его душевных ран, искренне стремящиеся помочь, но он отвергал все попытки, пока не стало слишком поздно. И в своих несчастьях винил главным образом меня.
Не понимаю — почему? 
Я беспомощно глядел на этот вихрь, припоминая самое худшее. То, как он отторг Дени, развратил Виктора, как мучил Солнышко и других детей своим беспробудным пьянством, как соблазнил Элен с заранее обдуманным намерением оскорбить и унизить меня. К своему удивлению, я увидел, что он давно и отчаянно раскаивается в содеянном, однако источником всех его прегрешений стала необузданная, неистребимая ненависть ко мне. В финальной сцене своей жизни он покарал себя за нее, но то был акт не воссоединения со мной, а, напротив, отделения от меня.
Донни, я, право, не знаю, за что ты меня так ненавидишь. Но я не в обиде. И никогда не питал к тебе ненависти. 
А должен бы,  ответил он.
Дон управлял машиной с помощью собственного психокинеза. Я закричал, умоляя его не делать этого, но, разумеется, ничего предотвратить было уже нельзя. Пила, разрезавшая надвое тело моего брата, наконец разъединила нас.
Я открыл глаза. Хромой церковный сторож Билл Саладино толкал меня в бок корзиной для пожертвований и ухмылялся. Я выудил из кармана конверт и опустил его в корзину. Билл кивнул и похромал к алтарю благословить дань маленькой паствы.
Дону в Берлине устроили пышные похороны. Помимо клана Ремилардов, на них присутствовало еще человек двести — кто с ним учился, кто работал. Прозектор потрудился на совесть: Дон лежал такой красивый в костюме и неизменной своей каскетке. Священник в надгробной речи посулил милость Господню всем страждущим и неприкаянным, к коим, несомненно, относился Дон. В толпе шептались о «счастливом избавлении», благочестивые тетушки сетовали: мол, с пьянством ничего уж не поделаешь. Солнышко держалась хорошо, но во избежание срыва могучий Виктор и хрупкий, но властный Дени не отходили от нее ни на шаг. Восемь младших детей сгрудились вокруг матери, и никто слезинки не проронил, зато женская часть родни и соседки в голос рыдали.
Местные власти вынесли по поводу смерти Дона официальное заключение — несчастный случай. Дени и Виктор одновременно подъехали к делянке в тот самый момент, когда сбесившаяся валочно‑пакетирующая машина, удерживая в стальных лапах расчлененное тело Дона, срезала стоящий на пути ствол и опрокинулась в овраг. Нанесенный ущерб и двойная доза принуждения, примененная к полицейским (даже они позеленели от ужаса, прибыв на место происшествия), сделали свое дело: убедили всех, кроме бывалых лесорубов, в том, что гибель была случайной. Ведь по меньшей мере один свидетель обладал безупречной репутацией.
Мы с Дени остановились в мотеле и на следующее после похорон утро завтракали вместе. Он решил задержаться в Берлине, чтобы помочь Солнышку разобраться с делами Дона, а я должен был спешно возвращаться в отель, ибо надвигались торжества по случаю Дня Поминовения Усопших. В переполненном баре было шумно, однако, если разговор идет в основном умственный, побочные шумы несущественны. Со стороны мы с ним, вероятно, выглядели как отец и сын: пожилой сутуловатый человек в добротном летнем костюме‑тройке, перелистывающий «Уолл‑стрит джорнал», и мальчишка‑студент в синем спортивном трико и темных очках, скрывающих его магические глаза.
Дени взял со стола кофейник.
— Еще кофе? (Мне кажется, я разрешил тайну латентности моих младших братьев и сестер.) 
— Пожалуй. Полчашки. (Бьюсь об заклад, здесь не обошлось без Виктора, а может, и без Дона. Трудно поверить, что ни один их них не унаследовал телепатического дара. Ведь даже мать и та его когда‑то проявляла. Жанетта и Лоретта в младенчестве были телепатками, а потом ни с того ни с сего утратили талант. Про других не скажу…) 
— Сахару? (Та же самая история. Их врожденные метафункции намеренно подавили, выработав условно‑рефлекторную реакцию отвращения. Я говорил с Полин, ей уже семь… Очень уязвимая девочка, поэтому мне было легко… добиться отклика… Ради Бога, если хочешь, называй гипнозом. Короче, я вернул ее в младенчество и увидел, как она реагирует на отца и Виктора. Бедная маленькая Полин! Но Papa тут ни при чем — все Виктор.) 
Мерзавец!.. Но как, ведь он сам был ребенком! Сколько ему было, когда родились близняшки? Четыре? А потом друг за дружкой появились Джеки, Ивонн, мальчики‑близнецы… В восьмидесятом — Жорж, вскоре после того, как ты получил степень бакалавра в Дартмуте… Значит, Вику было десять, а когда родилась Полин — двенадцать… Боже мой, в двенадцать лет стать чудовищем! 
(Отстраненность.) У меня есть несколько клинических случав среди малолетних… Виктор на такое вполне способен. Все дети, начинающие ходить, жуткие эгоцентрики. Почему, думаешь, они так раздражительны? Хотят, чтобы мир вращался вокруг них. Но большинство перерастает эту стадию и развивает в себе альтруизм, который в принципе необходим для выживания. Однако есть исключения — социопаты. Вик явно из их числа. Сперва он желал утвердиться в положении папиного любимчика. Позднее мотивировки усложнились. Он почувствовал вкус власти. Ты же видишь, что он собой представляет: необразованный, как Papa, недалекий, но с чрезмерным самомнением. У отца тоже были эти черты, но ему недоставало уверенности в себе, потому что он боялся своего ума. А еще его, в отличие от Виктора, с детства напичкали нравственными устоями. Комплекс вины, смешанный с эгоизмом, в конце концов привел к саморазрушению. Вик — орешек покрепче. Даже не будь у него метафункций, все равно он стал бы угрозой для общества. Думаю, лесозаготовкой его амбиции не ограничатся… 
— Передай, пожалуйста, клубничный джем. Спасибо. (Так что же нам делать?) 
Его экраны прочнее брони. Я не могу их сдвинуть даже на миллиметр, впрочем, и без того ясно, что он на руку нечист. Взять хотя бы миллионные контракты на поставку древесины или банковскую ссуду на расширение дела. Как пить дать, принуждение. Ходят слухи, что новое оборудование он приобрел путем ночного разбоя. Сторожа и собаки — не препятствие для сильного принудителя. (Во всяком случае, я бы справился с ними без труда.) Бог свидетель, кругом и обычных воров полно… 
— Здесь есть любопытная статья. Не хочешь поглядеть? Кажется, билль о наркотиках сенатора Пикколомини имеет шанс пройти в Конгрессе. (Так, по‑твоему, нет способов остановить юного злоумышленника?) 
— Ну‑ка, ну‑ка!.. Ого, плохие новости для контрабандистов. (Добыть законные доказательства его афер будет очень трудно. Даже если удастся засадить его за решетку, что помешает ему оказать воздействие на присяжных? Преступник, возомнивший себя сверхчеловеком, всегда имеет преимущество. А если кто попытается бороться с ним его оружием… ты же видел, что сталось с Papa.) 
Я не удержался и воскликнул вслух:
— Doux Jйsus, не может быть! Я же рассказал тебе, как все было. Я сам в этом участвовал.
А я там был. Экраны у него потрясающие, но он не сдержал своего торжества. Меня вывернуло наизнанку при виде той сцены, а он ликовал!.. Papa был нервный, мятущийся человек, как большинство алкоголиков, но в ту ночь он так перетрусил, что решил впервые обратиться за помощью. Он не был в отчаянии, он искал выход. И сделал первый шаг по шаткому мосту через черную бездну. Но кто‑то обрушил мост, разбил зародившуюся надежду, породил в нем неодолимый призыв к самоубийству, стимулировал его суицидальные наклонности. Я не сомневаюсь, что это Виктор! А он не сомневается, что я знаю, но поделать ничего не могу. 
Он не сможет… как‑то повредить тебе? 
Не больше, чем Papa.  (Тревога.) Но я не так спокоен за тебя, дядя Роги. Твои мысли чересчур прозрачны, особенно когда заряжены эмоциями. Ты сопережил папину смерть, и если Виктор об этом догадается, он не станет сидеть сложа руки. Надо обеспечить защиту. 
Я отодвинул тарелку.
— Уф, объелся! Официант! Счет, пожалуйста. — (Господи, Дени, каким, наверное, убожеством стал Дон, когда лишился возможности самостоятельно управлять своими силами!..) 
Ты как‑то обмолвился о том, что мечтаешь открыть книжную лавку в тихом университетском городке. 
Было дело… Давно, правда. 
У тебя немалый опыт в гостиничном бизнесе. Ты мог бы запросто получить место в другом отеле. Но в Хановере нет лавки букиниста, к тому же ты будешь там не один. Нас в Дартмуте уже человек сорок. Поработаешь с нами, а мы тебя оградим от происков Виктора. 
— Не думаю, чтобы мне и здесь грозила серьезная опасность. Знаешь, я верю в… ангелов‑хранителей.
— Не будь дураком!
Даже сквозь темные очки я увидел, как сверкнули глаза Дени, и ощутил могучую силу его ума, способного превратить меня в марионетку. Я в ужасе отшатнулся, а он тотчас же ослабил Хватку, и в его внутреннем голосе отразились смущение и беспокойство.
Я должен был его спасти… Но я сбежал, отгородился от всего, что происходило у нас дома. Я убедил себя, что моя работа важнее биологической жизни моего отца… Какая чушь!.. Я должен был его любить, должен был его спасти, а я не любил, не спас, и всегда буду себя за это винить, всегда буду ощущать, как он постепенно умирает, запутавшись в своем отчаянии… Пойми, дядя Роги, я не могу точно так же потерять тебя!.. Рано или поздно я отыщу способ укротить Вика. Будь я проклят со всеми своими силами, со своей дурацкой манией величия, если не найду средства защитить нас!.. Иначе можешь считать меня безумнее Вика и никчемнее Papa… Нет, я должен довести дело до конца! Ради Бога, помоги мне, почувствуй, как много ты для меня значишь, как ты нужен мне… 
— Дени, — выдохнул я, протянув к нему руку через стол. — Tu es mon vrai fils note 49.
Из‑под черных очков покатились слезы. Почувствовав мое прикосновение, Дени вскинул голову, и слезы мгновенно высохли.
— Это творчество, — объяснил он, видя мою растерянность. — Метафункция, которую мы только начали исследовать, возможно, основа всех остальных. Иди к нам, дядя Роги, я тебе все покажу.
Мой ум переполняла любовь, но где‑то в глубине его шевельнулся невольный ужас. Я понимал, что должен застраховаться от Виктора, но отдать себя на растерзание Дени и его сборищу молодых оперантов… Нет! Ни за что!
Официант подал мне счет. Я положил под него чаевые, и мы с Дени направились к выходу.
Переселяйся в Хановер!  Принуждение обступало меня со всех сторон. Я умел заслоняться от Дени так же, как от Дона и Виктора, но сознавал, что мой племянник в отдельных случаях способен пойти на крайность. Сочтя, что действует ради моего собственного блага, он попытается взять меня на испуг. Этого я допустить не мог.
И потому улыбнулся ему через плечо.
— Знаешь, как я назову свою лавку? «Красноречивые страницы».

10

Контрольное судно «Нуменон» (Лил 1‑0000)
26 апреля 1990 года 
Четыре галактических ума наблюдали с борта невидимого судна, как последний американец покидает космическую станцию, переходя на японский корабль многоразового использования «Хиноде мару». Менее крупные орбитальные аппараты были все еще подключены к агрегатному отсеку станции, но их экипажи срочно завершали демонтаж.
Вектор метеорита, поразившего пилотируемый спутник, как будто был кем‑то рассчитан с дьявольской точностью. При столкновении погибли шесть сотрудников, к тому же оно привело к резкому снижению скорости, необходимой для удерживания конструкции на околоземной орбите. Двадцать три человека выжили благодаря герметичной системе соединения отсеков. Таким образом, нанесенный урон оказался сравнительно небольшим, но не до конца смонтированная силовая установка не могла восстановить скорость вращения, а достаточного количества вспомогательных двигателей не нашлось во всем западном мире, Японии и Китае вместе взятых. Станцию могло бы спасти добавление советских ускорителей, однако, кроме промышленного оборудования разных стран, научных мощностей и астрономической обсерватории, станция содержала модуль с действующей аппаратурой разведывательного назначения. Потому русские помочь отказались, и теперь плод многолетних трудов, которому до завершения недоставало всего нескольких месяцев, двигался по быстро убывающей орбите. Дабы предотвратить падение станции на Землю, американцы решили ее взорвать.
— Сколько денег, сколько разбитых надежд! — сокрушалась Умственная Гармония. — Творение человеческого ума превратилось в обычный сплав никеля с железом, обросший ледяной коркой… Пожалуй, в этом есть поэтический подтекст.
— Да погоди ты с поэзией! — перебила Родственная Тенденция — Надо проанализировать искажение вероятностных решеток. Это событие повлечет за собой эпохальные изменения.
— Тогда я напишу элегию.
— Лучше похабные частушки про деятелей НАСА, — предложило Душевное Равновесие. — Удовлетворись они станцией помельче на более удаленной орбите, как делают Советы, ничего подобного бы не было. Конечно, если предположить, что в космосе вовсе нет небесных тел, способных повредить несмонтированную станцию, то запуск таких махин на околоземную орбиту несравненно выгоднее. Ох уж эти американцы! Все бы им экономить!
Бедным янки так хотелось
Всех за доллар поиметь…
— Я тебя умоляю! — патетически воскликнула Родственная Тенденция.
— Мне кажется, — вставило Бесконечное Приближение, — я понимаю мотивы беспокойства Тенденции. Процесс разрядки между Соединенными Штатами и Советским Союзом прискорбно нестабилен. Несмотря на совместный проект освоения Марса, сохраняются извечные политические разногласия между двумя системами. Потеря американской станции будет рассматриваться стратегами обеих держав как нарушение военного паритета.
— Еще бы, — согласилось Душевное Равновесие. — Достаточно проследить психологическую динамику в действии. Понимая, что техническая оснащенность станции гораздо выше аналогичных советских, американцы заняли позицию снисходительного превосходства. Они мнят себя радетелями о благе мира даже больше, чем мы, лилмики. Совместная советско‑американская экспедиция на Марс должна была стать началом новой эры научного, экономического и культурного сотрудничества двух стран. И вдруг американцы остались в дураках. Попытка сближения в космическом пространстве потерпела фиаско. Теперь у Советов появится стратегическое преимущество до тех пор, пока американцы не оборудуют новую станцию. Сколько на это уйдет? Два года?.. Три? Американская экономика и так захлебывается. Надеюсь, что тревожный прогноз Тенденции все же не означает конец разрядки, но нельзя упускать из виду, что на этическом уровне мы имеем дело с первобытными особями.
— По логике вещей, — заметило Приближение, — американцам нечего опасаться. В крайнем случае они могут запустить сколько угодно шпионских роботоспутников, чтоб разрешить свои сомнения, а кроме того, Омега свидетель: в ядерных потенциалах США и СССР до сих пор наблюдается устойчивое равновесие. Правда, космическая станция была объектом национальной гордости и символом безопасности, а Советы, без сомнения, радуются катастрофе, поскольку теперь американцы у них как на ладони. И наконец, войны людей никогда не имели под собой логической основы.
— Вот, послушайте! — воскликнула Умственная Гармония. — Пока это еще только набросок, но мне кажется, в нем что‑то есть…
О метеор!
О роковой скиталец, затянутый холодной пеленою,
Осколок изначальных катаклизмов…
— По‑моему, много патетики, — высказалось Бесконечное Приближение.
Душевное Равновесие обошлось со стихотворным опусом еще менее великодушно:
— Что за бредятина! Посвятить элегию метеору! Будь он болидом — еще туда‑сюда, но падающие звезды не заслуживают такого внимания…
— Анализ готов, — перебила Родственная Тенденция и представила результаты соплеменникам.
Бесконечное Приближение выразило общие эмоции вслух:
— Наше предначертание под угрозой?.. Не верю!
— Что значит — не верю?! — возмутилась Родственная Тенденция. — Пролепсис вычислен с точностью до восемнадцатого знака. Если бы нынешний американский президент остался у власти, все бы могло еще обойтись. Его происхождение и рыночная ориентация обусловили мирный (в основе своей) характер погибшей станции. Следующая орбитальная станция будет преследовать исключительно военные цели. Со всеми вытекающими отсюда пагубными последствиями, каких вы наверняка усматриваете немало в моем прогнозе на ближайшие двадцать лет.
Душевное Равновесие безуспешно пыталось сохранять душевное равновесие.
— А позвольте спросить, почему Контрольный Орган раньше не обнаружил критическое состояние станции и почему мы не предприняли никаких шагов, чтобы сберечь такую драгоценность?
— Ну, прежде всего это вина Примиряющего Координатора, который находится в центре нашего квадрата и определяет ситуации, подлежащие рассмотрению, — сказала Тенденция. — Во‑вторых, на нынешней стадии открытое вмешательство было бы против предначертания. Ведь заслон станции от метеорных тел сколь‑нибудь существенной массы потребовал бы применения сигма‑поля, и земляне наверняка уловили бы его с помощью радиолокации. К тому же устанавливать в Солнечной системе запрограммированную ловушку для гиперкосмической материи крайне рискованно, нам пришлось бы снарядить специальный корабль, уполномоченный расстреливать, захватывать, отметать или как‑то иначе устранять межпланетный мусор, что было бы тяжким нарушением наблюдательных инструкций.
— Ну, и как же теперь? — поинтересовалось Душевное Равновесие.
— Данное событие должно быть рассмотрено на заседании всех пяти членов Контрольного Органа, действующего в вышеупомянутом квадрате.
— А где он сейчас, кто‑нибудь знает? — спросило Бесконечное Приближение.
Умственная Гармония мысленно пожала плечами.
— Либо вне галактики, либо опять пасет этот колледж. Окликнем, что ли?
Четыре голоса слились в метаконцерте:
Координатор! 
Чего? 
(Ситуационный образ + вероятностный анализ.)
(Легкая обеспокоенность.)Ах да. Очередная коллизия, не так ли? 
(Упрек.) Вообще‑то мог бы и предвидеть. 
Виноват… прошляпил. Однако вам нет нужды волноваться или принимать какие‑либо меры. 
Ты что, отвергаешь вероятностный прогноз Родственной Тенденции? 
Отнюдь. Просто я намерен лично заняться этим вопросом. 
(Недоумение.) Как?! Ты попытаешься спасти космическую станцию? 
О нет. В чем опасность подобных станций? В том, что они используются в разведывательных целях. А я метапсихически устраню само понятие шпионских спутников. Планетарный Разум уже достаточно окреп. Раздвоение неотвратимо. Я лишь ускорю развязку. 
И в этом тебе поможет один из высокочтимых Ремилардов? 
Не угадали. Шотландское отделение имеет подходящую специализацию. Если его чуть подтолкнуть, то в самое ближайшее время мы получим возможность вернуть программу Вторжения в нормальное русло. 
А что, неплохо придумано. 
Тем не менее мне следовало обсудить это с вами до катастрофы, дабы оградить вас от ненужных переживаний. Моя рассеянность становится просто скандальной. Что‑то я уж слишком впал в эйфорию по поводу явного прогресса Мирового Разума… ладно, пока. 
— Опять исчез, — проворчало Приближение.
— Видали, как он уверен в себе? — процедила Родственная Тенденция.
— Куда нам до него! — вздохнула Умственная Гармония.
— Очевидно, — сухо добавило Душевное Равновесие, — ему известно нечто, чего не знаем мы о самодовольных земных личинках, и он черпает уверенность именно в этом знании…
— Как и следовало ожидать, все вероятности в его пользу, — отозвалась Родственная Тенденция.
Четыре существа обменялись ироническими ретроспекциями. Затем немного помолчали, и наконец Душевное Равновесие изрекло:
— Сигнал к ликвидации станции.
— О пламя ненасытное! О гордость, придавленная гнетом обстоятельств… — продекламировала Умственная Гармония и продолжила слагать реквием, тогда как трое других лилмиков напряженно следили за космическим взрывом.

11

Чикаго, Иллинойс, Земля
2 мая 1990 года 
Киран О'Коннор закончил умственные упражнения, которые выполнял в начале каждого делового дня, и теперь, стоя перед огромным — от пола до потолка — окном своего кабинета, предоставил мыслям свободу. Он свил себе гнездо на сто четвертом этаже одного из самых престижных чикагских небоскребов и с такой высоты мог наблюдать на обширном пространстве концентрированные всплески психической энергии, служившие разрядкой и одновременно стимулом для его творческих сил. Киран знавал и другие большие города: Бостон, где родился в нищете и получил образование в Гарвардской роскоши, Манхаттан, где стажировался в юридической конторе и приобрел весьма влиятельных сицилийских клиентов, — однако пресыщенный условностями восток — неподходящее пристанище для такого уникального выскочки. О'Коннор инстинктивно стремился на север, в город, славящийся романтическими преступлениями и мобильностью во всех смыслах. Трудно придумать для него более идеальное место, нежели Чикаго с его процветающей коммерцией, сумбурной политикой, расплывчатой моралью. Истинный город для принудителя, кладезь биоэнергетики, пробивной силы, гостеприимства, изобретательности на всякого рода махинации, порой не уступающие его собственным.
Киран глядел с высоты на сверкающий лес небоскребов, лабиринт забитых машинами улиц, зеленое обрамление озера Мичиган, уже одетого в весенний наряд. Бесчисленные авто снуют, как муравьи, взад‑вперед по окружной дороге. За ней голубеют воды озера, отливающего серебром ближе к горизонту. На зеркальной глади чуть покачивается яхта. По наитию Киран настроил на нее луч ясновидения и был вознагражден откровенно интимной сценой. Он улыбнулся и стал впитывать в себя сладострастные ощущения — не как юнец, жадно подглядывающий в замочную скважину, а как мудрец, предающийся приятным, но уже чуждым воспоминаниям. Теперь у него иные утехи, но отчего не вспомнить былое…
Бой каминных часов вернул его к действительности.
О'Коннор подошел к огромному письменному столу. В лакированной поверхности отражались ваза с одной‑единственной желтой маргариткой и фотографией в эбеновой рамке — Розмари держит на руках новорожденную Кэтлин, а маленькая Шэннон в белом нагрудничке уцепилась за ее юбку. Розмари и Кэтлин теперь никогда уже не состарятся, а Шэннон превратилась в угрюмую пятнадцатилетнюю девицу, упорно сопротивляющуюся вовлечению в отцовский мир. Он уверен: это пройдет.
Киран коснулся золотистого квадратика, вмонтированного в столешницу красного дерева. Невидимая установка связи включена. Из двери в приемную показалось обманчиво отрешенное лицо Арнольда Паккалы. Бесцветные глаза уставились на фикус в горшке за спиной Кирана.
— Доброе утро, Арнольд.
— Здравствуйте, мистер О'Коннор. Вам, думаю, любопытно будет узнать, что Грондин выловил в Калифорнии еще двоих подходящих парней. На будущей неделе он доставит их сюда для прохождения стажировки.
— Прекрасно.
— Финстер на линии связи с Вашингтоном. Но прежде я должен уведомить вас, что машина мистера Камастры только что въехала в наш подземный гараж. Очевидно, он прилетел ранним рейсом из Канзас‑сити.
— Хм‑м. Нехорошо заставлять старика ждать. Как только поднимется — сразу проведешь ко мне. А пока соедини меня с Финстером.
— Сию минуту, сэр.
На экране установки отразилась последовательность секретных кодов, блокирующих подслушивание. Вскоре они сменились крупным планом помощника О'Коннора Фабиана Финстера по прозвищу Хорек; в напряженной улыбке обнажились два огромных верхних резца, разделенных комичной щербиной — и верно хорек. Всех так приковывает этот странный оскал, что едва ли кто замечает всевидящие ледяные глаза над ним. Когда‑то Фабиан Финстер зарабатывал на жизнь в казино Невады как внештатный прорицатель и подчеркивал от природы экстравагантную внешность кричащими одеждами. А став тайным агентом Кирана, склонился к более респектабельному имиджу — итальянским костюмам и галстукам в полоску. Но хотя занят он теперь более серьезной (и более прибыльной) деятельностью, временами его так и тянет поиграть на публику.
— Ну что, Фабби, — спросил Киран, — обработал сенатора Скроупа?
— Он у меня на крючке, шеф. Видели бы вы его рожу, когда я сообщил ему номер его секретного счета в Исландском банке… Теперь за трубопровод можно не беспокоиться. Слава Богу, хоть одно с плеч долой! Читать мысли политиков все равно что плавать с маской в сточной канаве. Черт знает, сколько надо сил, чтобы что‑нибудь выудить и не захлебнуться в дерьме!
Киран рассмеялся.
— Молодчина! Полагаю, ты изрядно вымотался и тебе не помешает хорошо отдохнуть в каком‑нибудь пятизвездном отеле.
Телепат ухмыльнулся.
— Дело прежде всего. Вижу, вы заварили хорошую кашу, и я не прочь ее отведать. Надеюсь, это хотя бы не в Вашингтоне. Я сыт по горло компанией политиков. После них ум толпы — райские кущи.
— Я приготовил для тебя нечто более изысканное. Как насчет университетских кругов, а, Фабби? Проведешь небольшое расследование в Нью‑Гемпшире.
— Программа развития экстрасенсорных сил, не так ли?
— Ты тоже о ней слыхал?
— Даже читал ту книжку профессора из Дартмута, что стоит на первом месте в списке бестселлеров «Нью‑Йорк тайме». Вместе с поисками незнакомых слов я потратил на нее две недели и, по‑моему, все равно ни хрена не понял.
Тон Кирана сделался резче.
— Я не думал, что официальная пресса принимает парапсихологию всерьез. Джейсон Кессиди и Виола Норткат проводят разведку в Стэндфорде, на западном побережье, а ты выясни, что на уме у Дени Ремиларда. В особенности я хочу знать, какое практическое применение он видит для теорий высших метафункций.
— То есть витает ли этот парень в облаках или затеял нечто опасное для нас?
— Вот именно. Книга Ремиларда совсем не похожа на бестселлер. Читается с трудом, выводы намеренно завуалированы. Он будто нарочно затушевывает значение своей работы, и все же ему не удалось полностью скрыть чувств за сухой статистикой и академическим жаргоном. Экспериментальное подтверждение телепатии и психокинеза — одно из величайших научных открытий нашего века. Поэтому необходимо установить, что добрый доктор Ремилард предусмотрительно скрывает от общественного мнения.
— Нда, — протянул Финстер, — если политические партии начнут интересоваться чтением мыслей и гипнозом, куда мы все покатимся!..
— Подготовь подробное досье на Дени Ремиларда. Добудь как можно больше информации о его ближайших сотрудниках: сколько всего менталистов у него в лаборатории, что они умеют, до какой степени преданы идее.
— Короче, поохотиться за живыми черепами?
— Будь осторожнее, Фабби. — Взгляд О'Коннора на миг остановился на фотографии Розмари с девочками. — Игра опасная. В дартмутскую программу наверняка суют нос и правительство, и агенты иностранных разведок. Ремилард в книге вскользь намекнул на сотрудничество парапсихологических лабораторий разных стран. Якобы совместными усилиями они уже добились неплохих результатов. Мне надо знать, правда ли это или он просто выдает желаемое за действительное.
— Вас понял.
— И последнее. Если почувствуешь хоть малейший признак интереса к своей персоне, тут же убирайся и заметай следы.
— Не волнуйтесь, босс, — последовал веселый ответ. — Живой не дамся. Я видел, как у тех, кто вызвал ваше неудовольствие, наступает внезапное кровоизлияние в мозг. Мне это не улыбается.
— Твоя работа со Скроупом принесет тебе миллион чистыми. А за удачу в деле Ремиларда получишь еще больше. Привет, Фабби!
Экран потух, когда О'Коннор коснулся золотистого квадратика; почти тотчас же вспыхнул красным светом другой.
— Проси мистера Камастру, Арнольд.
Он принял позу йоги для усиления принудительного потенциала, затем расслабился в ожидании встречи с тестем.
— Ты слышал, Кир? Слышал?! Он отказался от вето! Ласситер сообщил мне по радиотелефону, как только мы выехали из аэропорта Кеннеди.
Губы Большого Эла посинели от ярости, из уголка рта сочилась струйка слюны. Лица и умы телохранителей чикагского мафиозо излучали тревогу.
— Этого следовало ожидать, Эл.
Указав Карло и Фрэнки на обитое кожей кресло, куда те опустили грузное тело хозяина, Киран с приветливой улыбкой вышел из‑за стола.
— Желтобрюхий ублюдок! — бушевал Камастра. — Сучья тварь! Завтра билль даже без его подписи получит силу закона!
Киран согласно кивнул.
— Президенту нужен этот закон, но он не хочет наносить публичного афронта церкви.
— Какой же он, к черту, веры? Совет церквей единогласно высказался за вето! И мы были уверены, что он его наложит! Ради Христа, ты хоть что‑нибудь понимаешь?! Опять погорели по всем статьям!
— Тише, босс! — взмолился Карло. — Вам с вашим искусственным сердцем вредно волноваться!
— Выпить! — взревел Большой Эл. — Кир, дай выпить чего‑нибудь!
— Не надо, Эл, нельзя! — вскричал Фрэнки, переглядываясь с Кираном и отчаянно мотая головой. — Док не велел…
Киран властно взмахнул рукой. Телохранители вытянулись в струнку, сверкая глазами. Затем оба повернулись и вышли из кабинета, даже не вспомнив о том, что Большой Эл всего пять минут назад приказал им ни под каким видом не оставлять его наедине с О'Коннором.
А мафиози и сам позабыл о своем приказе. Словно в трансе, он прикрыл пухлой веснушчатой рукой глаза и вполголоса бормотал проклятия. Киран отрыл встроенный бар; блеснули на солнце хрустальные стаканы.
— Немного марсалы тебе не повредит. И я с тобой выпью. Отменное молодое вино. Де Лауренти на прошлой неделе прислал в мой нью‑йоркский офис. Если понравится, привезу тебе пару ящиков в Ривер‑Форест.
Киран вложил стакан в дрожащую руку тестя. Быстрого телесного контакта оказалось достаточно, чтобы в мозг Камастры потекли целительные импульсы.
— Salute, папа. Твое здоровье.
Бледное лицо Большого Эла скривилось в горькой улыбке.
— Какое, к дьяволу, здоровье! Madonna puttana, ты бы поглядел на тех стервятников в Канзас‑сити — уж как они надеялись, что я сдохну прямо у них на глазах, чтоб можно было распустить Концессию и отменить голосование!
— Ты устал с дороги. Поезжай домой, отдохни. Все будет в порядке. Члены Концессии повели себя согласно ожиданиям. Я рад, что не придется оказывать на них прямое давление. — Он чокнулся со стариком и вернулся за стол.
Большой Эл следил за ним из‑за полуприкрытых век. В сорок шесть у Кирана О'Коннора вполне моложавый вид, виски и клинышек вдовца на лбу лишь чуть тронуты сединой. Оливковая кожа и темно‑карие глаза придают ему сходство с итальянцем, но он не итальянец и потому не должен был подняться выше юрисконсульта, на чьей бы дочери ни женился. Большой Эл до сих пор в толк не возьмет, как ему это удалось.
— Они проголосовали за тебя. Теперь ты временно исполняющий обязанности управляющего, и тебя утвердят, как только я удалюсь от дел. Но кое‑кому это не по нраву. Фальконе со своим кланом динозавров до сих пор цепляется за традиции и бесится, что ты не такой же деревенщина, как он. При всем уважении к тебе он изо всех сил отбрыкивается от твоего финансового консорциума.
Киран небрежно отмахнулся.
— Бог с ним! Пэтси Монтедоро привлечет на нашу сторону свежие силы из Лас‑Вегаса и с западного побережья. А Фальконе и его дубиноголовые пускай поварятся еще годок в собственном соку. Прибыли от игорного бизнеса и рэкета неудержимо падают, а билль Пикколомини и вовсе выбьет у них почву из‑под ног. Отмена сухого закона — цветочки по сравнению с легализацией марихуаны, кокаина и других наркотиков.
Большой Эл гневно затряс двойным подбородком.
— Но как президент мог на такое пойти? Теперь всякий сраный фермер станет выращивать гашиш и коку. Старушки посадят опиум на окне в горшочках! Не страна, а притон наркоманов! — Он судорожно глотнул вина.
Киран поднялся и долил ему в стакан.
— Брось, папа, не преувеличивай. В тексте закона масса оговорок. Правительство будет проводить воспитательные мероприятия против разного рода злоупотреблений… принудительное лечение… тюремные сроки для буйных… электрический стул для распространителей. Улавливаешь ход их мыслей… пусть всякое быдло, безработные, отбросы общества, искатели острых ощущений по дешевке курят и колются, пока не подохнут, лишь бы с каждой затяжки, с каждого укола платили налог дяде Сэму. Но чтоб задевать порядочных граждан, совершать преступления под воздействием наркотиков, совращать малолетних, загрязнять улицы своим дерьмом — это ни‑ни! Иначе их запрут подальше и ключ потеряют. Очень простое и разумное решение. Казна возместит себе убытки от торговли табачными изделиями и спиртными напитками, в городах станет чище, а гадкая мафия раз и навсегда потеряет основной источник дохода.
— И это, по‑твоему, не паскудство? Задешево продавать травку, чтоб даже дети могли купить! Ладно, заядлые наркоманы — эти пускай хоть все мозги себе засрут, но детишки!..
Киран пожал плечами.
— Сердобольные либералы, церковники и общественная сфера пытались это внушить президенту и Конгрессу. Ну и мы, конечно…
Эл тупо уставился в стакан.
— Тридцать процентов… С легализацией мы потеряли тридцать процентов доходу — всего‑навсего! А Нью‑Йорк, Бостон, Флорида, Новый Орлеан потеряют по меньшей мере пятьдесят. А Калифорния…
— Ничего, посидят год‑другой на голодном пайке, и те кланы, которые примкнут к нашему совместному капиталу, станут еще богаче. Чикаго всегда был на гребне перемен, и мой консорциум обеспечит для всех новые структуры извлечения прибыли. Мы выживем, папа, мы и те, кто последует за нами.
— За тобой! — Глаза в красных прожилках на миг полыхнули застарелой ненавистью и ужасом, но Эл тут же овладел собой и с коротким смешком добавил: — Что еще делать, как не следовать за тобой, stregone? Чародей!
Взгляд зятя светился искренней сердечностью, а принуждение работало на всю мощь.
— Пойми, Эл, шайка средневековых разбойников не может управлять капиталом в двести миллиардов. Нынче не модно хватать что плохо лежит, убирать с дороги соперников, запихивать трупы в багажник. Времена меняются. Через два года люди будут гулять по Марсу. Все финансовые операции переведены на компьютер. А рэкетиры и распространители наркотиков остаются ни с чем. У кого есть мозги, те богатеют. Но если сидеть на деньгах, то чем они лучше туалетной бумаги?
— Да, да, знаю, — устало отозвался Камастра. — Надо вкладывать.
— Причем разумно вкладывать — чтоб деньги делали деньги. Именно этим я занимался, когда был твоим советником, и буду продолжать, став боссом.
— Боссом Всех Боссов, — усмехнулся Камастра.
Киран будто не слышал.
— Наряду с официальным консорциумом, распределяющим капиталовложения, у меня есть на примете три кита: «Клейбург акуизишнз», «Гиддингс энд Метц» и «Фридония интернэшнл». Артисты своего дела, специализируются на покупке разваливающихся компаний, да так, что комар носу не подточит. До сих пор они работали по мелочи, но я придумал для них настоящее занятие. С объединенным капиталом у нас развязаны руки, и теперь к нам потекут такие деньги, какие тебе и не снились.
— Господи Иисусе, что ты еще задумал?!
— Начнем с небольших оборонных предприятий — тех, что разорились во время светлой памяти разрядки. После катастрофы космической станции в Конгрессе зазвучали воинственные голоса, и компании, работающие на оборону, снова станут расти как на дрожжах. Слышал про фирму «Макгиган‑Дункан аэроспейс»? Она рухнула, когда экономисты Пентагона зарубили новое орбитальное оружие. У меня есть предчувствие, что с девяносто третьего, когда у нас будет новый президент и программа освоения Марса будет признана негодной, какой и является в действительности, наша страна наконец проснется и поймет, как далеко обогнали нас русские в гонке космических вооружений. Вот тогда‑то Звездные Войны получат новое право на жизнь.
Большой Эл побелел как полотно.
— Так ты думаешь, будет война?
— Конечно нет. Просто новая оборонная инициатива. Обработаем «Макгиган», затем подчиним себе «Джи Дин Камберленд», строителей подводных лодок. «Кон электрик» тоже трещит по всем швам, поскольку японцы и китайцы перехватили у них всю бытовую технику, однако в восьмидесятые годы они были четвертым крупнейшим оборонным подрядчиком в стране. Не станет же Пентагон покупать ракеты в Азии.
— Мадонна! Ты не шутишь!
Стакан выскользнул из рук Большого Эла и беззвучно покатился по бежевому пушистому ковру. Но кардиостимулятор внутри торакальной полости немедленно приспособил сердечный ритм к повышенному содержанию адреналина.
— История показывает, что нет более надежного источника доходов, чем военно‑промышленный комплекс, — невозмутимо продолжал Киран. — Но его необходимо подпитывать. На самом деле войны не хотим ни мы, ни Советы. Но это единственный способ как‑то сдерживать внутреннюю напряженность. У нас высокий уровень безработицы и грандиозный национальный долг. У них извечная славянская тоска плюс хроническая нехватка продовольствия и товаров широкого потребления.
— А если ты ошибся? Если проект освоения Марса помирит нас с красными и разрядка опять будет набирать обороты?
— Тогда плакали наши денежки. — Киран широко улыбнулся. — Да не бойся, мы сумеем защитить капитал.
Большой Эл всю жизнь смотрел на зятя как на стихийное бедствие вроде сошедшей с гор лавины или ревущего торнадо… Вот такое же непонимание и страх читались и сейчас на лице старика. Но неожиданно оно прояснилось, и Большой Эл зашелся от хохота.
— Господи Иисусе! — ревел он. — Поглядим, как наш cazzomatto note 50 Фальконе скушает эту дулю!
Киран дотронулся до золотистого квадратика. На пороге появился помощник.
— Слушаю вас, сэр, — произнес Арнольд Паккала, а в уме, добавил: Два мордоворота тихонько сидят в приемной и кусают ногти, на десять тридцать у вас намечены переговоры с мистером Гиддингсом и мистером Метцем из Хьюстона, а после ранний ленч с генералом Баумгартнером. 
— Мистер Камастра уже покидает нас, Арнольд. Попроси, пожалуйста, сюда Карло и Фрэнки. — Киран подошел к тестю, протянул ему руку. — Спасибо, что заглянул, папа. Завтра увидимся. Бетти Каролина просила меня привезти Шэннон к вам на ужин. Если будет настроение, можем подробнее обговорить новую финансовую политику.
Поддерживаемый с боков телохранителями, Большой Эл поднялся на ноги.
— Само собой. Завтра поговорим. — Он все еще удовлетворенно хмыкал, но избегал смотреть в глаза будущему боссу Чикаго. — Да, и прихвати два ящика марсалы — славная штука. Бывай, Кир!
О'Коннор повернулся к окну взглянуть на озеро. Яхты с любовниками уже не было. Тогда он направил луч на большое судно, идущее вверх по реке.
— Десять тридцать, — напомнил Арнольд. — Соединить вас с Хьюстоном?
На палубе один пассажир рассказывал другому скабрезный анекдот про генерального прокурора Иллинойса.
Через пять минут  , мысленно ответил Киран. Перед разговором с китами надо малость прочистить мозги.

12

Милан, Нью‑Гемпшир, Земля
16 августа 1990 года 
Самый неудачный психологический эксперимент в его практике; от начала и до конца все не задалось.
Чертова джонка! Он взял ее напрокат, решив замаскироваться под рыбака, но не учел неполной осадки, отчего корпус дико стонал и скрипел, и вони от забившегося в щели протухшего зельца — не иначе, его использовали как наживку.
Чертова духота! На маленьком озере, окруженном со всех сторон летними коттеджами, совсем нечем дышать, и после четырех часов ночного бдения он взопрел, как в бане.
Чертовы комары! Совокупляются, мать их так, прямо у него на теле! То ли запах зельца их привлекает, то ли взмокший рыболов, но, кажется, все окрестное комарье облюбовало стоящую на якоре джонку для своих свиданий. А стоит пошевелиться — по всему озеру разносятся звуки, напоминающие хруст целлофана.
Чертова рыба! Жирненькие окуньки в надежде полакомиться нахальными комарами то и дело выпрыгивают из воды с таким оглушительным всплеском, что кровь стынет в жилах. Будь он настоящий рыбак, обилие рыбы привело бы его в экстаз. Но Фабиан Финстер, горожанин до мозга костей, глубоко ненавидел всякий спорт, а рыбу признавал исключительно в виде филе, слегка обжаренного в сухарях и обрызганного лимонным соком. Периодически, когда комариная любовь и рыбья охота доводили его до бешенства, он прекращал наблюдение, взнуздывал свои принудительные силы и давал несколько залпов по хищникам и жертвам. Рыба камнем опускалась на дно, поверхность озера усеивали сотни трупов с прозрачными крылышками, и минут на десять наступало спокойствие. Затем налетал новый рой, и окуньки сразу приходили в чувство.
Но самую большую трудность — прямо‑таки головоломку — представлял сам объект наблюдения, говорящий и думающий по‑французски. В бытность прорицателем он уже встречался с подобными сложностями, но там мысли на чуждом языке были обращены непосредственно к нему и ограничивались одной‑двумя фразами. (Эй ты, гринго! Ну‑ка, угадай, что у меня в башке, а что в бумажнике!)  Но четыре часа непрерывного синхрона — это уж слишком, даже для телепата! В результате он переживает умственное и физическое истощение, что для психического шпионажа никак не годится. Если к переводу с французского добавить страх и предчувствие катастрофы, которые ни один оперант не в силах игнорировать, то получится, что зря он взялся за это дело, какие бы миллионы ни сулил ему О'Коннор в качестве наживки.
Ох уж эта наживка!
ОТЦЕПИТЕСЬ, СВОЛОЧИ! ТРАХАЙТЕСЬ ГДЕ‑НИБУДЬ В ДРУГОМ МЕСТЕ!
Вновь оставшись в одиночестве под лучистыми звездами, Финстер горестно вздохнул.
Беды его начались, как только он подступился к сопляку профессору по имени Дени Ремилард. О том, чтобы проникнуть за его экраны, не могло быть и речи. Финстер, не будь дурак, догадался, что метапсихолог мигом его засечет — только сунься. И решил подбирать крохи, падающие со стола, то есть обрывки «декларативной» телепатии, которые Ремилард адресовал друзьям и коллегам. Мысли свои он, правда, формулировал по‑английски, но, Боже, что за мысли! Бедняга Финстер вконец запутался в лабиринте символов, логических образов, крылатых выражений и прочей дребедени. Если Дени и работает над чем‑то представляющим угрозу (или, наоборот, выгоду) для начинаний О'Коннора, то нужны более компетентные мозги, чтобы это подтвердить. И Финстер предложил — а босс одобрил — косвенный путь расследования. Надо оставить в покое Дени и его Группу, пока не выявятся признаки хоть какой‑то практической деятельности, а тем временем пощипать многочисленных родственников юного гения. Дай Бог, с миру по нитке он соберет сведения, которые помогут боссу определить свое отношение к Дени и Дартмутской группе.
Начал он с дядюшки in loco parentis note 51 молодого профессора, что служил администратором в шикарном курортном центре Уайт‑Маунтинс. Как большинство людей, считающих себя стопроцентными американцами, Фабиан Финстер и не подозревал о франкоязычном меньшинстве населения Новой Англии. Дядюшка Роже, безобидный малый, говорил на беглом янки, но мысли его были невообразимой смесью французского и английского. Финстер поселился в отеле и, несмотря на комфорт и шикарную жратву, провел довольно утомительный месяц, копаясь в них. Но труды его были вознаграждены: оказывается, дядюшка Роже решил оставить Уайт‑Маунтинс из страха перед младшим братом Дени Виктором — самой темной лошадкой семейного клана Ремилардов.
Любопытно!
Финстер немедленно переключился на Виктора и обнаружил, что двадцатилетний верзила неплохой телепат, а в принуждении превосходит не только старшего брата, но и, возможно, самого Кирана О'Коннора. Кроме того, Виктор порядочный прохвост и занимается махинациями, подобными делам босса, разве что не в таком масштабе.
О'Коннор очень заинтересовался.
Финстер получил четкие инструкции всесторонне и с максимальными предосторожностями изучить Виктора и его деятельность. Ему надлежало держаться вне вычисленного ими радиуса принуждения: примерно двести ярдов плюс‑минус, то есть вдвое больше дистанции психического воздействия самого Кирана. Прослушивание решено было вести как телепатически, так и с помощью электронной аппаратуры, уделяя особое внимание полезной «грязи». Каждую ночь Финстер посылал пленку ежедневных записей в Чикаго срочной наземной связью, а утром получал комментарии и свежие инструкции от босса.
Три недели Финстер пас молодого заготовителя древесины на подступах к Берлину (Нью‑Гемпшир). Вскоре выяснилось, что теневые стороны деятельности Виктора тщательно замаскированы и не представляют никакой возможности для прямого шантажа. Жены, подружки, дружка или какого‑либо другого объекта запугивания также не имелось. (На пару с Дени Виктор помогал овдовевшей матери с выводком младших братьев и сестер, но, по всей видимости, не питал к ним чересчур нежных чувств.) Свои капиталы он держал в двух местных банках и в одном манчестерском, древесину поставлял по контрактам в Нью‑Гемпшир и Мэн, собираясь прибрать к рукам также Вермонт — едва отыщутся подходящие для принуждения клиенты. Учитывая очевидную неуязвимость Виктора, Киран О'Коннор пока не пришел к чему‑то определенному: то ли до лучших времен оставить его в покое, как Дени, то ли уже сейчас вовлечь в свой преступный синдикат.
Вторая перспектива казалась Финстеру все более туманной. По его оценкам, Виктор порядочный забияка и крепкий орешек. Его франко‑английские мысли порой так сумбурны, что не поддаются расшифровке, на его счету по меньшей мере три убийства и бесчисленное множество психических и/или физических покушений (причем все шито‑крыто). Он очень тщеславен, и лишь подсознательный страх удерживает его от применения насилия к старшему брату, которому он дико завидует.
Фабиан Финстер, трепетавший перед хозяином, неожиданно для себя осознал, что Виктор Ремилард внушает ему еще больший страх, и твердо решил высказать боссу свое отрицательное мнение по поводу сотрудничества с этим чудовищем. Пожалуй, даже стоит подумать, как обезопасить себя от его далеко идущих планов.
Пока же, вспотевший, искусанный комарами и обуреваемый дурными предчувствиями, он стойко нес ночной дозор, то и дело шепча синхронный перевод и комментарий по ходу дела в облепленный насекомыми диктофон «Тошиба», что висел у него на шее. Тем временем на застекленной террасе летнего коттеджа появился Виктор Ремилард, хлебнул холодного пива и продолжил работу по набору новых сил в свое расширяющееся метапсихическое гнездо. Беседа с канадским телепатом средних лет и сомнительных моральных принципов, прикатившим из Монреаля на шикарной «альфе», подходила к концу.
— Переливают из пустого в порожнее… Вик достает из холодильника запотевшую бутылку «Гиберниа Дункель Вайце» (Господи Боже!) и угощает гостя… Говорит вслух по‑жабьи: «Согласен, Медведь, слияние наших предприятий сулит большую выгоду, но учти: у руля буду я». Фортье отвечает: «Конечно, Вик, никаких проблем. Я же вижу, с кем имею дело… «И хлебает пиво, набираясь храбрости. Вик улыбается и переходит на умственную речь: А ты уверен, что четверо твоих компаньонов с тобой согласятся? Как тебе известно, я в игрушки не играю. Я намерен потрясти галерею… он имеет в виду «преуспеть»… моими умственными приемчиками. «Древесина Ремко» — это так… начало. Скоро я стану крупным овощем… черт!.. очевидно, «большой шишкой» и буду ворочать миллионами… нет, миллиардами… Как и те, кто будут со мной работать. Но только все должно быть по‑моему, понял, Медведь? Меня еще никому не удавалось обвести вокруг пальца.  А канадец ему в ответ: «На здоровье, Виктор! Я ж говорю, как ты скажешь, так и будет!» Но голова у него, как дуршлаг, мысли так и сочатся: Знаешь, почему мы хотим примкнуть к тебе? Потому что никто так не знает музыку… он хочет сказать «острые углы»… бизнеса, как ты, там, в Квебеке, мы… я, Арман, Доньель и остальные… уф!.. по‑мелкому работаем, а чтоб делать настоящие следы… мм… дела, надо пробираться на юг, к тебе, значит. Почему, думаешь, я приехал к тебе с таким регулярным… он подразумевает «открытым, прямым»… предложением?.. Можешь мою башку прочесать… и ребят моих по винтикам разбери — увидишь, мы… уф… не мухлюем.  Вик — само обаяние. Говорит по‑жабьи что‑то вроде «о'кей» и хлопает канадца по плечу. Оба смеются. Мысли бесформенно‑дружелюбные, но Медведь все еще боится портки обмочить, а у Вика экран сверкает, ну прямо как ваш, босс…
Финстер нажал на «паузу» и поменял положение. По воде от джонки пошла чернильная зыбь. Комары как будто угомонились, а сытые окуньки ушли спать на глубину. Финстер в душе молился, чтобы Виктор последовал их примеру.
Он надиктовал еще несколько фраз, пока молодой хозяин провожал своего гостя до «альфа‑ромео». Условились о встрече с другими канадскими мошенниками. Затем фары «альфы» прочертили на воде две световые дорожки, обрывающиеся неподалеку от джонки Финстера. Машина отъехала назад, развернулась и покатила вдоль берега.
Виктор потянулся, зевнул и пошел по тропке к небольшой пристани перед коттеджем, где остановился, скрестив руки на груди и глядя на озеро. Ум его как‑то странно посверкивал.
Лодка Финстера медленно двинулась по направлению к нему, волоча за собой якорь.
— Ох! — пробормотал телепат. — Что за чертовщина!
Он дотянулся до подвесного мотора в три лошадиные силы, дернул за шнур — мотор только жалобно всхлипнул. Дернул еще раз — какое‑то виноватое пыхтенье. Проклиная все на свете, Фабиан быстро вставил весла в уключины и принялся отчаянно грести от берега.
— Отпусти, черт тебя…
В нескольких коттеджах на берегу светились окна.
— Помогите! Помогите! — завопил Финстер, но голос затерялся слабым хрипом в летнем хоре лягушек и кузнечиков.
Бесполезно! Темный силуэт на пристани уже в десяти ярдах. Финстер рванул «молнию» на пропотевшей ветровке, чтобы вытащить из кобуры под мышкой кольт «магнум» калибра 37, 5 миллиметра. Взял его обеими руками, хотел было прицелиться, но кольт не слушался, выскальзывал из пальцев, а когда Фабиан вцепился в него крепче, отяжелел, как свинцовый якорь лодки, и едва не вывихнул ему кисть. Потом он заметил, что ствол направлен прямо в коленную чашечку, а палец все сильнее давит на курок. Взвизгнув, он выбросил пистолет за борт. Вик засмеялся.
Прыгай!  — взревел внутренний голос. Ты не умеешь плавать, но уж лучше, чем захлебнуться. 
И Фабиан стал захлебываться рвущейся из горла блевотиной. Тело обмякло, он ударился головой о низкий алюминиевый планшир, верхняя часть туловища перевесилась через борт; глаза были широко открыты под мертвенно‑черной водой. И вдруг в мозгу прозвенело:
Не будь дураком, хватит уж… Давай сперва поговорим. 
Поговорим?.. 
Он снова сидел прямо, совершенно сухой, если не считать пота, а лодка плавно скользила к пристани. Протянутая рука вытащила его на берег.
Финстер взглянул вверх. Мириады звезд на летнем небе освещали высокого красивого парня. Темные курчавые волосы падали на лоб. Ум, подобно звездам, сиял ярко и расплывчато.
— Поговорим? — повторил Финстер вслух, и на губах его задрожала испуганная усмешка.
— Пошли в дом, — коротко бросил Виктор и, повернувшись спиной, зашагал прочь.
Бывший прорицатель заколебался, но что‑то вдруг сдавило сердце раскаленными клещами, и колени подогнулись. Через секунду боль прошла, он выпрямился, и над ухом пророкотало жабье:
— Grouille‑toi, merdaillon! note 52
Можно обойтись без перевода. В целом Финстер был согласен с грубой оценкой, данной ему Виктором. Самый грандиозный прокол его жизни — или того, что от нее осталось, — уж теперь‑то он точно погорел. Осознав это, Фабиан странным образом взбодрился.
— Садись там, — приказал Виктор, входя на застекленную террасу.
Финстер опустился на плетеный стул. Может, набраться наглости и попросить пивка?
Что‑то жуткое промелькнуло в глазах Виктора.
— Я мог бы выжать твой мозг, как лимон, мог бы заставить тебя рассказать мне все о тех, кто послал тебя шпионить за мной, а потом сделать омлет в твоей черепушке и вышибить отсюда под зад коленом. Кое‑кого из любопытных уже постигла такая участь. Один был русский, представляешь? Предложил мне триста тыщ, чтобы попасть в лабораторию моего братца. Я с удовольствием взял его деньги, и он исчез. Леса здесь на славу — темные, густые. Я мог бы отправить тебя следом, но покамест погожу. Что‑то уж очень знакомый от тебя душок.
Он приподнял сверкающий щит, и Финстер увидел отсрочку своего приговора.
— Да! — выкрикнул он с невероятным облегчением. — Я тот, за кого ты меня принимаешь! Это мое ремесло.
— Ишь ты!
Голос Виктора был холоднее льда, а неожиданно дарованное помилование, за которое так отчаянно ухватился телепат, вновь сменилось в уме этого хамелеона приговором судьбы. И Финстер выпрямился, ожидая его.
Но Виктор улыбнулся.
— Вижу, вижу, ты не шпион, засланный моим братцем. И не ищейка ЦРУ. И не красный… Твой ум открыт, как брюхо выпотрошенного лосося. Теперь я точно знаю, кто ты такой, Финстер.
— Такой же проходимец, как ты. А здесь по приказу другого проходимца… до него тебе пока далеко. Он большой босс. А скоро станет самым большим. Следишь за моей мыслью, Вик?
— Лучше, чем ты думаешь. Так вот, передай слово в слово своему О'Коннору… Пусть отцепится от меня. Если его люди будут мне мешать, я их отправлю назад к нему и сделаю так, чтобы они издохли прямо на его полированном столе. У него свои планы, у меня свои. Я на его территорию не посягаю, и он пусть сюда не суется. Ежели оставит меня в покое, то, может, и настанет день, когда нам найдется, что сказать друг другу. Но это еще не скоро. Как только мы вправду будем нужны друг другу, я сам с ним поговорю… Хорошо запомнил, Финстер?
Телепат пожал плечами, одним пальцем приподнял шнурок, на котором висел диктофон.
— Все записано, мистер Ремилард.
— Проваливай отсюда. — Виктор повернулся к нему спиной.
— А пиво? — рискнул спросить Финстер.
— Перебьешься.
— На «нет» и суда нет, — вздохнул Хорек.
Аккуратно прикрыв за собой застекленную дверь, он направился к пристани.

13

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Как букинист я заметил одну любопытную вещь: отдельные научные труды исторического значения, известные каждому образованному гражданину Галактического Содружества, совершенно не пользуются спросом у современного читателя. Скажем «Происхождение видов» Дарвина, «Толкование сновидений» Фрейда, «Происхождение материков и океанов» Вегенера, «Кибернетика» Винера наделали в свое время столько шуму лишь для того, чтобы, влившись в котел человеческих знаний, стать общим местом.
Эта ирония судьбы не обошла и основополагающую работу Дени Ремиларда «Метапсихология». Через сто двадцать один год после публикации она пылится на полках, и лишь несколько нынешних историков удосужились ее прочесть. Но я‑то помню, какую бурю она вызвала в начале 1990 года. Тираж в двести пятьдесят тысяч экземпляров в твердом переплете был распродан за год. Книга стала темой множества телевизионных дискуссий и статей в периодике. Впрочем, такой ажиотаж вокруг сугубо научного издания, перегруженного статистикой, и тогда казался мне странным. Однако в «Метапсихологии» впервые приводился подробнейший перечень всех форм умственной деятельности, как нормальной, так и супернормальной, и делался акцент на взаимосвязи ума с материей и энергией. В результате блестящей серии опытов Дени пришел к выводу, что так называемые «высшие функции ума» присутствуют в мыслительном процессе всех без исключения человеческих существ, ибо каждый ум в определенной степени содержит и ординарные, и экстраординарные качества. Он теоретически обосновал сверхъестественные способности оперантов‑метапсихологов, а также ущербность «нормальных» людей как аспект латентности, когда применение метафункции ограничено либо психологическими факторами, либо недостатком одаренности.
Наряду с оживленными дискуссиями в научных кругах, ибо ее автор представил убедительные доказательства того, что высшие умственные функции являются сторонами реальной действительности, а не просто гипотезами весьма сомнительного свойства, парапсихологов (коих было немало и помимо Дени), десятилетиями терпевших сдержанную снисходительность, а то и открытые насмешки своих консервативных коллег, сразу окружили ореолом безмерного восхищения; их обхаживали средства массовой информации, сотрудники правительственных учреждений, предприниматели, почуявшие новую золотую жилу, которая наверняка не уступит аэрокосмонавтике и генетике. Бесчисленное множество до сих пор безвестных оперантов благодаря Дени «вышли из чулана» и были привлечены к серьезным исследованиям. Разумеется, появились и легионы шарлатанов: астрологов, вещунов, гадателей на чайной и кофейной гуще, черных магов, что уцепились за фалды фрака официального метапсихологического движения и вкусили краткий миг триумфа, потешив публику, ничего не смыслившую в дебатах противоборствующих психологических группировок.
Сам Дени остался в стороне от сенсационных толков, вызванных его творением: избегал журналистов, телеинтервью и прочей рекламной шумихи. Кроме того, он пока еще не обнародовал того факта, что и сам был объектом своих опытов. В отличие от непрофессиональных участников, операнты Дартмутской лаборатории даже не были названы по имени. Попытки сделать автора «Метапсихологии» знаменитостью потерпели крах из‑за манеры Дени изображать из себя бесстрастного эрудита без единого проблеска юмора и каких‑либо других «колоритных» личностных черт. Ищейки «медиа» собрали небогатый урожай на ниве его исследований: старое здание на Колледж‑стрит в Хановере, против автомобильной стоянки перед больницей Хичкока, и замкнутый персонал металаборатории, строго следивший за тем, чтобы никакие действительно сенсационные сведения не просочились наружу.
К радости разочарованных было репортеров, в других учреждениях нашлись менее скрытные парапсихологи, коим не терпелось заполнить пробелы в метарекламе. Они нежились в лучах отраженной славы и спешно публиковали собственные труды с критикой opus magnum Ремиларда. Поскольку обычные люди подсознательно верят сверхъестественному, большая часть публики положительно восприняла открытие метапсихических границ. В те дни проблема сосуществования оперантной элиты с «нормальным» человечеством еще не возникала.
Правда, в конце 1990 года, когда разразился скандал, связанный с давлением на метапсихологов со стороны оборонного ведомства Соединенных Штатов и первым упоминанием концепции Умственных Войн, общественное мнение на короткое время отшатнулось от новой науки. Но скептицизм через год был побежден профессором Эдинбургского университета Джеймсом Сомерледом Макгрегором. Этот выдающийся шотландец впервые потряс мир наглядной демонстрацией высших умственных сил. Она подтвердила все теоретические постулаты Дени, но одновременно провела среди человеческой расы водораздел, который не смогло уничтожить даже Великое Вторжение.
Отвлекаясь от событий вселенского значения, хочу заметить, что 1990 год был также годом открытия моих «Красноречивых страниц». Правда, теперь многие считают книжную лавку чем‑то вроде реликвии, но я по‑прежнему сопротивляюсь попыткам присвоить ей музейный статус. Лавка до сих пор находится в частном владении, и адрес ее все тот же: Нью‑Гемпшир, Хановер, Саут‑Мэн‑стрит, 68. Для привлечения туристов со всей галактики в ней есть специальный отдел, где собраны труды и жизнеописания знаменитых Ремилардов. (У меня даже имеются в продаже несколько ветхих экземпляров первого издания «Метапсихологии» по звездной цене, так что добро пожаловать!) А кроме того, в ассортименте редчайшая из всех существующих в Новой Англии коллекция научной фантастики, фэнтази и триллеров. На моих полках вы не найдете новомодных жидкокристаллических дощечек; все тома напечатаны на бумаге типографским способом, и большинство их удалось сохранить в состоянии, пригодном для чтения. Я рад видеть у себя покупателей всех рас, даже симбиари, при условии, что, рассматривая книги, они надевают перчатки из плексигласа (их у меня огромный запас), дабы не испачкать страницы зеленой слизью.
Выбор помещения под книжную лавку принадлежит не мне. Вначале я хотел арендовать дом по той же улице, но ближе к университетскому кампусу, где, как подсказывал мне коммерческий инстинкт, торговля шла бы бойчей. Но все мои намерения были опрокинуты неким давним знакомым.
Помню солнечный осенний день, когда мисс Мэллори, агент по найму жилья, привела меня сюда. Хотя я изложил ей свои соображения, она все‑таки настояла, чтобы я посмотрел последнюю собственность, сдающуюся в аренду.
— Изумительное место, мистер Ремилард! Угловое помещение на первом этаже исторического дома Гейтс‑Хаус, прямо напротив почты. Великолепный образчик позднефедерального стиля, для книжной лавки лучше просто не найти! Площадь несколько меньше, чем в том здании возле «Хановер‑Инн», зато какой антураж! А на третьем этаже как раз сдается большая, очень удобная квартира.
Я пошел с ней. Посмотрел и не мог не согласиться: квартира действительно удобная. Правда, сама лавка разочаровала: с первого взгляда показалось, что в ней негде повернуться, о чем я прямо заявил миссис Мэллори, мол, место чудесное, но мне совсем не подходит.
— Какая жалость! Я так надеялась, что вам понравится — Она кивнула на старые деревянные стропила. — Здесь же сразу чувствуется настоящая древность! — Потом заговорщически улыбнулась и шепотом добавила: — Даже привидения водятся!
Я оторвался от разглядывания стенной ниши и с несколько натянутой улыбкой обернулся к миссис Мэллори.
— Что вы говорите? Наверняка это было бы хорошей рекламой, тем более что я специализируюсь на фантастической литературе. Но, увы, мне мало места, а по вечерам, боюсь, тут слишком пустынно для бойкой торговли…
Вдруг я почувствовал чье‑то присутствие и неосознанно применил поисковый дар, отточенный под руководством Дени с целью оградить себя от нападок Виктора и других нежелательных визитов. К тому времени я научился распознавать сильную ауру таких оперантов, как Дени, Салли Дойл или Гленн Даламбер, на расстоянии десяти метров и при отсутствии каменных барьеров.
И теперь, прочесывая все темные углы ветхого строения, утвердился в мысли, что мы здесь не одни. Меня прошиб холодный пот.
Миссис Mэллори продолжала щебетать:
— … а если вам тесно, мы можем переговорить с владельцем. Кажется, держатель соседней кофейни не намерен возобновлять договор, таким образом, вам удалось бы увеличить метраж…
Скажи, что согласен,  почудился мне голос.
Кто здесь?  — мысленно крикнул я. Какого черта?! 
— Что‑что, простите? — переспросила миссис Мэллори.
Я покачал головой. Точно, в чулане кто‑то есть!
— А‑а, понимаю! — просияла она. — Я оставлю вас здесь, и вы все хорошенько осмотрите — и магазин, и квартиру, а потом занесете мне ключи в контору и сообщите о своем решении.
— Благодарю, — промямлил я.
Звук собственного голоса показался мне каким‑то чужим и далеким. Миссис Мэллори, сказав что‑то напоследок, вышла и плотно закрыла за собой дверь. Пылинки плясали в солнечных лучах, проникавших сквозь окно витрины. Аура переместилась из чулана в магазин, и я начал медленно разворачиваться к ней. В мозгу мелькнула идиотская мысль: надо хотя бы жалюзи повесить, а то на таком ярком солнце обложки будут выцветать.
Над витриной есть навес. Опустишь его, и все. 
— Bordel de dieu! note 53
Я круто обернулся и напряг ясновидение. Оказалось, аура хорошо мне знакома, только внутри нее нет человека.
Сколько лет, сколько зим, Роги,  промолвил Фамильный Призрак. Я должен был лично убедиться, что ты остановишь свой выбор именно на этом месте. 
— Ah, la vache! note 54 И как я сразу не догадался! — Я с облегчением вздохнул, опершись одной рукой о стену. — Так это ты посещаешь заведение?
Прежний владелец не хотел освобождать, пришлось его малость подтолкнуть, чтобы обеспечить тебе аренду. Иногда нелегко заранее определить, какие именно случаи потребуют моего непосредственного вмешательства. Обзор вероятностных решеток далеко не всеобъемлющ, да и другие мои метафункции поистощились за столько‑то лет. 
— Стало быть, я должен снять этот дом, хотя он мне не годится. Мои бедные «Красноречивые страницы» пусть прогорают, лишь бы твои прихоти были удовлетворены.
Чепуха! Дело твое будет процветать, если ты не станешь гнаться за дешевыми бестселлерами, а сосредоточишься на старой хорошей литературе. От покупателей, готовых заплатить самую высокую цену за твои раритеты, отбоя не будет. Кроме того, можно организовать рассылку книг по почте наложенным платежом… Но как бы там ни было, коммерция совсем не твоя стихия и не твое предназначение. 
— Вот спасибо вашей бесовской милости за добрые вести! Мало мне, что на пятом десятке я должен менять профессию, становиться подопытным кроликом у одного племянника и ожидать удара в спину от другого!
О Викторе можешь не беспокоиться. У него теперь другие интересы. 
— Да? Ну, смотри, как бы он с них не переключился.
Я не могу напрямую влиять на Виктора и на кого‑либо другого из Ремилардов. Это нарушило бы целостность решеток. Влияние может осуществляться лишь через тебя, Роги, поскольку ты — мой агент. Жить и работать ты будешь здесь, в двух шагах от дома номер пятнадцать по Ист‑Саут‑стрит. 
Он меня заинтриговал.
— А там кто живет?
В настоящее время никто из представляющих для тебя интерес. 
— Ну хватит! — прорычал я, тыча пальцем в пространство, излучающее ауру Фамильного Призрака. — Не надейся, что я стану беспрекословно выполнять таинственные инструкции с горы Синай! Либо ты мне все растолкуешь, почему я должен арендовать именно это помещение, либо ищи себе другого болвана.
После недолгой паузы он сказал:
Пойдем со мной. 
Входная дверь отворилась, и меня буквально вынесло на тротуар. Я слышал, как щелкнул замок. Несколько студенток, сидевших за столиком открытого кафе напротив, изумленно воззрились на меня. Я позволил Призраку довести меня до угла. Он распорядился:
Ступай на восток, по Саут‑стрит. 
— Ладно, ладно! — огрызнулся я. — Ради Христа, не выставляй меня на всеобщее посмешище!
Я (или, вернее сказать, мы) двинулись по боковой тихой улочке. Она была длиной всего в два квартала и выходила на оживленную часть Мэн‑стрит. Движения по ней почти никакого, пешеходов тоже мало, поэтому я шагал прямо посреди мостовой, мимо автомобильных стоянок и респектабельных особняков. За современным зданием публичной библиотеки Хановера (из красного кирпича, густо увитым зеленью) я увидел большой, обшитый белой вагонкой дом с темно‑зелеными ставнями и мансардой. Он примостился в тени раскидистых деревьев. Позади него начинался крутой овраг. На невыкошенной лужайке валялся трехколесный велосипед, а возле крыльца я заметил футбольный мяч, игрушечный бульдозер и пушистого спящего кота. Два куста гортензии, обрамлявшие крыльцо, были усыпаны розовыми, похожими на бумажные цветами. Людей поблизости не было.
Я встал под старым косматым вязом и принялся разглядывать дом, который в будущем прославится на всю галактику.
Видишь, как удобно,  заметил Призрак. Совсем рядом с твоей лавкой. 
Через шесть лет,  продолжал он, Дени купит этот дом для своей семьи. А много лет спустя он станет домом Поля. 
— Поля? — переспросил я вслух. — Это еще кто такой?
Младший сын Дени и Люсиль. Отец Марка и Джона. Человек, Который Продал Нью‑Гемпшир. Первый представитель землян в галактическом Консилиуме. 
Скворцы перекликались в ветвях вяза, лучи осеннего солнца золотили асфальтированную площадку и наполняли воздух пряным ароматом. Хороший дом — прочный, уютный, самый типичный образец нью‑гемпширской архитектуры, — казалось, дремал в предвечернем покое университетского городка. Я тупо глядел на него, в то время как мой мозг медленно переваривал сообщение Призрака. «Галактический» аспект мне явно не по зубам, потому я ухватился за более земную невероятность.
— Люсиль выйдет за Дени?! Ты что, шутишь?
Нет. 
— Согласен, она, пожалуй, самая одаренная из его сотрудников. Но они совершенно несовместимы — лед и пламень. Кроме того, мне случайно известно, что у нее роман с Биллом, психиатром из больницы Хичкока. Сейчас они не могут пожениться, это неудобно, поскольку он проводит с ней курс психоанализа. Но как только закончит — сразу под венец.
Ничего подобного! Люсиль должна выйти замуж за Дени и родить от него детей. У них обоих супержизнеспособные аллели для воспроизводства высших метафункций. 
— Tu parles d'une idee a la con! note 55 Они даже не нравятся друг другу… И потом, как же быть с беднягой Сампсоном?
Ничего не поделаешь — издержки умственной эволюции. Сампсон переживет. А ты сделаешь все, чтобы разлучить их. Это твоя задача на ближайшее будущее. Как только у Люсиль будут развязаны руки, она поймет все духовные и генетические преимущества союза с умственной ровней и естественным образом потянется к Дени. А если нет — ты ненавязчиво подтолкнешь ее. 
— Я?.. Я?! — Опять он меня огорошил своей потрясающей наглостью. — По‑твоему, девушка — что‑то вроде компьютера, в который можно заложить какую угодно программу?
Найдешь способ, обязан найти. Сампсон с его безнадежной латентностью абсолютно неподходящая партия для молодой женщины, одаренной такими мощными метафункциями. К сожалению, в одном ты прав: по темпераменту они с твоим племянником диаметрально противоположны, но для продуктивного брака это не является непреодолимой преградой. Кроме того, Люсиль в профессиональном плане — идеальная спутница для Дени. Ее целеустремленность и здравый смысл станут противовесом его извечным сомнениям и созерцательности. Но твое присутствие, твоя поддержка помогут благополучно преодолеть их. 
— Я что, всю жизнь должен по твоей милости вмешиваться в чужие дела? Даже в дела тех, кто еще не родился!
Нет, надо держать себя в руках. Улица кажется пустынной, но, возможно, кто‑то наблюдает из окна, как старый псих обращается со страстными речами к узловатому стволу вяза. Я прошел чуть дальше, туда, где начинался лес, обступавший католическую церковь.
И, с трудом овладев собой, снова напустился на Призрака, правда, уже в уме:
Выходит, я фискал, провокатор, манипулирующий молодым поколением, наподобие беса из русского романа! Завидную роль ты мне уготовил, нечего сказать! 
Не глупи, твое вмешательство пойдет всем на пользу. Будешь постоянно чувствовать себя нужным, разве плохо? Мне твои сомнения понятны, но они рассеются, едва ты увидишь результаты своих трудов. 
А если я откажусь?.. 
Я не могу тебя принудить. Твое умственное наставничество должно быть добровольным, чтобы принести плоды. Но помни: ты нужен будущим Ремилардам, а поскольку они существа необычные, то все твои жертвы, принесенные ради них, будут иметь далеко идущие последствия. 
Как далеко?.. 
Роги, vieux pote note 56, я ведь уже тебе сказал, а ты нарочно пропустил мимо ушей. Так и быть, повторю открытым текстом, чтобы ты усвоил, как много от тебя зависит. Тебе посчастливилось стать членом выдающейся семьи, со временем Ремиларды станут главными людьми на Земле. Дети и внуки Дени и Люсиль будут магнатами — то есть лидерами — Конфедерации Землян в Консилиуме Галактического Содружества. 
— C'est du tonnerre! note 57 — воскликнул я и вновь приступил к телепатическим расспросам: Уж не хочешь ли ты сказать, что мы… наша планета… станет частью галактической общности еще при моей жизни? 
Я вздрогнул от пронзительного автомобильного гудка.
— Эй, друг! — раздался вслед за ним сердитый окрик — Ты что, в землю врос?
В двух шагах от меня резко затормозил фургон прачечной. Видно, что‑то в моем лице заставило водителя встревожиться.
— Э‑э, ты, случаем, не того… С тобой все в порядке?
Я поспешно передвинулся на тротуар.
— Все о'кей. Прошу прощения.
Шофер с сомнением поглядел на меня. Пожал плечами и проехал.
Дурья башка!  — ласково сказал Призрак.
Мои возможные читатели наверняка подумают обо мне то же самое. Разве не говорил мне Призрак давным‑давно, еще в самом начале, что он явился с другой звезды, что у него самые благие намерения, что в их осуществлении нашей семье отводится решающая роль? Человек, наделенный крупицей разума, не мог не усмотреть некоего знака судьбы в подозрительных проделках небесного кукловода и непременно сообразил бы, что он не просто плод моего воображения.
Я попытался как‑то собрать свои раскоряченные мозги.
— И когда… Когда нас захватит твоя внеземная цивилизация?
Никогда, Роги, тебе причитается первая премия за глупость! Le roi des consl note 58 Ну с какой стати нам захватывать ваш ничтожный маленький мир? Наши владения безграничны, как и наша ответственность. Мы являемся на какую‑либо из планет Вселенной только по ее зову. 
— Так ведь Элен со своими эфирианцами звала вас, — пробормотал я с горечью и тут же переключился на телепатическую речь, заметив рабочего, подстригающего лужайку перед церковью. Отчего ж ты не откликнулся на ее призыв, mon fantфme. Вся ее группа вас просила сжалиться над нами, вмешаться, пока мы не погубили себя ядерным взрывом. Это ли не основание проявить благотворительность? 
Содружество не может вступать в контакт с цивилизацией, находящейся на ранней стадии умственного развития. 
Планетарный Разум должен созреть. Преждевременное Вторжение опасно. 
Для кого? 
Для планеты… и для Содружества. 
Ох, что‑то вы больно тянете! Разрядка пошла псу под хвост, у самой дикой нации Третьего мира теперь имеется атомная бомба, чтобы отстоять свою независимость. Помяни мое слово, вы дождетесь, что ваши летающие тарелки приземлятся в кучу радиоактивных отбросов! 
Да, к несчастью, вероятность нанесения ядерного удара какой‑нибудь мелкой нацией очень велика. Но перспектива глобальной войны, развязанной великими державами, в настоящий момент вам едва ли грозит. С течением времени опасность усилится, но, по моим прогнозам, Великое Вторжение произойдет прежде, чем ваша цивилизация себя погубит. 
Так когда оке вы все‑таки приземлитесь?! 
Когда высшие силы ума получат мировое признание и будут использоваться сравнительно ограниченным числом человеческих особей во благо всех остальных. 
Ты имеешь в виду программу, над которой работает Дени? 
Дени и многие другие. Метапсихическая оперантность — ключ к прочному миру и доброй воле в отношениях между отдельными существами как человеческого, так и какого‑либо иного происхождения. Чтобы глубоко познать ум ближнего, необходимо понимать, уважать и, наконец, любить его. 
Значит, все граждане вашего Содружества обладают высшими силами, такими, как телепатия, психокинез и прочее? 
Степень развития неодинакова даже в пределах одной расы. Однако все умы Галактического Содружества пользуются телепатической связью, а руководство обладает вдобавок дальним ясновидением. В вопросах первостепенной важности между нами не может быть двуличия, непонимания, иррационального страха или подозрительности. 
И войн тоже? 
В нашей практике не было межпланетных агрессий. Конечно, Содружество далеко не совершенно, однако его граждане застрахованы от несправедливости и эксплуатации, возведенных в закон. Ни одна личность или группировка не может игнорировать волю Консилиума. Каждый гражданин трудится во имя общего блага, что позволяет ему реализовать себя как личность. Наша конечная цель — добиться Единства, к коему стремится всякий индивидуум, чья жизнь ограничена во времени. 
— Grand dieu note 59! — прошептал я. — Ga, c'est la meilleure! note 60
Я не заметил, как очутился на главной городской магистрали. Душа моя воспарила, словно у шестилетнего ребенка в рождественское утро. Я отбросил все сомнения относительно ирреальности Призрака. Даже если он фикция — все равно подобное заблуждение весьма утешительно. 
И сколько же планет входит в Содружество? 
Тысячи. Население в целом насчитывает примерно двести миллиардов, но всего пять рас. Галактика еще очень молода. Рано или поздно все разумные существа, пережившие опасное восхождение по лестнице технического прогресса, воссоединятся с нами. Моей расе, которая первой достигла сопричастности (то есть этапа умственного развития, непосредственно ведущего к Единству), выпала честь привести другие народы к великому братству Разума. Почти четверть миллиона юных рас находится под нашим наблюдением, и лишь шесть тысяч из них достигли приемлемого уровня цивилизации. Среди кандидатов на приобщение числятся и люди. 
Господи Иисусе! Вот бы рассказать Дени… 
Никому ты не расскажешь, тем более — Дени. Я открылся тебе только для того, чтобы заручиться твоим добровольным содействием. 
А Дени?.. Он что, не заслужил твоего доверия? 
Ему нельзя отвлекаться от его огромной работы. Пока пусть идет своим путем, с твоей негласной помощью. А выпавшие на его долю испытания (их будет немало) послужат ему стимулом. 
Чертов ублюдок! Что, если я тебя не послушаю и скажу ему? 
Он тебе не поверит. Ох, Роги, до чего ж ты глуп! А твое упрямство меня ужасно утомляет. 
Я ухмыльнулся с каким‑то мстительным удовлетворением.
Порой меня оно тоже утомляет. Несчастный Призрак! Ты подобрал слишком непрочное дерево для вытачивания своих космических пешек. 
Я как будто наяву услыхал его смешок.
У меня тоже бывают взлеты и падения… Ну вот мы и пришли. Не забыл? Миссис Мэллори ждет твоего решения. 
Я нащупал в кармане брюк два ключа — один от лавки, другой от квартиры наверху. Два латунных брусочка приятно холодили руку. Кто знает, какие дверцы будущего им суждено открыть.
У меня есть для тебя небольшой подарок  , сказал Призрак. Поищи вон там, в канаве. 
Я пошарил среди опавших листьев, камушков, оберток от жвачки и выудил маленький красный брелок на серебряной цепочке. Шарик из мраморовидного стекла загадочно поблескивал сквозь проволочную оплетку, напоминая амулет.
Ну, чего ты ждешь? 
Не погоняй, не взнузданный!  огрызнулся я. Потом открыл дверь конторы и пошел подписывать договор об аренде дома с привидениями.

14

Хановер, Нью‑Гемпшир, Земля
22 декабря 1990 года 
В звуконепроницаемой испытательной камере был создан микроклимат и установлена двойная защита от электромагнитных излучений. Рыжий котенок в слабом голубоватом освещении превратился в седовато‑серого, а янтарные глаза приобрели оттенок дымчатого топаза. Видеокамеры и прочие мониторы, вмонтированные в потолок, были направлены на котенка и на Люсиль Картье. Молодая женщина, вся опутанная проводами, сидела перед мраморной подъемной плитой. На противоположном ее краю примостилась кошечка Мину; прикрепленные позади ушек парные датчики ЭЭГ, каждый диаметром два миллиметра, утонули в пушистой шерстке. Между Люсилью и котенком стояло герметично запаянное сверхчувствительное устройство, регистрирующее электрические колебания, — нечто вроде небольшой сырной доски, накрытой стеклянным колпаком.
Готова, Люсиль?  — мысленно окликнула ее Вигдис Скаут‑стад.
Мы обе готовы. 
Поиграем?  — спросила киска.
Потом,  отозвалась Люсиль. Потерпи, будь умницей. 
Системы работают нормально,  сообщила Вигдис.
Под колпаком вспыхнуло белое пятнышко. Голубое свечение тут же погасло, и камера погрузилась в темноту. Люсиль принялась напевать себе под нос, концентрируя пока еще несовершенные творческие силы и добиваясь соответствующего понижения внутрицеребрального градиента. Глядя на мерцающее пятнышко, она пыталась отрешиться от осознанных желаний и заставить работать подсознательные импульсы. Вот так первобытные люди творили чудеса, призывая богов, достигали трансцендентности и даже оказывали влияние на природу путем сплава сознания с подсознанием. Впоследствии их инстинктивные навыки были утрачены человечеством. Словесно выраженная речь, входящая в функции левого полушария, породила человеческую цивилизацию, но какой ценой!.. Исконное творчество, вдохновение, что некогда струилось из глубины души почти помимо воли, сохранилось главным образом в архитипическом обличье муз. И древние магические аспекты творчества, способность управлять не только своим умом, но и полями, порождающими пространство, время, материю, энергию, отошли у большинства в область снов.
Так было и у Люсиль еще четыре месяца назад. Но затем она вняла настойчивым советам своего психоаналитика и согласилась пройти тренинг в Дартмутской парапсихологической лаборатории, что позволило ей вывести латентные силы ума на уровень оперантности.
— Эти силы — частица тебя, — сказал ей Билл Сампсон. — Ты должна принимать их как данность и научиться управлять ими, иначе они будут управлять тобой.
Так она вошла наконец в ненавистное серое здание. И с облегчением вздохнула, когда Ремилард приставил к ней удивительно чуткого ментора, от которого она не чувствовала никакой угрозы. Тридцатишестилетняя Вигдис Скаугстад, специалист по психотворчеству, приехала в Хановер на стажировку из университета Осло. Розовощекая, с вздернутым носиком и длинными льняными волосами, заплетенными в косы и уложенными венцом вокруг головы, Вигдис не обладала исключительными талантами, зато была хорошим преподавателем, а ее неизменный такт и доброжелательность помогли дебютантке преодолеть если не застарелую неприязнь к руководителю лаборатории, то по крайней мере отвращение к программе его исследований. Работая с Вигдис, Люсиль почти мгновенно обучилась телепатии — самой непосредственной из внешних сил, что быстрее других проявляется в мозгу одаренных людей. Второму же дару Люсиль — творчеству — еще не хватало отточенности и надежности. Почти каждый день Люсиль тренировалась под руководством Вигдис и одновременно готовилась к защите диссертации по психологии. Личных контактов с остальным персоналом лаборатории она упорно избегала, зато крепко сдружилась с подопытными кошками.
Длинношерстные животные участвовали во многих экспериментах и жили в специально оборудованной комнате. Особенная близость Люсиль с кошками вызвала немало насмешек, однако всем пришлось придержать языки, когда она установила настоящий телепатический, а потом и творческий контакт с одним котенком. Последний и надлежало сегодня проверить в экспериментальных условиях.
— Мину‑у‑у, девочка моя! — вслух ворковала Люсиль, а про себя внушала своей любимице: Повтори еще раз, хорошо, малышка. Поработаем вместе! 
Кошечка навострила уши, раздула ноздри и зачарованно уставилась на стеклянный колпак Люсиль поняла, что животное схватило ее умственный образ и готово сотрудничать.
— Мину, Мину‑у‑у! — тихонько напевала она.
Кошка абиссинской породы выжидательно прищурилась. Усы ее топорщились, хвост с черным кончиком возбужденно дрожал, из глотки вырвался негромкий охотничий клич. Ни дать ни взять пума в миниатюре, если б не относительно большие уши и глаза.
— Мину‑у, Мин‑у. (Вот она, вот она, видишь?..) 
Хищный кошачий азарт.
В центре керамической подставки образовался неясный сгусток, постепенно приобретавший овальную форму яйца, спереди заостренную, сзади приплюснутую.
— Мину‑у‑у!
(ПРЫЖОК!)
Мину прыгнула и наткнулась на стеклянный колпак. На миг женщина и кошка разорвали телепатическую связь, но тут же воссоединились, отчего психокреативный образ стал еще отчетливее.
— Ах, Мину, озорница! (Хорошая девочка, хорошая, сиди смирно, работай со мной, помоги мне ее СЛЕПИТЬ, потерпи, ОНА скоро будет здесь, будь умницей, работай.) 
(Мышь!)
Да. 
(МЫШЬ!)
Прозрачная форма находилась на том раннем этапе материализации, который Вигдис Скаугстад называла «эктоплазменное тесто», но очертания мыши с каждой секундой прояснялись. Длинный змеевидный хвост. Глазки‑бусинки. Крошечные ушки и усики пока еще расплывчаты, но все на своих местах. (Сколько часов проторчала Люсиль у вольера грызунов Джилмановского биомедицинского центра, запечатлевая в памяти самые незначительные анатомические детали! Теперь она могла воспроизвести их в любое время дня и ночи…)
Образ стал матовым и шевелился на подставке под колпаком. Четыре лапки с когтями, шкурка, отливающая глянцем в ярком свете направленного луча.
(Тепло МЫШИ, запах МЫШИ, семенящий бег МЫШИ!)
Котенок изогнул спину и уперся на задние лапки, снова изготовившись к прыжку…
— Не‑ет, Мину‑у. (Рано, малышка, под стеклом ее не достанешь, уже скоро, скоро…) 
Стрелка на шкале электроизмерителя подскочила с нуля до 0, 061. Мышь сверкнула глазками, принюхалась, беспокойно забегала по керамической подставке и, пройдя сквозь толстое стекло, бросилась к краю мраморной доски.
Мину отчаянно мяукнула.
(Ага, попалась!)
Но психокреативная мышка уже исчезла.
Люсиль Картье откинулась на спинку стула и вздохнула. Освещение вновь сделалось ровным и тусклым. Абиссинская кошка растерянно озиралась в поисках ускользнувшей добычи. Дверь камеры открылась; вошла сияющая Вигдис Скаугстад.
— Великолепно, Люсиль! Ты заметила увеличение массы?
— Да нет, не обратила внимания. Мне надо было заставить мышку пищать, Мину ведь не проведешь.
Люсиль порылась в кармане фланелевой юбки, вытащила маленький прозрачный шарик с колокольчиком внутри и бросила его котенку. Лицо у нее было усталое, в глазах и в уме туман.
Вигдис принялась освобождать ее от электродов. Мину мгновенно забыла про шарик и стала играть с проводами.
— Эй, киска! — строго сказала Вигдис. — Веди себя как следует, а то и тебя так же опутаю.
— Тогда Мину не станет работать, — возразила Люсиль, выдирая провода из крохотных коготков. — Ей забава нужна, а не ваши эксперименты. Я бы с удовольствием с ней поменялась!
— Что, тяжело было? — В фарфоровых глазах Вигдис отразилось удивление. — Но ведь ты говорила, что это развлечение для вас обеих. Твой сердечный ритм и дыхание лишь совсем чуть‑чуть участились.
Люсиль пожала плечами.
— И все же это перестало быть игрой. Теперь моя мышка — объект научного эксперимента с записью данных для последующего анализа.
— Очень удачного эксперимента! — подчеркнула Вигдис. — И важна не столько материализация — хотя так хорошо она у тебя еще не выходила, — сколько сам факт метаконцерта! Первое экспериментальное подтверждение двух творческих умов, работающих в связке. ЭЭГ твоя и котенка звучали в унисон! Я напишу статью «Проявления ментальной синергии в психокреативном метаконцерте человека и животного».
— Метаконцерт?.. Это что, новый термин?
— Дени придумал. Гораздо изящнее, чем умственная связка, или мыслительный тандем, или психокомбинация, или прочие обожаемые американцами варваризмы. Не находишь?
Люсиль что‑то пробурчала и, поднявшись, посадила кошечку к себе на плечо.
— Проведем серию подобных экспериментов… — мечтательно проговорила Вигдис. — А вскоре можно будет попробовать метаконцерт между тобой и сильным человеческим оперантом… типа Дени.
Люсиль, стоя уже у двери, круто обернулась.
— Ни за что на свете!
— Но он больше всех подходит… — с мягким укором сказала Вигдис.
— Нет! Кто угодно, только не он!
— О, дорогая! Ну как мне сломать твою безрассудную враждебность к Дени! Между вами явное недоразумение. Неужели ты все еще не поняла, что заблуждалась, когда думала, будто он пытался тебя принудить?
— Я глубоко уважаю профессора, — пробормотала Люсиль, выходя в коридор. — У него блестящий ум. Его новая книга — просто шедевр, а еще я очень ценю то, что у него хватает такта не приходить сюда, когда я работаю. На этом давай и остановимся… Теперь я отнесу Мину домой и пойду покупать рождественские подарки.
Люсиль направилась к кошачьему жилищу — хорошо оборудованной игровой комнате, где животные свободно бегали и резвились. Вигдис не отставала от нее ни на шаг.
— Извини, Люсиль, есть еще одно дело. Я не хотела тебя расстраивать перед опытом, но, прежде чем уедешь на каникулы, ты должна поговорить с Дени. Он ждет в баре.
— Вигдис!
— Это очень важно, Люсиль, пойми!
— Если он опять решил «по‑дружески» предостеречь меня насчет Билла, то я так его отделаю, что он забудет Рождество встретить! — взорвалась Люсиль. — Мало мне дома нервотрепки, чтоб еще он в мои дела совался!
— Нет‑нет, речь вовсе не о докторе Сампсоне. Это совсем по другому поводу.
— Ладно! — рявкнула Люсиль. Но, увидев обиженное выражение норвежки в ответ на свою резкость, бросилась извиняться: — Не обращай внимания, Вигдис, я все еще на взводе после опыта… Я говорила, что Билл хотел подарить мне на Рождество обручальное кольцо его покойной матери?.. Я отказалась. Пока я его пациентка, между нами не должно быть и намека на помолвку. Но курс почти закончен.
Она открыла дверь кошачьего домика и присела, чтобы впустить туда Мину. В комнате находились пять кошек енотовой породы, две сиамские и еще две абиссинки, как и Мину, — все длинношерстые, кроме сиамских, и все без исключения славятся метапсихической активностью. Животные разлеглись на устланных коврами скамейках, на ворсистых лежанках, устроились в корзинках; некоторые карабкались по гимнастическим снарядам, сделанным специально для кошек, или копошились среди общипанных комнатных растений. Мину, не удостоив взглядом кошачью компанию, направилась прямо к своей мисочке.
— Ты так нервничаешь, потому что твои родные не одобряют доктора Сампсона? — спросила Вигдис, почесав между ушек ластившуюся к ней сиамскую кошку.
— Ты себе не представляешь, какие они идиоты! Я думала, хотя бы мать будет счастлива, что Билл сделал мне предложение.
— Быть может, из чисто этических соображений… — пробормотала Вигдис. — Все‑таки психиатр и его пациентка…
— Черта с два! Думаешь, это бесит моих дорогих родителей? Нет, они, видите ли, считают, что я не должна выходить замуж «абы за кого». У них на уме только их дурацкие страхи. Они говорят: раз Билл — доктор, он должен был излечить меня, сделать нормальной, такой, как они, а вместо этого он меня полюбил! Не могут смириться с тем, что меня, оказывается, можно полюбить, что они остались в дураках. Жалеют Билла, ненавидят и боятся меня, потому что я даю им почувствовать их ничтожность, заставляю сгорать со стыда, сгорать, сгорать, сгорать, СГОРАТЬ СО СТЫДА…
Кошачья комната вдруг взорвалась отчаянным визгом, воем, ревом. Женщины выскочили и захлопнули за собой дверь.
— Уфф! — выдохнула Вигдис.
Люсиль мертвенно побелела.
— Ой, прости меня! Бедняжки! Боже, неужели я никогда не научусь управлять собой?
Норвежка обхватила ее дрожащие плечи.
— Все в порядке, Люсиль. Просто твои психокреативные импульсы перенапряжены. Ничего удивительного, такое иногда происходит от усталости или огорчения. А кошки просто испугались.
— Прости, прости! — растерянно повторяла Люсиль. — Я виновата, что у меня извращенный ум, что моим старикам не нравится. Билл, что они боятся меня… А он?.. Родители меня не любят, ну и пусть, главное, чтобы он меня любил…
Конечно, кому же не хочется быть любимой! 
А вдруг… вдруг он боится? 
Может. Ты должна быть к этому готова. Ведь твой Билл… нормален. 
Он понимает! 
Он вдвое старше тебя, к тому же опытный врач, да, скорее всего, он понимает и, я уверена, очень любит тебя. Но его латентность!.. Твои родители, быть может, в глубине души это чувствуют и любят тебя гораздо больше, чем ты думаешь. Ох, Люсиль, дитя мое! Я должна, должна тебе сказать, только не знаю — как… 
Что сказать? 
Я тоже любила нормального человека. Мы поженились, прежде чем профессор Макгрегор сделал из меня операнта. Я не хотела верить тому, о чем меня предупреждали другие, я не сомневалась, что моя любовь все выдержит, а она не выдержала… Эгил не выдержал нашей разницы и оставил меня. Вот цена, которую приходится платить за метафункции. 
Я не верю! 
Но это правда. 
Нет, не может быть… Билл меня любит! Он все обо мне знает, но любит, несмотря ни на что. 
Не все он знает. Твой ум для него закрыт. Твое «я» всегда будет для него загадкой, а ты не сможешь все время лгать ему. 
— Не верю! — повторила вслух Люсиль.
Кошки притихли, и стало слышно, как поскрипывает на ветру старое здание. В чьем‑то пустом кабинете пять раз прозвонил телефон.
— Уже шесть, — сказала Вигдис, заслоняясь от вызова, брошенного Люсиль. — Мне надо закончить работу. Не забудь, пожалуйста, перед уходом заглянуть к Дени.
Вигдис поспешно ушла, а Люсиль еще постояла, пытаясь унять дрожь негодования, потом спустилась на первый этаж в помещение, где некогда была кухня, а теперь тут устроили бар для сотрудников лаборатории. В честь предстоящего Рождества перед окном поставили небольшую елочку, украсив ее разноцветными лампочками.
Дени Ремилард стоял возле деревца, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Наверняка ему не составило труда выяснить с точностью до минуты, когда она пожалует.
— Добрый вечер, профессор, — сухо проговорила Люсиль. — Доктор Скаугстад сказала, что вы хотите меня видеть.
— Сахар? — Дени чуть приподнял одну чашку. — К сожалению, цельное молоко все вышло.
— Я пью черный, — ответила она, а про себя добавила: Как будто не знаете! 
Ум его был, по обыкновению, непроницаем под маской светской любезности. Оделся он по погоде: в красную шерстяную куртку, вельветовые брюки и высокие сапоги, — Люсиль всегда раздражал этот неуместный мальчишеский вид. Хотя он с непринужденной улыбкой протягивал ей кофе, пронзительные голубые глаза уже не смотрели на нее, а уставились на снег за окном.
— Говорят, завтра еще на восемь дюймов нападает. Думаю, на дорогах будут заносы.
— Да.
— Поздравляю вас с удачным экспериментом. Увеличение массы воображаемого тела едва не интереснее самого метаконцерта.
— Но Вигдис занята главным образом эффектами метаконцерта, — елейным голосом заметила Люсиль. — Так что следить за массой придется вам.
Дени кивнул, не отрывая взгляда от окна.
— Советую вам прочитать статью в последнем номере «Природы». Научный сотрудник Кембриджской лаборатории предлагает механизм психофизической передачи энергии на основе теории динамического поля Сюн Пиньюна.
— Надеюсь, в свое время этот китайский Эйнштейн найдет какую‑либо связь между реальностью и нами, умственными выродками. Но, как ни жаль вас огорчать, мои мозги сейчас не настроены на теорию вероятностей. — Она поставила чашку на столик, даже не пригубив кофе. — Так зачем вы меня вызвали, профессор?
— Есть одна проблема. — Дени говорил неторопливо и спокойно. — Дело в том, что сотрудникам парапсихологических лабораторий в Калифорнии, Нью‑Йорке, Виргинии, Пенсильвании предлагают большие деньги за участие в разработке программы Умственных Войн, которой занимается Абердинский военный центр Мэриленда. На тех, кто не соглашается — по нашим сведениям, таких большинство, — Пентагон оказывает нажим. Были даже случаи прямого шантажа, и не все сумели устоять. Главным образом военных интересуют внетелесные экскурсы, дальнее принуждение и психокреативные манипуляции с электрической энергией.
— Сволочи! — выпалила Люсиль. — Опять гонка вооружений! Значит, они нас используют, независимо от нашего желания?
— Ничего у них не выйдет.
Она ошарашенно уставилась на него. Дени медленно отвернулся от окна, и Люсиль наткнулась на взгляд змеи, гипнотизирующей кролика. Он тут же отвел глаза, но ее все равно пробрала дрожь.
— Человеческий мозг — не машина, в особенности мозг операнта‑метапсихолога. Возможно, когда‑нибудь мы научимся маскироваться даже друг от друга. Но это время, слава Богу, еще не пришло. Пока что мы имеем возможность не допустить в свои ряды оперантов, сочувствующих бредовой идее Умственных Войн.
— Иными словами, вы уверены, что никто из вашей лаборатории не переметнулся.
— Почти уверен. Однако если самые рьяные вояки пронюхают, как близко мы подошли к психологическим открытиям глобального значения, то нас едва ли оставят в покое. Ведь одни только внетелесные экскурсы или, как мы сокращенно их называем, ВЭ, способны поставить на уши всю внешнюю политику… Перед лицом такой угрозы нельзя проявлять пассивность. Ученые в Стэндфорде уже решили звонить во все колокола. Не сегодня‑завтра грянет настоящий скандал с привлечением средств массовой информации и независимых экспертов Конгресса. Гласность выроет могилу планам военных.
— Тогда мы будем в безопасности?
— Боюсь, что нет. Пентагон и ЦРУ, несмотря ни на что, будут стремиться проникнуть в наши исследовательские структуры. И все же я намерен воспрепятствовать этому здесь, в Дартмуте, где собралось так много мощных оперантов. Пока нам вроде бы ничто не грозит. Администрация колледжа имеет лишь смутное представление о том, чем мы в действительности занимаемся, а из штата лаборатории и подопытных оперантов до сих пор никто не попался на глаза охотникам за черепами. Я лично обследовал всех… кроме вас.
— Меня тоже не пытались подкупить или запугать. Пусть только сунутся!
— Я должен быть в этом уверен, — сказал Дени.
— Что?!
Он снова завладел ее взглядом.
— Я должен быть уверен на сто процентов.
Поставив чашку на столик под елкой, он стремительно сократил расстояние между ними. Его умственный заслон — нерушимая стена черного льда — быстро таял, и Люсиль впервые открылись тайные глубины. Все оказалось хуже, чем она предполагала. Его принуждению, холодному, неумолимому, как северо‑восточный ветер, нагоняющий снежные бураны, совершенно невозможно сопротивляться. А она‑то, дура, решила, что он раньше оказывал принудительное воздействие! Да ничего подобного! Он только пытался ее убедить, предоставив ей полную свободу выбора.
Теперь выбора у нее нет. Теперь она может лишь проклинать свою беспомощность и в немом ужасе сознавать, что он свободно читает у нее в уме ответы на все свои вопросы. Одинокая, униженная, раздавленная, она не запомнила ни слова из того, о чем он ее спрашивал и что она отвечала. В памяти сохранилась только последняя реплика, произнесенная острым, как бритва, внутренним голосом:
Спасибо, Люсиль. От меня и от всех. Я очень рад, что вы с нами… 
Ее магнитом тянуло к окну. Она прижалась лбом к замерзшему стеклу и в снежной круговерти разглядела, как красные габариты его «тойоты» мелькнули на выезде со стоянки и растворились в белой мгле.
Здание лаборатории опустело. Струйка пара еще вилась над ее нетронутым кофе; рядом стояла пустая чашка Дени Ремиларда. На фоне бушующей за окном метели поблескивала рождественская елка.
С ними!
Я сними?.. 
Люсиль выключила верхний свет, оставила только лампочки на маленьком деревце и пошла наверх мириться с кошками.

15

Эдинбург, Шотландия, Земля
11 апреля 1991 года 
Классический шотландский туман нависал над зданиями старого города, притушив и без того скудное уличное освещение. Но двое следивших за профессором Джеймсом Сомерлендом Макгрегором хорошо различали впереди нескладную фигуру, казавшуюся им сверкающим маяком. Его ярко‑алую ауру то и дело пронизывали вспышки ослепительно белой ярости, а мысли выплескивались в пространство исключительно на декларативном модуле.
Два миллиона фунтов! Надо же дойти до такой наглости!
Он ждал чего‑то в этом роде с тех пор, как работа исследовательских лабораторий перешла из области чистой теории в практическую стадию, и даже разослал своим коллегам по всему миру телепатические предостережения. Но ему и в голову не могло прийти, что эти мерзавцы начнут свою подрывную деятельность именно с него. Что они проявятся не в Америке, не в Индии и не в Западной Германии, а здесь, в Шотландии, на его собственной пяди земли, которую он так ревностно охранял!
Конечно, старина Нигель объяснил субъектам из ЦРУ, куда им пойти с их двумя миллионами. А те в ответ начали сыпать оскорблениями и угрозами: дескать, больше все равно ему никто не даст, местные спецслужбы под корень подкосило недавнее сокращение бюджетных ассигнований, так что пусть хорошенько подумает, все‑таки жизнь в Мэриленде куда как роскошней, чем за колючей проволокой в пустыне Негев или на подступах к большому прекрасному городу Семипалатинску!
Неудивительно, что после таких заявлений Нигель не смог сдержать психокреативного порыва. Подпалив атташе‑кейсы бесцеремонных янки, он пожелал им доброго пути и тут же связался с шефом. Вместе с Джейми они открыли все окна в квартире Нигеля, чтобы выветрить удушливый запах паленой кожи, залили несколькими бокалами бренди свой праведный гнев и устроили военный совет. Безопасность Эдинбургского объединения парапсихологии под угрозой, и теперь им никак нельзя придерживаться разумной осторожности, за которую ратуют операнты‑консерваторы Дени Ремилард и Тамара Сахвадзе. Дени и Тамара полагают, что надо повременить с обнародованием ВЭ и другой экстрасенсорики до тех пор, пока в мире не наберется по меньшей мере тысяча практикующих оперантов. Однако заход против Нигеля со стороны ЦРУ означает только одно: не сегодня‑завтра агенты других разведок будут осаждать всех сотрудников объединения. Как только милитаристы планеты пронюхают об ускоренном развитии метафункций, они, пожалуй, задействуют схему нейтрализации в драконовских масштабах — всем хочется сохранить стратегический статус‑кво.
Единственный выход — обратиться к средствам массовой информации, и как можно скорее!
Со снятием секретности риск сразу уменьшится, если не исчезнет вовсе. Мировое общественное мнение защитит адептов и от попыток вербовки, и от погрома в случае их неудачи. Да… это единственный выход. Поскольку планы парапсихологических лабораторий тщательно согласованы, придется, видимо, преодолеть сопротивление Дени и Тамары. Первый, скорее всего, устранится от участия в демонстрации: он и так уже подставился, опубликовав «Метапсихологию». Ну и ладно, Джейми готов рискнуть своей шеей. Они проведут пресс‑конференцию прямо в здании Эдинбургского университета. На ее подготовку уйдет довольно много времени — как минимум, до осени. А пока надо позаботиться об охране; как раз сегодня юная Алана Шонавон убеждала его в этом (подумать только, совсем девочка и уже так остро ощущает опасность).
Погруженный в раздумья, Джейми не замечал других прохожих, да их и было немного, учитывая, что уже перевалило за полночь, а туман все сгущался. Обычно, выходя от Нигеля, он садился на автобус, который подвозил его прямо к дому, но на сей раз решил пойти пешком, чтобы немного успокоиться и как следует обдумать свои действия. Утром он распорядится нанять телохранителей для всех сотрудников. Потом совершит внетелесный полет в Америку и обсудит ситуацию с Дени. А может, слетать сейчас, не откладывая? Который там теперь час, в этом чертовом Нью‑Гемпшире?..
До дома оставалось всего несколько кварталов, но Джейми вдруг застыл как вкопанный, ощутив физическое присутствие двух наложившихся друг на друга образов.
Алана и Незнакомец!
Алана Шонавон, самая талантливая его ученица, появилась первой. Губы дрожат, колдовские зеленые глаза полны тревоги, руки до боли вцепились в подлокотники кресла экспериментальной камеры. Девушка на исходе дня совершила внетелесную увеселительную прогулку по Токио, но оттуда ее вернуло предчувствие надвигающейся беды. Джейми успокоил ее и забыл об этом. И на тебе — через час Нигель Вайнштейн сообщил ему о покушении… А теперь лицо Аланы снова всплыло из памяти и посылает второй сигнал бедствия…
… который мгновенно сменяется мозговой атакой Незнакомца. Джейми явственно чувствует поблизости сильную ауру операнта.
Сворачивай направо, Макгрегор, в ближайшую подворотню. 
Перед его принуждением не устоять — это ясно, как и то, что он замышляет убийство.
Джейми оцепенел, не в силах справиться с потрясением. Враг и к тому же оперант?.. Но откуда? Тамара и Дени заверили, что в их правительствах оперантов нет. На поисковую метафункцию Дени можно положиться, а Тамара даже представила досье всех агентов ГРУ и КГБ для дальнего обследования.
— Кто здесь? — окликнул Джейми и повторил в уме: Кто здесь? Что вам надо? 
Сюда, под арку. 
Джейми послушно свернул с улицы в проходной двор. Черно, хоть глаз выколи, да вдобавок туман. Его ясновидения не хватило не только на то, чтобы определить ментальный почерк принудителя, но даже чтобы хоть чуть‑чуть сориентироваться в темноте. Он споткнулся о какой‑то выступ и чуть не упал. Наконец сообразил взглянуть на небо, казавшееся чуть светлее на фоне черных крыш и дымоходов.
— Кто вы такой? — повторил он. (Американец? Русский? Англичанин?) 
Шагай, шагай! 
Двор немного расширился; от здания справа исходил тусклый свет, в котором Джейми различил очертания неподвижной фигуры.
Подойди ближе. 
— Какого черта!
Пора с тобой кончать. 
Шатаясь как пьяный, Джейми двинулся навстречу Незнакомцу.
Хотел было позвать на помощь, но голосовые связки внезапно оказались парализованными. Как ни странно, он не испытывал страха, только ярость все никак не отпускала. Сперва Нигель, теперь он!..
В руках у незнакомца была маленькая металлическая трубка, не больше авторучки. Он наставил ее на Джейми.
Ближе! 
Ну и чего вы этим добьетесь? —  мысленно спросил он. Не думаете же вы, что вместе со мной вам удастся уничтожить экстрасенсорику… 
Впоследствии Джейми так и не смог с точностью припомнить, что произошло дальше. Кажется, чья‑то сильная рука схватила его сзади за ворот и опрокинула на землю. Обретя голос, он испустил вопль, эхом разнесшийся по всему двору. Незнакомец громко выругался и выбросил вперед руку с зажатой в пальцах трубочкой. Джейми услышал зловещее шипенье. Но все та же могучая рука резко отбросила его в сторону, на кучу скользких камней. Он ударился головой; под сводом черепа вспыхнул фейерверк, и последним звуком в меркнущем сознании были гулкие, торопливо удаляющиеся шаги…
— Сильно ушибся, приятель?
Огонек щелкнувшей зажигалки осветил глубоко посаженные глаза и светлые волосы, блестящие от измороси. Над лежащим Джейми навис огромный детина во фланелевом пальто. Улыбка чуть настороженная, но в целом дружелюбная.
— Да нет… — пробормотал Джейми. — Головой приложился малость.
Спаситель, уже не молодой, но скроенный как портовый грузчик, ростом футов на шесть повыше Джейми, кивнул и, протянув здоровенную лапищу, помог ему подняться.
— Бумажник‑то хоть на месте?
— На месте. — Джейми вытер платком грязные ладони и осторожно ощупал шишку на голове. — Большое спасибо за помощь.
— Да уж, вовремя подоспел. Дай, думаю, через двор пройду, чтоб крюк не делать. Может, в полицию позвоним?
— Не стоит. Я его не разглядел толком. Да и домой пора.
— Ну, гляди. — Зажигалка потухла. — Только впредь держись к свету поближе. А еще лучше такси возьми. Выходи на улицу и голосуй.
— Пожалуй что.
Грузчик во фланелевом пальто двинулся в том же направлении, куда убежал Незнакомец, и напоследок добродушно бросил через плечо:
— Бывай здоров. Не хотелось бы тебя потерять.
— Приятное напутствие, — заметила Джин.
— С тем и ушел. — Джейми обхватил ладонями ее груди — каждая словно талисман, изливающий целительную силу. — Странно, как этот Добрый Самаритянин почувствовал, что мне грозит смертельная опасность? Ведь у преступника не было ни пистолета, ни ножа, а только тоненькая трубочка — ее и не видно в темноте. Я‑то знал, что он хочет меня убить, прочитал у него в мыслях, но откуда мог узнать мой спаситель — вот в чем вопрос!
Тоже мне вопрос,  мысленно усмехнулась жена. Ты что, не догадываешься? 
Да‑да, конечно, он оперант, и это значит… да, разумеется, по логике вещей, должны быть и другие… Боже Всемогущий, неужели другие операнты следят за нами?! 
— Ты непоследователен, — рассмеялась Джин. — Сам же сказал — по логике вещей.
Обнаженные, они лежали на коврике у камина. Этот коврик она сама смастерила из кусочков черной и белой овечьей шкуры с острова Айлей. Когда он приплелся домой, объятый тревогой и страхом, жена закрыла перед ним свой ум и применила самую действенную терапию во мраке их тайного святилища — библиотеки. И только потом спокойно выслушала.
— Мы решили устроить публичную демонстрацию, — сказал Джейми. — Но я должен как‑то оградить моих людей. Все мы в опасности. Кроме загадочного убийцы, повсюду шныряют правительственные агенты. За нами охотится ЦРУ, и если верить тем двоим, что приходили к Нигелю, то еще русская, израильская и наша разведка…
— По‑твоему, они могут пойти на крайние меры? Скажем, на похищения?
— Не исключено, — угрюмо отозвался он.
Она поцеловала его ладонь.
— Тогда надо всем показать, что мы тоже способны на крайность. Уайтхоллу необходимо внушить, что оперант в случае нападения отделится от тела и поднимет тревогу среди своих зарубежных коллег. Американцев надо припугнуть Уайтхоллом: дескать, Великобритания не станет поощрять браконьеров. Что же касается остальных… тут тебе и твоим «летунам» придется опуститься до шпионажа. Проникнете в соответствующие посольства в Лондоне и на всякий случай в Париже, чтоб выяснить, не готовится ли против вас какая‑нибудь гнусность. Если да — значит, их тоже нужно упредить.
Джейми восхищенно глянул на жену.
— Мне бы твое хладнокровие!
Джин схватила его за бакенбарды и притянула к себе.
— Правительства и шпионы действительно меня не волнуют. Они пока слишком мало о нас знают, чтобы желать нам зла. А вот оперантный бандит — другое дело. Пришел из небытия и туда же ушел… Мы не ведаем о его мотивах и о том, как от него защищаться. Может, он маньяк?
— Нет, — покачал головой Джейми. — Он в своем уме.
— Тогда нам остается уповать на то, что твой ангел‑хранитель хорошенько его напугал. И уж ты, ради Бога, последуй его совету — не разгуливай в безлюдных местах.
— Ладно, безлюдные места прибережем для внетелесных экскурсов. — Он крепко поцеловал ее.
Они еще немного полежали, глядя на догорающий огонь, потом отправились спать.

16

Цюрих, Швейцария, Земля
5 сентября 1991 
Совет директоров швейцарских банков, состоявший из одиннадцати мужчин и одной женщины, бесстрастно просматривал запечатленную их тайным агентом Отто Маурером на видеокассете документацию, разоблачающую характер исследований Джеймса Сомерледа Макгрегора.
— Теперь можно не сомневаться, — комментировал Маурер, — что техникой дальнего ясновидения овладели не менее тридцати человек из отделения парапсихологии Эдинбургского университета плюс неопределенное число лиц в других частях света, которые проходили стажировку у профессора Макгрегора. Согласно полученным инструкциям, я собрал информацию также на факультете астрономии и в отделе общественных связей медицинского факультета. Все данные подтверждают, что в двадцатых числах октября нынешнего года Макгрегор собирается устроить брифинг, где в присутствии журналистов со всего мира продемонстрирует технику психического шпионажа.
Двенадцать директоров не сдержали дружного отчаянного вздоха. Маурер сочувственно наклонил голову и продолжал:
— Надо смотреть правде в глаза. Открытия Макгрегора подписывают в буквальном смысле смертный приговор секретности банковских операций. Распространение психического шпионажа внесет хаос в биржевые, коммерческие и финансовые круги всего мира, ибо практически каждая заключенная сделка станет доступна широкой общественности… Мсье, мадам, это все, что я имел вам сказать, засим жду ваших вопросов и дальнейших указаний.
Первой заговорила женщина.
— Этот Макгрегор… он что, радикал? Красный? Анархист? Или просто ученый, сидящий в башне из слоновой кости и не ведающий о возможных последствиях своих изысканий?
— Ни то, ни другое, мадам Будри. Макгрегор — неисправимый идеалист, как все шотландцы. Обнародованием своей техники он стремится приоткрыть завесу над тайными заговорами военщины и таким образом предотвратить ядерную войну. Крах мировой финансовой структуры представляется ему незначительной ценой за мир во всем мире.
Воцарилась гнетущая тишина.
В конце концов подал голос упитанный и уравновешенный человек:
— Вы проанализировали… мм… средства, которые могли бы отвратить его от этой безумной манифестации?
Маурер кивнул.
— Да, герр Гимель, но без какого бы то ни было успеха. Его не испугали ни активная слежка со стороны аппарата госбезопасности, ни покушение на его жизнь в апреле прошлого года. На попытки подкупа он реагирует с ожесточенной яростью. Его репутация в университете безупречна, не говоря уже о мировом научном реноме. Поэтому я не вижу возможности дискредитировать его работу как до, так и после демонстрации.
— А личная жизнь? — допытывался Гимель.
— Он примерный семьянин.
Банкиры невесело усмехнулись. Тщедушный человечек, лихорадочно сверкая глазами, подался вперед и пролепетал:
— Значит, нет никакой возможности его остановить?
— Законными средствами — нет, герр Райхенбах.
Костлявые руки банкира вцепились в столешницу красного дерева.
— Маурер! Вы должны изыскать способ! От этого зависит благоденствие нашей страны. Надо остановить или хотя бы оттянуть демонстрацию. Основной упор делайте на Макгрегора! Вы меня поняли?
— Не совсем, герр Райхенбах…
— Он безумец, он угрожает частной собственности — одному из основных человеческих прав! То, что вы нам показали… я имею в виду шпионскую технику… это кошмар а‑ля Джордж Оруэлл… катастрофа для любого здравомыслящего человека. Вы говорите, Макгрегор стремится к миру?.. Так вот, более страшной угрозы цивилизации человечество еще не знало. Вы только вникните: эти психи станут всюду совать свой нос — в коммерцию, политику, даже в частную жизнь!
Маурер обвел глазами присутствующих. Остальные члены совета директоров согласно закивали.
— Сделайте же что‑нибудь! — послышался трагический шепот Райхенбаха. — Вы просто обязаны что‑нибудь придумать.

17

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА

Мой первый год в Хановере оказался нелегким. Открытие магазина — дело довольно хлопотное, особенно когда занимаешься им, по существу, один. Начиная с января девяносто первого я только и разъезжал по распродажам да оптовикам, пока не забил свой склад букинистическими изданиями фантастики, которые должны были стать основой моего ассортимента. Впрочем, были у меня и новые книги — не только художественная литература, но и публицистика (по ней тогда многие с ума сходили). И вот весной я открыл двери «Красноречивых страниц» для покупателей и одновременно стал рассылать каталоги с бланк‑заказами. Дени и его Группа изо всех сил пытались помочь мне. Даже направляли ко мне в лавку своих студентов, применяя легкое преподавательское принуждение.
Племянник постоянно уговаривал меня принять участие в том или ином эксперименте, но я отказывался. Его лаборатория кишмя кишела молодыми энтузиастами, всей душой преданными развитию метапсихологии; а я не разделял их энтузиазма и чувствовал себя каким‑то выжившим из ума ретроградом. Я уже не говорю о самой Группе… Если не считать практичной, ненавязчивой Салли Дойл и ее мужа, в прошлом фермера, а теперь физика‑теоретика Гордона Макалистера, покорившего меня весьма своеобразным чувством юмора, сотрудники лаборатории как‑то не вызывали желания сойтись с ними поближе. Фанатично преданные Дени и новой науке, они воспринимали мое отступничество с юношеским максимализмом и нетерпимостью. И Даламбер, и Лозье, и Трамбле, и таинственный целитель Туквила Барнс, и властная Колетта Рой, супруга Даламбера, и жизнерадостный принудитель Эрик Бутен, каждый на свой лад силился для общего и моего личного блага загнать меня в умственные тиски и отвратить от ереси. Но никому не удавалось обуздать старого упрямого канюка.
— Нет, благодарю, — неизменно отвечал я, ничуть не боясь обидеть их в лучших чувствах.
Я твердо решил: не потерплю никаких дрессировок с целью повысить коэффициент оперантности и даже свои метафункции анализировать не дам (я, кажется, уже упоминал, что психологи теперь подразделяли экстрасенсорику на Принуждение, Психокинез, Творчество и целительство, впоследствии расширившиеся до Коррекции).
Может быть, потом как‑нибудь, без зазрения совести лгал я.
Рекламная шумиха вокруг книги Дени наконец‑то улеглась. Журналисты, к моему вящему облегчению, переключились на новые сенсации — полет на Марс, эпидемию чумы в Африке, непрекращающиеся террористические акции на Ближнем Востоке. Загадочные исследования моего племянника стали, что называется, «вчерашним днем», до тех пор, пока в конце сентября не последовала Эдинбургская демонстрация, подобная взрыву бомбы.
Дени узнал о ней загодя. Еще весной Макгрегор попытался заручиться поддержкой Дартмутской и Стэндфордской групп. Правда, мой племянник дал ему от ворот поворот и уговаривал либо отложить мероприятие, либо сделать его закрытым, пригласив лишь команду независимых представителей ООН. Дени поделился со мною своей тревогой, чем привел меня в ужас. Ведь публичная манифестация Макгрегора неминуемо повлечет за собой разоблачение других метапсихологов — в первую очередь Дени и его приспешников. А значит, и моя строгая конспирация будет нарушена.
Макгрегор не скрыл от Дени причин, вынудивших его пойти ва‑банк, для меня же они в то время остались тайной. Единственно я понял, что какие‑то чрезвычайные события заставляют мировое сообщество парапсихологов сократить подготовительный период, который должен был привести к тотальной огласке.
Не помню, чтобы я когда‑нибудь так злился на Дени. Мы жестоко поспорили, что стало первым серьезным шагом на пути взаимного отчуждения. И зачем только я притащился в этот проклятый Хановер! Изначальные мотивы для переезда — страх перед возможными действиями Виктора — вмиг показались лишенными всяких оснований. Я виделся с Виктором на Рождество и Пасху, во время семейных сборищ, и он вел себя вполне корректно. Я вдруг осознал, что истинная опасность, как это ни парадоксально, исходит не от Виктора, а от Дени. Меня заманили в ловушку! Я угрохал все деньги на лавку, и теперь поворачивать вспять уже поздно.
Понимая, что из Хановера мне уже не выбраться, я, насколько возможно, избегал общества Дени и других оперантов, притворяясь, что моя жизнь целиком посвящена работе. Лавку я не закрывал до полуночи, каждый день пачками писал письма в коллекторы, предлагая свой товар и выискивая раритеты. Таким образом, я завязал необходимые контакты, привлек к себе внимание и почти забыл о том, что я не просто букинист, а умственный извращенец. Дудки, друзья‑метапсихологи! Я торгую книгами, никого не трогаю, а если вас интересует оккультизм — милости прошу в мою лавку, подберем вам соответствующие названия…
И быть может, мне удалось бы обрести душевное спокойствие, если бы не Дон.
С наступлением осени тревога моя все усиливалась, и я стал плохо спать. Просыпался среди ночи, обливаясь холодным потом, но припомнить содержание своих кошмаров никак не мог. Октябрь окрасил золотом и багрянцем окрестные холмы, яркие петунии в палисадниках увяли с первым дыханием морозов. Лежа на кровати в промежуточном состоянии между сном и явью, я вновь и вновь ощущал терзания покойного брата. Дон рассчитывал, что смерть избавит его от меня… и ошибся.
Я пытался стряхнуть наваждение испытанным семейным способом, к какому прибегали Дон и дядюшка Луи. Иногда алкоголь помогал, но в качестве побочного эффекта я стал испытывать упадок ментальных сил (ибо ничто так разрушительно не действует на метафункции, как злоупотребление спиртным) и напросился на упреки и заботы Дени. Я отвергал его предложения помочь, хотя и сам постепенно приходил к выводу, что лечение необходимо. Обращаться к обычному психиатру мне тоже не хотелось: почему‑то я вбил себе в голову, что это было бы уступкой Дону. А я упорно внушал себе, что он более не существует — умер, отпет церковью, похоронен в освященном месте, отошел в область воспоминаний. Память о нем сможет бередить мне душу, только если я сам это допущу — а я не допущу! Мало‑помалу я одолею и Дона, и все страхи, что мы когда‑то делили с ним. Время — лучший лекарь.
Но кошмары, депрессия и дурные предчувствия — словом, все то, что французы называют «malheure» note 61, — лишь усугублялись по мере приближения демонстрации в Эдинбурге. Теперь я уже не засыпал, пока не напьюсь до бесчувствия. Я был уверен: мне уготован тот же конец, что и Дону, — самоубийство, проклятие. Случись все это раньше, я бы ударился в молитвы. Я по‑прежнему ходил к мессе по воскресеньям, но это уже не приносило облегчения. Молитвы не помогали, поскольку вошли в привычку; мне явно недоставало веры в божественный промысел, управляющий вероятностными решетками…
Однажды, разбирая партию книг, я наткнулся на руководство по хатха‑йоге. Когда‑то Элен этой йогой мне все уши прожужжала, пытаясь убедить меня, что нет лучшего способа «разрешить свое смертное пространство». Я лишь усмехался — так далека была тогда от меня смерть. Выполняемые ею упражнения виделись мне каким‑то мумбо‑юмбо, восточной ерундистикой. И только сейчас, дойдя до крайней точки, я принес книгу в свою неприбранную холостяцкую квартиру и за одну ночь проглотил ее. Эйфория, которую йога сулила своим приверженцам, была сродни «астрономическому сознанию» Странного Джона, то есть той высшей отстраненности, что привела его вначале к стремлению завоевать мир, а затем к гибели.
И я попробовал.
С медитацией, к несчастью, ничего не получилось. Она была слишком внутренне направлена и слишком холодила душу сангвиника франка. Я вконец отчаялся: алкоголь не помог, йога тоже, неужели мне больше не на что надеяться? Скоро настанет роковой день разоблачения и вместе с другими повлечет меня к неизбежному концу.
Дени как‑то заметил, что для операнта есть только один способ избежать участи Странного Джона, фатального отрыва «сверхчеловека» от менее одаренной массы — убедить «нормальных» людей в том, что когда‑нибудь они — или их дети, или дети их детей — также смогут овладеть высшими силами ума. Почти вся текущая работа лаборатории была посвящена этой задаче, и Дени уже наметил ее темой своей следующей монографии. Ученые в других частях света тоже пытались перебросить мостик через метапсихическую бездну и доказать, что метафункции являются составной частью человеческой природы.
Будь у них время, эти кропотливые поиски избавили бы обычных людей от вполне объяснимого страха перед нами.
Но времени не было.

18

Эдинбург, Шотландия, Земля
22 октября 1991 года 
Внутренний будильник разбудил Джеймса Макгрегора ровно в 4.00. Самый памятный день в его жизни начался спазмами в желудке и жуткой головной болью. Первые надо было отнести на счет страха и непреходящей тревоги по поводу враждебных действий всяких мерзавцев, еще лелеющих надежду похитить или убить его, прежде чем он успеет выпустить метапсихического кота из мешка. Вторая была свидетельством того, что его молитвы об еще одном погожем октябрьском дне остались без ответа; область низкого давления, всю прошлую неделю тактично не продвинувшаяся дальше Оркнейских островов, теперь распространилась и на Британские, заряжая атмосферу вредными токами и создавая естественные помехи для демонстрации. В лабораторных условиях их можно было бы нейтрализовать искусственным излучением отрицательно заряженных ионов, но при показательных выступлениях, когда экстрасенсорика должна выглядеть неподвластной влиянию извне, подобные приемы совершенно недопустимы.
Что ж, если у Нигеля или у Аланы дело не заладится, придется самому выступить на сцену — и к черту профессиональный пиетет!
Еще не начало светать. Ощущая под боком мерную сонную пульсацию ума Джин, Макгрегор приступил к первому пункту повестки дня: устранению синусоидальной головной боли. Расслабился, успокоил дыхание, представил себе внутренний срез собственного черепа. Затем превратил внушение в серию команд: прекратить выработку гистамина, сузить биологические мембраны, блокировать выделение слизи, начать дренаж пазух, УБРАТЬ БОЛЬ.
Получилось!
Несколько минут он наслаждался желанным освобождением, прислушиваясь к шороху дождя по стеклам и легкому посапыванию жены. Самой сильной ее метафункцией было целительство, и она кое‑чему обучила его, двоих детей и целый ряд коллег в университете. Этот дар широко распространен среди субоперантов кельтского и шотландского происхождения, и для его успешного применения не требуется специальной научной подготовки — достаточно сильной воли и уверенности в себе. Опыты над маленькими Кэти и Дэвидом это подтвердили; Джейми невольно улыбнулся, припомнив забавные видения детей. Если человек искренне верит, что синусит вызывают чертики с молоточками, то пожелание смерти злобным существам окажет не менее благотворное действие, чем четкие корректирующие команды…
На улице неохотно закашлял мотор; вскоре судорожные всхлипы перешли в ровное урчание. Но машина не отъехала, отчего неприятная тяжесть в желудке Джеймса усилилась. Черт бы их побрал! Кто на сей раз? Ну почему он не умеет различить индивидуальную ауру на расстоянии? Есть же счастливчики, обладающие такой способностью, к примеру, Дени Ремилард или тибетец Ургиен Бхотиа, возглавляющий группу в Дарджилинге. Вот кому нечего бояться засады. А он, Джейми, полный профан в определении ментального почерка. У него есть только один способ выяснить, что за шпион провел бессонную ночь на посту перед его домом и, порядком окоченев, не удержался от того, чтобы включить печку.
Придется покинуть свое тело.
Его душа устремилась через потолок спальни, чердак, крышу. Нависла над голыми деревьями, раскачивающимися на ветру, над уличными фонарями, бросающими тусклые отблески на мокрые плиты мостовой. Одна из стоявших у обочины машин выпускала тоненькие струйки пара. «Ягуар XJS НЕ». Джейми спустился, заглянул внутрь и увидел Сергея Архипова, лондонского резидента КГБ; тот высморкался в мокрый платок и выцедил последние капли со дна фляги. Из стереоприемника тихонько неслись звуки «Пещеры Фингала». Ночное бдение агента такого ранга могло означать только одно: русские вслед за американцами отказались от планов похищения, а Сергей дежурит здесь лишь для того, чтобы убедиться, что конкурирующая организация — в частности ГРУ, советская военная разведка, — не совершит подобной оплошности.
Но нет ли поблизости других шпионов? Джейми вновь поднялся повыше, пытаясь обнаружить присутствие янки или M15, но остальные машины вдоль тротуара и в прилегающих улицах оказались пусты, да и во всей округе, кроме них с Архиповым, бодрствовала только измученная бессонницей миссис Фарнсуорт, тупо глядящая в телевизор.
Наконец‑то взбаламученный желудок среагировал на коррекцию, и Джейми поспешно вернулся в постель, чтобы подготовиться к дальним внетелесным экскурсам. Джин почувствовала его напряжение и что‑то неразборчиво пробормотала во сне. Все в порядке, родная, заверил он. Время еще не пришло…
И опять душа полетела сквозь промозглый мрак. Теперь она опояшет мир, прежде чем вернуться на телесный якорь. Вначале заглянет на Айлей, к бабушке, потом пересечет Атлантику.
Штормовые валы высотой с гору обрушивались на остров. Ферма в излучине залива как будто скрючилась, заслоняясь от ветра. Для умственного взора Джейми темнота, окутывающая родные пределы, не преграда, разве что краски и светотени чуть размыты, что придает пейзажу некую плоскостность. Фонари, даже ночью освещавшие двор фермы, почему‑то не горят, дом тоже погружен во тьму. На миг Джейми встревожился, но, спустившись, разглядел мерцанье парафиновой свечи в окне кухни и струйку дыма, почти вертикально поднимавшуюся из старинного очага. На ферме теперь заправляет старший брат Колин со своим семейством, но все они еще наслаждаются самыми драгоценными минутами сна. А бабушка по многолетней привычке поднялась до света и готовит завтрак. Джейми услышал, как она что‑то напевает, подкладывая в огонь брикеты торфа и помешивая овсянку.
Ба, это я. 
Мальчик мой золотой, выбрал‑таки времечко! 
За благословением явился… Мы хотим открыть миру наш секрет… У вас что, электричество отключили? 
Так ведь шторм, видать, провода где‑то перебило, и чудо‑печка, и свет, и телевизор, и прочие нонешние диковинки не работают. Но Колину с Джин и Джонни надо все одно горячее на завтрак подать, слава те Господи, я полвека печь топила, истоплю уж еще разок, выходит, и старики с ихней рухлядью на что‑то годятся. 
Старики опять станут молодыми. 
Милый ты мой! Неужто доживу? Восемьдесят годков прожила, тебя ясновидцем сделала, а про энто и не мечталось. 
Понимаешь, ба, у меня до сих пор есть сомнения. Если б можно было подождать, пока не появится побольше таких, как Нагель, Алана и я. 
Нет, мальчик мой, нельзя вам ждать, вона как они вкруг вас рыщут, вот выйдете на волю, тогда уж, даст Бог, на вас никто не позарится. 
Да, если все пройдет хорошо. 
Полно! Чему я тебя тридцать девять лет учила? Сомнение — для души яд, от его силы вянут. 
Наверно, меня наука испортила. 
(Смех.) Не трусь, Джейми. Кто‑кто, а я вижу, с твоим показом старый мир кончится и новый начнется. Помнишь, старуха Шиптон все пророчила: девяносто первый год — апокалипсис придет! 
Все так… Но знаешь, не хватает мне глаз, таких, как у тебя или у Аланы, да еще вашей уверенности. Не могу забыть, как в апреле на волосок избежал смерти, если б не тот здоровяк, что случайно мимо проходил… 
Так‑таки и случайно! 
Ох, ба! 
Ох, Джейми! Не накручивай себя, парень! Делай то, к чему готовился вместе с Мигелем и с Аланой, и не думай про мир, что глядит на тебя холодными глазами, пусть это будет первый полет твоей души, первое чудо, сотворенное несмотря на сомненья и страх. Наконец‑то время приспело, я горжусь тобой, мой мальчик, да и самому, поди, не терпится знаменитым стать, а? 
Смеешься, старая ведьма? Я с ума схожу, а она смеется! И за что только я тебя люблю? Ну давай, благослови меня по‑нашему, по‑гэльски, а то мне пора в Калифорнию, к антиподам. Хочу на месте проверить их готовность. 
Так и быть. Куирим кумерих умид слуагх далл тхаррид до вхо гах габхадх сосгеул дхиа на грайс о муллах лар унид га гхрадхих на фире тху на миллидх на мхуашх тху… Окружаю тебя своей защитой, да убережет тебя Владыка Небесный от бед, да будет тебе подспорьем Евангелие Святое, да осенит тебя Милость Господня, да возлюбят тебя все люди, и пусть никто на свете не пожелает тебе зла. 
Аминь! Спасибо, до свиданья, ба. 
Прощай, Джейми, сердце мое. 
Ожидая в толпе перед входом в главную аудиторию университета, Фабиан Финстер принялся от скуки выискивать себе подобных с липовыми пропусками.
Это было нетрудно: шпионы даже во сне излучают ауру настороженности и подозрительности, она сияет у них над головой, как неоновая вывеска. Он уже отследил секретных агентов из Франции, с Ближнего Востока, из Западной Германии, из местной разведки M15; затем идентифицировал израильский Моссад, ЦРУ и даже одного швейцарца, засланного советом банкиров. В представительной делегации ТАСС просматривались четверо сотрудников ГРУ. Одинокий кагэбэшник (у него, очевидно, свое задание) стоял отдельно; как раз рядом с Финстером. Белобрысый коренастый тип в мятой одежде где‑то подхватил простуду. На пальто у него была пришпилена карточка: С. Ханнула — «Хельсинген саномат».
Перед входом поднялся шум.
— Э‑э, взгляните‑ка! — воскликнул Финстер, оборачиваясь к лжефинну. — Похоже, они хотят впустить телевизионщиков раньше прессы! Всегда так!
Незадачливые газетчики роптали. В ответ на их протесты из боковой двери высыпали десятка два людей в свитерах с надписью «Эдинбургский университет, отделение психологии» и принялись раздавать папки с информационными материалами.
Ханнула пробормотал:
— Хорошо хоть узнаем, что нас ждет в этом цирке.
Проявляя заботу, он передал толстую папку маленькому американцу с лицом хорька и надписью на плашке: Дж. Смит — «Пост‑Интеллидженсер», Сиэтл. Открывая свою папку, советский агент думал: вряд ли будет что‑нибудь серьезное, где им в этой деревне удержать такое оружие в секрете. Скорее всего, Макгрегор просто сделает обзор текущей литературы, с другой стороны, если демонстрация гроша ломаного не стоит, отчего ЦРУ пытается переманить их в Америку, мать ее так, черт, как нос заложило, чего доброго, паскудная шотландская сырость доведет меня до воспаления легких, но по крайней мере на душе стало спокойнее, ГРУ отказалось от своей безумной затеи, так что Красная Армия не всех сильней, мы с алма‑атинской группой их обскакали.
Финстер несколько минут сосредоточенно изучал свою подшивку, потом обратился к соседу:
— А в Финляндии есть интерес к умственным феноменам?
— Еще бы. Это входит в наши национальные традиции, Финнов с незапамятных времен обвиняли в колдовстве и прочих предрассудках. — Он чихнул и высморкался в грязный платок.
— Gesundheit note 62, — с улыбкой пожелал ему Финстер, успевший стать настоящим полиглотом. — Ну, а как насчет ваших восточных соседей. Русские тоже подвержены суевериям?
— Не то слово! Они еще хуже нас. — Ханнула с преувеличенным вниманием уткнулся в свою папку.
— Да бросьте, тут чепуха одна, — заметил Финстер. — Как вам нравится: «Психология британского общества с тысяча восемьсот восемьдесят второго года до наших дней». Неужели мой редактор за этим, прошу прощения, дерьмом послал меня на край света?.. «Краткий обзор научных публикаций Макгрегора» — кому он нужен? Или вот… чем не сенсационный заголовок? «Электроэнцефалография бета‑активных коррелятов у шести участников коротких внетелесных экскурсов»!.. Чтоб я сдох!
Советский резидент усмехнулся, а про себя подумал: короткие экскурсы, это Нью‑Гемпшир хочет нас уверить, что они короткие, что дальнее обследование пока невозможно, а коли так, отчего американцы пытались подкупить Вайнштейна, зачем было устраивать покушение на Макгрегора в апреле и почему эти чертовы болваны до сих пор не впускают нас в зал?
— Сейчас впустят, с минуты на минуту, — рассеянно откликнулся Финстер, перелистывая бумаги. — Ого, а вот здесь кое‑что любопытное. Вы знали, какова официальная должность Макгрегора в Эдинбургском университете? Заведующий кафедрой парапсихологии имени Артура Кестлера. Кестлер — писатель с мировым именем, бывший коммунист, который потом писал о злоупотреблении властью в коммунистическом блоке. Он завещал крупную сумму на учреждение этой кафедры… Если Макгрегор действительно открыл что‑либо стоящее, представляете, как обрадуются русские? Всем известно, что они лет тридцать работают над программой психологических войн. И ходят слухи, уже близки к успеху.
Лицо Ханнулы оставалось непроницаемым.
— До меня такие слухи не доходили.
— Ну, ясное дело! — хмыкнул Финстер и, свернув информационные материалы в трубку, сунул их в висевшую на плече сумку, где хранился весь его рабочий инструмент: видеокамера, компактный радиотелефон с банком данных и незаменимый для репортера стенографический блокнот с тремя шариковыми ручками. Лишь наметанный глаз различил бы на телефоне кнопку микрошифратора, и уж совсем никому не могло прийти в голову, что под серебряным колпачком одной из ручек спрятан миниатюрный пистолет, заряженный смертельным ядом мгновенного действия.
— Смотрите! — вскричал Ханнула. — Там что‑то происходит!
Двери в аудиторию наконец отворились. Журналисты возбужденно загомонили, и толпа хлынула вперед.
— Держитесь меня! — шепнул Финстер Ханнуле. — Мне всегда достается лучшее местечко.
И действительно, люди странным образом расступались, пропуская вперед тщедушного американца. Агент КГБ не отставал от него ни на шаг. Они промчались по центральному проходу и, отдуваясь, рухнули в кресла в третьем ряду.
— Ну, что я говорил? — похвастался Финстер. — Лучше и желать нельзя.
Ханнула извлек из‑под себя лист с надписью: МЕСТА ДЛЯ ЖУРНАЛА «ТАЙМ» — и насупился.
— Расслабьтесь, — посоветовал Финстер и, вытащив из‑под своего седалища объявление: МЕСТА ДЛЯ «КОРРЕРЕ ДЕЛЛА СЕРА», порвал оба листа в мелкие клочья.
Репортер, прибывший на свои зарезервированные места, только рот разинул.
Финстер небрежно смерил его взглядом.
— Мы ничуть не хуже вас и будем сидеть, где нам нравится. Versteh5? Capisce? Pigez! note 63 Кумекаете?
Журналист поспешно отвернулся.
В зал набилось больше тысячи человек; по стенам и окнам выстроились полицейские в штатском. Финстер, притворяясь, что делает пометки в блокноте, устанавливал личности других шпионов. По‑настоящему хорошие места отвоевали себе, наряду с ними, лишь люди ЦРУ, замаскированные под команду Си‑эн‑эн, и группа из ТАСС. Британцы расположились в пятом ряду слева. Немцев, как западных, так и восточных, запихнули на задворки, многие вообще остались стоять, и среди них именитый редактор научной рубрики итальянского «Коррьере» и взбешенный спецкор «Тайм». Израильский агент и мадам из Direction Gйnйrale de Sйcuritй Extйrieure note 64 сидели бок о бок и мило беседовали. А что же сталось с посланником швейцарских банкиров?.. А‑а, вот он, затесался в гущу телевизионщиков, расположившихся прямо перед сценой, и наводит свою огромную камеру. В мыслях полная сумятица — Финстер не смог расшифровать ни одной и беспокойно нахмурился, но его отвлек взволнованный шепот Ханнулы:
— Начинают!
На сцене возникла белокурая женщина в костюме серовато‑розового оттенка; в руке она держала наготове микрофон без шнура. Позади нее на маленьком деревянном столе стоял еще один микрофон. Наверху, из складок занавеса выступал внушительный видеоэкран — четыре метра на пять. По нему, пока публика рассаживалась, то и дело пробегали загадочные символы, а теперь он опустел, если не считать в правом нижнем углу электронного указателя времени — 09: 58. Никакой другой аппаратуры не было видно.
Сигнальные лампочки телекамер, выстроившихся перед сценой, замигали, точно волчьи глаза в отблесках костра. Техники бормотали в микрофоны последние инструкции коллегам, обслуживающим огромную установку спутниковой связи на площади перед зданием. Несколько видеокамер загудели до срока, а репортеры шептали вводный текст в диктофоны. Ровно в десять ноль‑ноль ведущая — научный сотрудник университета — откашлялась.
— Доброе утро, дамы и господа. Я Элоиза Уотсон, руководитель отдела общественных связей при медицинском факультете. Мы рады вас приветствовать на этой чрезвычайной демонстрации, организованной отделением парапсихологии. Сразу же по окончании показа вы сможете задать с места интересующие вас вопросы. Повторяю: все вопросы потом! А теперь, дабы не утомлять вас излишними вступлениями, позвольте представить вам человека, с которым вы наверняка жаждете познакомиться. Профессор Джеймс Сомерлед Макгрегор, заведующий кафедрой парапсихологии имени Кестлера!
Из‑за кулис появилась высокая, нескладная фигура. Светлый твидовый пиджак и такие же брюки висели мешком, правда, их непрезентабельный вид компенсировал жилет из ярко‑алой шотландки. Камеры бешено застрекотали и завращались, дабы выдать крупным планом вытянутое лицо с безумно горящими глазами, похожим на птичий клюв носом, тонкими губами и рыжими, как у клоуна, бакенбардами. Длинные нечесаные волосы также отливали медью. Костлявая рука сжала плоский высокочувствительный микрофон, точно эфес клеймора — обоюдоострого меча кельтов. После секундного молчания собравшиеся услышали хрипловатый голос с гортанным шотландским акцентом.
— Сегодня мы покажем вам то, что люди определенного склада совершали в течение сотен, а может быть, тысяч лет. Сам я выучился этому от бабушки, уроженки Гебридских островов, а потом передал свой навык некоторым коллегам. С двоими из них вы сегодня встретитесь. Демонстрируемое ими явление называют по‑разному: дальнее ясновидение, астральная проекция или даже блуждания души. Сравнительно недавно психологи дали ему новое название — внетелесные экскурсы, или сокращенно ВЭ. Во время показа я для удобства буду пользоваться именно этим термином, но журналисты могут называть его как хотят — только не колдовством.
Послышались смешки.
Яростные темные глаза полыхнули, и публика сразу стихла.
— Экстрасенсорика — не колдовство и не магия! Она так же реальна, как радио, телевидение или космические полеты… Однако я пригласил вас не для того, чтобы дискутировать о ее достоверности. Я хочу, чтобы вы увидели ее воочию. — Он встал вполоборота, указывая на видеоэкран. — С помощью сотрудников астрономического факультета мы наладили прямую связь с телестудиями в различных точках земного шара. Я при посредстве микрофона буду говорить с людьми, чьи лица вы увидите на экране, но они меня видеть не будут. От меня к ним станут поступать только аудиосигналы, как по телефону… Я думаю, можно начинать.
По знаку Макгрегора на сцене появился лысеющий бородатый человек лет сорока с лишним, махнул аудитории рукой и уселся за стол.
Макгрегор продолжал:
— Позвольте вам представить моего старого друга и коллегу, профессора Нигеля Вайнштейна. Мы работаем вместе в стенах Эдинбургского университета уже двадцать лет. Через несколько минут он объяснит вам свою задачу Но прежде… Калифорнию, пожалуйста.
Экран засветился, представив элегантно одетую женщину и пожилого мужчину, сидящих на диване перед низким стеклянным столиком. За их спиной на подоконнике стояли комнатные растения, а за окном просматривались залитые лунным светом воды, огромный висячий мост и огни большого города. Табло в углу экрана показывало: САН‑ФРАНЦИСКО, США, 02: 05.
— Доброе утро, профессор Макгрегор, — заговорила женщина. — Мы приветствуем представителей средств массовой информации, собравшихся в Эдинбурге! Я — Сильвия Альберт, ведущая дискуссионного клуба телевидения Сан‑Франциско. Мы перенеслись к вам благодаря спутниковой связи. Рядом со мной профессор Луциус Кемп из Стэндфордского университета, без сомнения, известный вам исследователь функций мозга и Нобелевский лауреат… Скажите, профессор, что побудило вас принять участие в данной демонстрации?
Кемп поглядел на свои сцепленные пальцы и несколько раз медленно кивнул.
— Многие мои друзья и коллеги занимаются парапсихологией уже не один десяток лет. Я с большим интересом слежу за их успехами, хотя моя собственная работа находится в несколько иной, более традиционной сфере. — Он посмотрел прямо в объектив и поднял указательный палец, как бы требуя внимания аудитории на другом краю света. — Однако парапсихология заслуживает не меньшего уважения, чем любая другая область психологической науки. В настоящее время я изучаю клетки головного мозга, иначе говоря, то, что можно увидеть, пощупать, измерить. Но мозг является особой разновидностью материи, вместившей в себя ум, который ученые не могут ни увидеть, ни пощупать, а измерить способны лишь весьма приблизительно. Природа ума и его возможности до сих пор таят для нас столько же загадок, сколько открытый космос. Не так давно большинство образованных людей — в том числе и ученых, считали парапсихологию бредом сумасшедшего. Сегодня дело обстоит иначе, но и поныне в научных кругах есть скептики, пытающиеся убедить нас в том, что парапсихологических явлений либо не существует вовсе, либо они не заслуживают изучения за отсутствием практической ценности. Я к таким скептикам не принадлежу…
Лицо Нобелевского лауреата заполнило весь экран: гладкая бронзовая кожа, высокие скулы, сузившиеся от волнения черные глаза, капли пота, струящиеся из‑под шапки белоснежных волос на широкий лоб. Вдруг он ослепительно улыбнулся.
— Парапсихологи из Стэндфорда позвали меня сюда, чтобы я помог им в проведении этого эксперимента. И вот мы здесь среди ночи вместе с мисс Альберт, всей ее командой и тремя сторонними наблюдателями, выбранными наугад.
Камера снова отъехала, и хозяйка дискуссионного клуба кратко объяснила, как будет проводиться эксперимент. Троих свидетелей попросили принести в студию карточки либо с изображением, либо с надписью. Содержание карточек известно только владельцам; они запечатаны в конверты, пронумерованные по порядку. Теперь наблюдатели ожидают в соседнем помещении, где нет телекамер и все мониторы отключены.
— Мисс Альберт, — обратился к ведущей Макгрегор, — верно ли, что в помещении не имеется никаких средств внешней связи? Ни телефонов, ни радиоаппаратуры?
— Никаких, — ответила та.
— Очень хорошо. Я бы хотел, чтобы собравшиеся здесь журналисты знали об этом. Продолжайте, Луциус. Поведайте нам о вашей собственно роли в эксперименте.
— Я дождусь вашей команды, — отозвался Кемп, — то есть момента, когда вы скажете мне, что ваш коллега, профессор Вайнштейн, готов к дальнему осмотру карточек, которые наблюдатели спрятали на своем теле. Затем я выйду в соседнее помещение, встану в дверях, попрошу достать конверты и подержать их, не распечатывая, в течение двух минут. Затем наши свидетели проследуют за мной сюда, к телекамерам, вместе с нераспечатанными конвертами. А там уж видно будет, не так ли? — Он снова сверкнул белозубой улыбкой.
— Да, — кивнул Джейми. — Благодарю вас, Луциус.
Публика в зале дружно выдохнула. Заскрипели кресла, поскольку многие подались вперед. Джейми о чем‑то пошептался с Нигелем. Агент КГБ повернулся к Финстеру и проговорил тоже шепотом:
— Боже, неужели это возможно? Представьте, какое будет потрясение!
— Повторите еще раз, — усмехнулся чикагский мафиози. — Только по‑фински.
Нигель взял в руки микрофон; Джейми отошел к левой кулисе.
— Боюсь, — лукаво улыбнулся Вайнштейн, — мне придется подтвердить ваши худшие подозрения… Я вхожу в транс!
Вздохи облегчения, смешки.
— Обычно, чтобы избежать отвлекающих моментов, мы проводим такого рода опыты в звуконепроницаемой камере. У нас есть специальное кресло, похожее на те, что стоят в парикмахерских, но оборудованное мониторами для регистрации жизнедеятельности мозга и всего организма в момент, когда ум наш парит в голубых эмпиреях… Но сегодня мы этого делать не будем, поскольку хотим, чтобы вы увидели экстрасенсорику в естественных условиях. И все же прошу вас по возможности не кашлять, не ронять карандаши, не скрипеть челюстями, если жуете жвачку, иначе я рассыплюсь в прах, подобно Дракуле на свету.
Взрыв смеха. Затем мертвая тишина.
Нигель закрыл глаза, дыхание его стало замедленным и углубленным. Американский профессор и ведущая на видеоэкране приняли выжидательную позу.
— Готов, — раздался бесстрастный голос Вайнштейна.
Джейми произнес в микрофон:
— Ваш выход, Луциус.
Камера в Калифорнии проводила Кемпа до выхода и переключилась на Сильвию Альберт. На электронном табло промелькнуло двадцать шесть секунд.
Нигель открыл глаза и объявил:
— Есть.
Джейми приблизился к краю сцены.
— Будьте любезны, кто‑нибудь дайте мне лист бумаги и чем писать.
Служащий компании Би‑би‑си проворно достал лист желтой бумаги и карандаш. Джейми кивком поблагодарил и передал письменные принадлежности Hигелю, который несколько минут энергично царапал на листе, потом вручил его Джейми, а тот вернул его человеку из Би‑би‑си.
— Вот, прочтите и держите при себе.
За девять тысяч километров от Эдинбурга профессор Кемп вернулся в телестудию, ведя с собой двух женщин и мужчину. Вновь прибывшие уселись за столик и выложили на него запечатанные конверты.
— Знакомьтесь, наши наблюдатели, — произнесла Сильвия Альберт. — Лола Маккэферти Лопес, помощник окружного прокурора Сан‑Франциско, Морин Седжвик, редактор «Сан‑Франциско кроникл», и Рэбби Мильтон Грин, научный сотрудник Калифорнийского университета в Беркли… Итак, профессор Макгрегор, каковы ваши результаты?
Джейми сделал знак служащему Би‑би‑си.
— Будьте любезны, сэр, прочтите, что написал доктор Вайнштейн. — Он развернул к нему микрофон.
— Первая карточка, — послышался отчетливый голос. — «Из игры в монополию: ОТПРАВЛЯЙСЯ ПРЯМИКОМ В ТЮРЬМУ, ДВЕСТИ ДОЛЛАРОВ ТЕБЕ НЕ СВЕТЯТ».
Аудитория ахнула, когда помощник прокурора вскрыла конверт и предъявила карточку, тут же показанную крупным планом.
— Вторая карточка, — продолжал читать служащий. — Написанная от руки цитата из Шекспира: «Быть или не быть — вот в чем вопрос».
Когда оператор в Калифорнии представил второе подтверждение, возбуждение аудитории перешло в многоголосый рев. Джейми поднял руки.
— Тихо, прошу вас! Остается еще послание Рэбби Грина.
Человек из Би‑би‑си прочел:
— Почтовая открытка с изображением планеты Земля, снятой из космоса с надписью от руки на обороте: «Да будет свет».
Вместо света воцарился настоящий бедлам.
Репортер «Хельсинген саномат» закрыл лицо руками и простонал:
— Твою мать!
— Так точно, товарищ, — поддержал его Финстер, — положение пиковое.
Когда гвалт немного утих, Джейми в двух словах выразил благодарность калифорнийским участникам, и экран потух. Почти сразу возникли новая телестудия и логотип в углу: «ТВ‑3, Окленд». В студии двое: пожилой лысеющий толстяк и блондинка с улыбкой Моны Лизы на устах. Время — 20: 18.
— Добрый вечер, профессор Макгрегор! На связи Рон Уиггинс и ваша выпускница мисс Алана Шонавон, прилетевшая сегодня из Лондона рейсом новозеландской авиакомпании… Если можно, Алана, расскажите немного о себе.
— Я пишу диссертацию на отделении парапсихологии, мой научный руководитель — профессор Джеймс Макгрегор. Всего нас в группе тридцать два человека, но степень развития ВЭ у всех разная. Я прилетела в Новую Зеландию, чтобы отсюда прочитать послание одного из присутствующих на эдинбургской демонстрации.
Рон Уиггинс понимающе кивнул.
— Что ж, давайте попробуем!.. Здесь за процедурой будут наблюдать Билл Драммонд из «Окленд стар», Мелани Те Виата и «Нью‑Зиланд геральд» и Лес Сеймур из «Веллинтон ивнинг пост».
Камера повернулась к троим репортерам, молча сидевшим на противоположном краю стола. Уиггинс продолжал:
— Насколько я понял, Алана оставит свое тело в Земле Киви, а душа ее перекроет расстояние в восемнадцать тысяч километров и переместится в Шотландию…
— Извините, — низким загадочным голосом возразила девушка. (Оператор дал крупным планом изумрудные магнетические глаза.) — Дело обстоит не совсем так. Субъективно я чувствую, что нахожусь в полете, но в действительности ничего похожего. Точно так же мы путешествуем во сне. Современная метапсихология утверждает, что внетелесные экскурсы — такое же явление экстрасенсорики, как, например, ясновидение. Ничего мистического здесь нет, и, разумеется, душа моя вовсе не покидает тело.
— Хм, — нахмурился Уиггинс. — Ладно, пусть так… Хочу заверить наших наблюдателей и зрителей, что никакой электронной аппаратуры, следящей за ходом событий на пресс‑конференции в Эдинбурге, мы не имеем. Более того — мы не транслируем эту передачу по национальному телевидению. Наш кодированный импульс направляется по спутниковой связи только в Шотландию. А здесь, в студии, ведется запись для последующего показа, однако прежде она будет смонтирована с материалами, которые мы получим от наших специальных корреспондентов в Эдинбурге… Ну что, начнем, Алана?
— Я готова.
Джейми снова обратился к уже знакомому техническому сотруднику Би‑би‑си.
— Прошу вас, сэр, выберите человека из вашего ближайшего окружения, пусть он напишет пробное послание для Аланы.
— Кого бы взять? Ну, вот, пожалуй, господин из Швейцарии с видеокамерой.
Последовала небольшая заминка: швейцарец явно не хотел участвовать в эксперименте и заметно смешался, когда на него нацелились телеобъективы всех стран.
У Фабиана Финстера похолодела спина от недоброго предчувствия, уже испытанного прежде. Он прошептал на ухо агенту КГБ:
— Вы не знаете этого парня? На плашке написано: Отто Маурер из «Нойе Цюрихер цайтунг», но мне что‑то не верится.
— А кем он еще может быть? — удивился Ханнула. — Мы же все прошли компьютерную проверку, иначе бы нас не пропустили.
— Да иди ты в жопу! — огрызнулся Финстер.
Русский вытаращил на него глаза.
Тем временем швейцарца все же уломали, и он написал на листке несколько строк.
— Благодарю вас, герр Маурер. А теперь положите листок на пол чистой стороной кверху. Никто из стоящих рядом не видел, что вы написали?.. Хорошо. Постарайтесь не думать о содержании вашего послания. ВЭ в корне отличается от телепатии. В данном случае совершенно неважно, какое положение занимает объект и какие материальные преграды лежат между ним и реципиентом. Мы хотим показать вам, что при посредстве внетелесных экскурсов тренированный ум способен увидеть происходящее в какой угодно части света.
По залу прокатилась волна недоверчивых возгласов. Кто‑то выкрикнул с места:
— Но ведь это означает…
Джеймс предостерегающе поднял руку.
— Прошу вас! Мы же договорились: вначале демонстрация, потом вопросы.
— Я прочла, — донесся усиленный динамиками голос Аланы Шонавон. Ее лицо занимало весь экран, блестящие зеленые глаза сделались еще больше. — Это стихи, написанные по‑немецки:
Die Gedanken sind frei,
Wer kann sic erraten?
Sic fliegen vorbei
Wie nachtliche Schatten.
Kein Mensch kann sic wissen,
Kein Jager erschieben.
Es bliebet dabei: die Gedanken sind frei.
Даю подстрочный перевод: «Мысли свободны, кто их разгадает? Они пролетают мимо, как ночные тени. Никому их не дано узнать, ни один охотник их не отстрелит. Так тому и быть: мысли… « Джеймс, берегись! В его камере оружие!
Швейцарца тут же с грохотом опрокинули на пол; он тщетно пытался вырваться, но его крепко держали два здоровенных канадца из Си‑би‑си. Смертоносная видеокамера вывалилась у него из рук, и на нее в суматохе наступил звукооператор японской телерадиокомпании «Фудзи». Мгновенно из небытия материализовались полицейские в штатском; фотографы исполняли вокруг них балетные антраша, снимая сцену задержания.
Когда Маурера в наручниках выволакивали из зала, он вопил во всю глотку:
— Дураки! Crйtins! note 65 Er hat sic allйs beschieben! note 66 Неужели вы не понимаете, что здесь творится? Um Gottes willen note 67… Ящик Пандоры… крах.. хаос… анархия… Weltgetrumme note 68.
Наконец восстановилась тишина. Новая Зеландия исчезла с экрана. Послышался щелчок видеоаппаратуры, а следом сухое сообщение:
ТЕЛЕФОННОЕ ПОСЛАНИЕ ИЗ‑ЗА РУБЕЖА
ТОЛЬКО АУДИОСИГНАЛ
— Джейми! Джейми! Я не могла дождаться! — Женский голос с сильным акцентом пробивался сквозь звуковые помехи. — Я видела все… но потом от волнения ослепла! Ты в порядке?
В зале опять поднялась суматоха; зрители не сводили глаз со сцены. Джейми Макгрегор дернул себя за бакенбарды и спокойно проговорил в микрофон:
— Пока да. Но я думаю, это маленькое происшествие — только начало.
— Ты прав… Можешь дать мне слово? Учти, нас могут прервать в любую минуту.
— Сейчас, — ответил Джейми. — Пусть наши связисты покажут, откуда звонок.
Громкоговорители проверещали короткую электронную арию, и видеоэкран выдал сообщение:
НОМЕР: 68‑23‑79 АЛМА‑АТА, СССР
ЧЕРЕЗ СКС‑8 + ЕСР‑02 ВЕЛИКОБРИТ. 4‑3
Женский голос послышался вновь:
— Я — Тамара Петровна Сахвадзе, член Академии наук Казахской ССР, заместитель директора Института биоэнергетических исследований при Казахском государственном университете.
— Нет, не может быть! — страдальчески выдохнул лже‑Ханнула.
Публика в лекционном зале, казалось, была не меньше потрясена известием; все повскакали с мест, выкрикивая вопросы.
— Тихо‑о! — рявкнул Джейми. Потом мягко добавил в микрофон: — Объясните, Тамара Петровна, что заставило вас принять участие в нашей демонстрации.
— Я люблю свою страну и свой народ. Как всякий ученый, я стремлюсь к открытию истины. Но главное — у меня трое детей, чьи умы еще только развиваются. В данной области я работаю с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, с десяти лет. Основные свои исследования я проводила вместе с моим покойным мужем, доктором Юрием Гаврысом. Подобно профессору Макгрегору, я изучаю феномен внетелесных экскурсов, а также ясновидение и некоторые другие метафункции. Мы поддерживаем постоянный контакт с Джейми и… со многими учеными в разных частях света. Когда Джейми сообщил мне, что собирается продемонстрировать ВЭ, я согласилась с его решением. Работа, которой мы занимаемся в Алма‑Ате, находится под грифом секретности, и, строго говоря, мой телефонный звонок является нарушением советских законов. Но я пошла на него — с полного одобрения моих коллег по институту — в интересах всего человечества.
Я очень надеюсь, что люди, в особенности американцы и мои сограждане, постараются меня понять. Это новое открытие пойдет на пользу всему миру. Перед вами распахнется волшебная дверь к истине и свету, и не будет больше государственных тайн. Не будет секретных испытаний всякого рода оружия и опасности первого удара. Советским людям не надо опасаться нападения Соединенных Штатов, а им нечего бояться нас. Конечно, разногласия останутся, но мы сможем их разрешить без риска случайного или намеренного развязывания ядерной войны. Дети снова станут смотреть в будущее с надеждой. И мои… и дети Джейми… и ваши.
После секундной паузы по залу словно бы пронесся порыв ветра, заряженного эмоциональной энергией. Но прежде чем он успел набрать силу, Джейми выкрикнул:
— Стойте! Дайте ей закончить!
Тамара продолжала:
— Вместе с вами я была свидетельницей отчаяния того человека. Я видела его страх и ярость, когда он осознал, какие перемены наступят в мире с введением в обиход высших умственных сил. Он говорил о ящике Пандоры, и, возможно, его предостережение в чем‑то оправданно. Die Gedanken sind frei — мысли свободны, но рука об руку со свободой идет ответственность. Впереди огромные трудности, их придется преодолеть, если мы не хотим заменить одну опасность другой. Но дверь уже распахнулась, и никакими силами ее не захлопнуть! Вся планета выйдет на новый виток умственного развития. Неведомое всегда пугает, но если мы будем действовать сообща, то сможем освободиться от наших страхов. Дорогой Джейми, ученые всего мира, исследующие человеческий ум, журналисты, я приглашаю вас в Алма‑Ату на первый конгресс метапсихологов. Приезжайте на будущий год, в сентябре, когда наш прекрасный город наполнится ароматом спелых яблок. Давайте вместе сделаем первый шаг навстречу миру во всем мире.
— Дорогая Тамара, спасибо тебе, — откликнулся Джейми Макгрегор. — Мы обязательно приедем.
Он наклонил голову и стал терпеливо ждать, когда утихнет буря в аудитории, чтобы начать отвечать на вопросы.
Пресс‑конференция закончилась. Два иностранных журналиста с приколотыми к дождевикам значками уселись в баре «Францисканец Бобби», быстро уговорили бутылку «Макаллена» и заказали вторую. Новости разнеслись по городу, как пожар, тесное помещение гудело от песен и тостов — это студенческая братия отмечала приход новой эры общей стихийной пирушкой, грозившей перелиться в митинг.
— А я и не знал, что в «Пробираясь до калитки» есть такие слова. — Хорек Финстер был слегка шокирован.
— Ха! — отозвался кагэбэшник. — Ты бы послушал нецензурированный вариант «Честной бедности», или «Сватовства Дункана Грея», или «Растет камыш… «! Да, народный поэт Шотландии Роберт Берне писал очень земные песни. Самый настоящий был пролетарий. — Сергей поставил стакан на столик и пропел хрипловатым баском:
Коль в камышах девчонка ждет —
Тебе секрет открою, —
Бери с собой коловорот.
К вдове ступай с киркою!
Собравшиеся приветствовали солиста одобрительными воплями. Парень с аккордеоном подскочил было к нему и стал тянуть в центр, но русский отчаянно затряс головой.
— Нет‑нет, не могу я петь! Не могу! — Его покрасневшие глаза расширились от страха.
Его оставили в покое, и никто не обиделся: хмельное уныние в эдинбургском пабе никого не удивляет. Музыкальный зазывала обратил взоры в другую сторону, а Финстер подлил собеседнику в стакан.
— Пей, Сережа! Мне ль не понять, что сейчас творится у тебя на душе! Мой босс теперь молнии мечет, и твой, думаю, тоже.
Российский агент залпом опрокинул стакан и налил еще.
— Чушь порешь! Меня зовут Сами, а не Сережа.
Финстер пожал плечами. Потом вдруг протянул руку через стол, схватил Сергея за кисть, придвинулся вплотную. На лице такое понимание, такая сердечность… Из‑за прогала меж передними зубами он становится похож на хорька из детских мультиков. А чем может быть опасен хорек?
— Давай начистоту, Сергей. Неужели вашей дамочке из Алма‑Аты удастся сколотить конгресс парапсихологов при открытых дверях? Или она сама своим звонком приобрела себе и команде бесплатные билеты в ГУЛАГ?
Забавно, что Хорек задает такие вопросы. Или даже репортер из Сиэтла… Кто же он, этот маленький смешной человечек? И почему от него нельзя отмахнуться? Откуда такая необходимость отвечать ему?
— Проклятая грузинка умна как сто чертей… Правильно все рассчитала… Наши страны до сих пор официально поддерживают разрядку… и мы не можем терять лицо на мировой арене… В будущем году семьдесят пятая годовщина революции!.. Сахвадзе всем доложила, что она и ее коллеги занимаются разработкой Умственных Войн… так же, как и ваши ученые… Ну, Хорек, и как тебе нравится подобная шутка над нашими правительствами?.. Теперь мы просто обязаны оправдать ожидания всего мира, нравится нам это или нет… Die Gedanken sind frei und wir stehen bis zum Hals in der Scheibe… note 69
Хорек не сразу поверил.,
— И твое руководство позволит ей выйти сухой из воды?
Пьяный агент госбезопасности захохотал и звучно высморкался. Финстеру уже не надо было его принуждать.
— Да она уже вышла. В аудитории было около сорока телекамер, нацеленных на Макгрегора и его видеоэкран. Слова Сахвадзе прозвучали на весь мир, включая Советский Союз. Мы не сможем сказать, что это была мистификация: компьютеры «Бритиш телеком» легко установят источник и по свободной спутниковой связи раструбят об этой проверочке… О да, милая Тамара Петровна выкрутила яйца как советскому, так и американскому правительству, и теперь она возьмет разбег. Шотландский профессор положил конец «холодной войне», и нам с тобой, Хорек, остается только умыть руки. Я знаю, ты не из ЦРУ, но все равно тебе крышка. Душепроходцы и ясновидцы расщелкают все наши государственные тайны, как орешки. Потому придется нам стать друзьями… точь‑в‑точь как напророчил великий пролетарский поэт Шотландии. Помнишь, что он нам обещал?
При всем при том,
При всем при том
Могу вам предсказать я,
Что будет день,
Когда кругом
Все люди станут братья!note 70
— И впрямь пророк, — улыбаясь, подтвердил Финстер. — Стало быть, Сережа, один за всех и все за одного?.. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не разделаемся с нашими общими врагами.

19

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Когда в семь утра закончилась прямая трансляция из Эдинбурга, я был близок к предсмертной прострации. Однако, сидя в кресле перед пустым экраном, все же умудрился опрокинуть полный стакан «Канадиан‑клаб». В мозгу до бесконечности прокручивалась одна и та же сцена: обезумевший швейцарец кликушествует, вырываясь из рук шотландских полицейских.
Ящик Пандоры! Не иначе! Он широко распахнулся перед изумленными взорами всего мира, а внутри — мы.
Надо связаться с Дени. Выяснить, какие у него планы. Сначала домашний телефон был занят, потом наконец мне отозвался автоответчик. Я позвонил в лабораторию и попал на Гленна Даламбера, который всю ночь писал шотландскую демонстрацию на видеокассету.
— Мне вечно достается самая грязная работа. Пока все остальные сидели на диване и глядели шоу, я тут мордовался. Сегодня устроим повторный просмотр для медицинского факультета с комментарием вашего покорного слуги и показательными выступлениями доморощенных талантов Колетты и Такера. В отсутствие Дени я остаюсь за главного. Вам оставить входной билет?
— А где Дени? — спросил я.
— Поехал в Уэст‑Лебанон. Они прислали туда вертолет ВВС, чтоб доставить его в «Берлингтон интернэшнл», а там для него специально придержат вашингтонский рейс.
— Он и?! — вскричал я. — Ты хочешь сказать, что эти ублюдки все‑таки захомутали его в программу Умственных Войн?
Помощник Дени хмыкнул в трубку:
— Еще чего! Теперь они ведут себя тише воды, ниже травы. После трансляции ему позвонил сам президент. Он, оказывается, читал его книгу, и она произвела на него большое впечатление. Заявил, что, кроме Дени, ему никто не сможет разъяснить некоторые моменты макгрегоровского парада.
— О‑о, черт! — взвыл я. — Дени Ремилард — Киссинджер метапсихической реальной политики! Будет набирать американских оперантов для претворения в жизнь благородной программы Макгрегора. И разумеется, ему придется себя обнаружить… Или нет?
Голос Гленна звучал озадаченно.
— Роже, что стряслось?
— Все!
— Вот что, приходите на заседание — поговорим. А еще лучше, давайте позавтракаем вместе: вы, я и Колетта…
— Нет, спасибо. Желаю вам приятно провести время. Со мной все о'кей. — Я повесил трубку, потом, подумав, снял ее с рычага.
Дени. Он один способен меня успокоить. Что делать, позвонить в аэропорт? Нет, бессмысленно. Оттуда он все равно не сможет разговаривать…
Тогда вызвать его по прямой телепатической связи — ум — в ум.
В пижаме и старом махровом халате я дотащился до окна спальни и выглянул наружу, одновременно пытаясь прочистить мозги. Не так‑то просто привлечь внимание Дени гласом вопиющего в пустыне. Мой ум одурманен алкоголем, а племянник наверняка сейчас озабочен играми Макгрегора и предстоящей встречей в Белом доме. Тем более — между мной и местным аэропортом Уэст‑Лебанон, что в четырех милях к югу от Хановера, пролегает преграда в виде высокого холма. Чтобы направить призыв в обход и отвлечь Дени от напряженных раздумий, нужна немалая сила. Но если это удастся, ему не составит труда настроиться на мой убогий луч.
Но как сконцентрировать первоначальное усилие?
Идея медленно копошилась в мозгу. Одно из освоенных йоговских упражнений позволяет по спирали концентрировать энергию тела и центростремительной силой воздействовать на сердце, которое многие авторитеты в психологии считают жизненным центром человеческого существа. Так называемая внутриспиральная чакра призвана влить ощущение силы и душевного покоя в мою объятую тревогой душу. Да, это я смогу. Обратная же форма упражнения — внешняя спираль, но к ней я еще не прибегал, и, говорят, она опасна для новичков, поскольку выпущенную энергию очень трудно удержать под контролем. А мне ко всем мытарствам кошмарного года не хватало только свихнуться… Да и давно уж я не упражнялся в медитации. Однако это единственная возможность пробиться к Дени.
Не отходя от окна, я принял соответствующую позу, которую окрестил «Леонардо Икс»; закрыл глаза, отгородился от внешних раздражителей, сосредоточился на области сердца. Чтоб вы знали, сердце — не только насос для перекачивания крови, оно еще и железа, чьи секреты управляют нашим телом. Я попытался взглянуть на него как на центр моего существа, на вместилище жизненной силы и любви. Как только почувствовал прилив тепла к диафрагме, собрал его в комок и начал медленно выводить на тугой, чуть приплюснутый виток. Сгусток тепла двинулся влево и вниз, к солнечному сплетению. Набирая силу и скорость, плавно описал разветвленную трахею, зобную железу, нырнул под селезенку, осветил надпочечники, пошел назад к щитовидке и впервые покинул тело, по мере того как спираль расширялась. Таким образом, в основании позвоночника, где по традиции йогов находится наиболее жизненная чакра, скопился огромный энергетический потенциал. Я пропустил его мимо закрытых глаз, через локоть моей вытянутой левой руки левому и правому колену, затем через правый локоть. Прежде чем он вылетел из макушки, я снабдил его отпечатком умственного почерка и верой отцов. Наконец от меня отлетел cri de coeur vйritable note 71.
ДЕНИ! 
Я почувствовал пламя в каждом нервном центре — наполовину оргазм, наполовину высоковольтный разряд, — передернулся всем телом и тяжело брякнулся на пол.
(Образы: ошарашенное лицо Дени в цвете и в трех измерениях, открытый люк военного вертолета, лопасти пропеллера, бешено разгоняющие утренний туман, светящиеся фары желтой «тойоты» внизу.)
???БожемилостивыйдядяРоги??? Что случилось? 
… Прости… я хотел привлечь твое внимание… 
Внимание?! Какого черта, ты чуть с ног меня не сшиб! Полагаю, Гленн сообщил тебе о вызове в Белый дом… Но… КАК ТЕБЕ УДАЛОСЬ? 
(Смущение. Образ.) Внешняя спираль чакры «Леонардо Икс» с циклотронными завитушками… Сработало даже лучше, чем я ожидал. 
Идиотчертов! Ты что, не знаешь, как это опасно? 
Знаю. 
(Острая тревога.) Ну вот что, bon sang d'imbйcile note 72, ты эти шутки брось, пока мы их не проработаем вместе, я тебе серьезно говорю! 
Ладно, хорошо, но мне надо было до тебя добраться, понимаешь?..  (Образ.)
(Тревога.) Испугался эдинбургской демонстрации? Объясни почему. 
(Цепочка связанных образов.)
Дядя Роги… я не могу тебя как следует успокоить на расстоянии. Но ты должен мне верить: все будет в порядке.  (Вертолетчик зовет Дени внутрь, он кивает, поднимается по трапу, люк захлопывается, ремни пристегнуты, машина поднимается в воздух.)
Дени… а что нужно от тебя президенту? 
Мог бы и сам догадаться: мой анализ, оценка шотландской телетрансляции. Практическое разрешение вопроса о гонке вооружений. Сколько потенциальных оперантов ВЭ США/СССР/ШОТЛАНДИЯ/Мир. Как скоро можно их подключить. Каковы шансы у русских нас обставить. Далеко ли видит их Психоглаз. 
Психоглаз? 
Ну да, так они на жаргоне называют наши способности. К счастью, я могу заверить, что русской программой ВЭ руководит Тамара (воздушный поцелуй). Она обвела Политбюро вокруг пальца: якобы ее проект еще в стадии созревания. Все русские операнты миролюбивы, их команда очищена от ГРУ/КГБ/оппортунистов/марксистов‑догматиков. Тамара подберет группу беспристрастных наблюдателей. Войны не будет. 
Я не о том. Твой дядюшка неисправимый эгоист. 
А о чем? 
(Образ: человек, размахивая камерой, исчезает за скопищем тел, его уводят в наручниках.) Ящик Пандоры, хаос, крах, анархия и хуже всего НАШЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ, НАШЕ, ДЕНИ! 
Да, время трудное. Экономические встряски, переговоры в верхах, множество психологических катаклизмов… 
Ты опять меня не понял! Мы станем пешками, марионетками, нас возненавидят, принудители вырвутся в первые ряды… 
Ничего подобного. Думаешь, мы этого не предвидели? У нас есть долгосрочная программа, которую придется пробивать, но мы сохраним и свободу, и достоинство. Президент хочет организовать метамозговой трест. Связи с мировой общественностью. Использование всех метафункций на благо страны и человечества. Угадай, кого прочат в председатели? 
Угораздило тебя написать эту чертову книгу! 
Расслабься, я по натуре исследователь, а не администратор. Я откажусь с выражением глубочайшей признательности. Пускай кто‑нибудь из Стэндфорда сидит на горячих мета‑угольях. 
Ага, можно подумать, ты сможешь заткнуть уши, когда канарейка запоет на девятистах мегагерц? 
(Смех.) Ты до сих пор не сообразил, почему на супере «Метапсихологии» нет фотографии автора? Президенту довольно будет взглянуть на мою физиономию  (образ). Ты бы доверил дипломатию третьего тысячелетия такому юному прощелыге?.. Я, пожалуй, предложу свою кандидатуру в качестве нештатного консультанта… метавундеркинда. 
Дени… ты скажешь ему о своей оперантности? 
Да, прости, дядя Роги… мне жаль тебя. Но рано или поздно это должно было случиться. 
(Отчаяние.) Да, но не теперь. Много позже. 
Верно… Я спорил с Джеймсом Макгрегором, умолял его не высовываться, пока не наберется побольше оперантов и пока нам не станет доступно обучение нормальных. Но Макгрегор говорил о глобальной войне и… и приводил другие доводы. Племя людей, по его словам, либо выживет, либо погибнет все целиком. Нет Homo sapiens и Homo superior, есть только Homo terrestris — землянин . 
(Смирение. Горечь.) И все же идти на такой риск… Господи Боже мой, ведь никто всерьез не верит, что русские способны развязать Третью мировую войну… 
Да вовсе не из‑за этого… Я же говорю, есть еще кое‑что. В апреле Джейми пытались убить. Он испугался за всю свою группу и решил выйти из подполья — чем скорее, тем лучше. На него напал не агент КГБ/ГРУ/ЦРУ/другой разведки, а мощный оперант. 
Господи Иисусе! 
Он затащил Джейми в темный двор, одурманил мозги и наставил на него какую‑то трубочку, но тут подоспел верзила во фланелевом пальто и спугнул его, причем заметь: на верзилу принуждение не подействовало. Наутро Джейми обшарил весь двор и нашел шприц со смертельным ядом, а больше никаких следов. Все это чертовски неприятно. 
Оперантные злодеи в Шотландии? Стало быть, Нью‑Гемпшир утратил на них монополию?  (Промелькнувший в уме знакомый образ.)
Джейми говорит, что принуждение было сильнейшее, с некоторыми аспектами творчества — как раз такую модель мы сейчас изучаем… 
Потусторонняя сила? Привидения?.. Хотя ты по молодости едва ли веришь в подобные бредни. 
Думаю, убийца все же не был единственным человеком‑невидимкой, иначе прохожий не смог бы спасти Джейми. Affaire peculiar note 73. В государственных структурах оперантов нет  (мы бы знали)… тогда кто? 
Маньяк. Метапсих вроде Странного Джона. 
Джейми убежден, что он в своем уме. 
Ты и об этом расскажешь президенту? 
По крайней мере намекну. Ему это покажется пустяком в сравнении с перспективой ядерного сдерживания. 
А Макгрегор уверен, что опасность миновала? 
Во всяком случае, сведена к минимуму. Ведь не только у правительственных кругов были основания разделаться с Джейми. Возьми хотя бы агента швейцарских банков. Быть может, убийцу‑операнта тоже они наняли. 
Так ты скажи президенту, что нам нужны телохранители, а то они стоят недешево. 
Вздор. 
Pauvre innocent note 74. Ладно, лети, выполняй свою великую миссию, а мы будем молиться за торжество добра и справедливости… Кстати, другие светила науки тоже приглашены к президенту? 
Он сказал, что нет. Возможно, их позовут чуть позже. 
Хм! Значит, тебе одному такая честь? Ну, теперь волей‑неволей станешь знаменитостью. Уж об этом президент позаботится. 
Все дело в книге. Болтуны приходят и уходят, а кто книгу написал, тот АВТОРитет. 
(Смех. Облегчение.)
… Дядя Роги, мы подлетаем к «Бэрлингтон интернэшнл». Умоляю, возьми себя в руки. Как только вернусь, попробую тебе помочь, и прекрати упираться, старый осел! (Да, да, знаю, мне ли не знать, tu es mon pиre note 75.) Ремиларды, в Штатах и Канаде все окажутся в твоем положении, едва я выйду из метаклозета. Большинство из инстинкта самосохранения объявят во всеуслышание, что у них нет ни единой метафункции. Ты, конечно, можешь последовать их примеру. Но было бы лучше, если бы ты не таился. Лучше для всех, и для тебя в том числе. Мы должны стремиться приблизить день, когда оперантность станет таким же обыденным явлением, как музыкальный/художественный/научный талант. Когда нормальные люди перестанут шарахаться от нее. Черт возьми, мы же не менее нормальны, чем все остальные, правда? 
Pour sur note 76. (?) 
Со временем неоперанты поймут, что им нечего нас бояться. 
Но пока не поняли. 
Ох, дядя Роги! 
… А у нас еще больше причин их бояться. Мы в меньшинстве. 
(Отчаяние.) Вот ты отказываешься заглянуть ко мне в лабораторию и потому не знаешь, что мы ищем… ищем мирные, неагрессивные способы… нейтрализовать… противников. Пойми, нельзя в наше время быть индивидуалистом, нельзя сражаться в одиночку, даже неоперанты сознают, что единственный путь — солидарность, что одинокий ум обречен, что для любви, для исцеления души необходимы, как минимум, двое. Прошу тебя, умоляю, отец, не отворачивайся от нас… 
Вернешься — обсудим. Как ты сказал, это пустяк в сравнении с ядерным сдерживанием. Тебе сейчас нельзя отвлекаться. 
Идем на посадку… Дядя Роги, обещай, что присоединишься к нам.  (Уловка.) Честное слово, ты снимешь груз у меня с души и ума. 
Подумаю. Bon voyage et bonne chance, mon fils note 77. 
Я стоял и глядел в окно. Туман рассеивался, фонари погасли. Я проголодался и почти пришел в себя, но мое намерение одолеть внутренних демонов в одиночной схватке осталось непоколебимым. Надо, конечно, выяснить, какие приемы самообороны есть на вооружении у Дени и у его сотрудников, но впустить их в тайники моего ума — извините! У канюков не принято, чтобы отец показывался сыну в голом виде.
Я видел машины, снующие по улице, студентов, что торопятся на утренние лекции, и в голову вдруг пришла далеко не одухотворенная мысль. Если президент осыплет моего племянника почестями, наверняка на «Метапсихологию» будет повышенный спрос. Надо обойти на повороте большой книжный магазин, расположенный ближе к колледжу, и немедленно сделать заказ в Бостоне. Дени терпеть не может давать автографы, но теперь‑то он не посмеет мне отказать…
Я было хотел отойти от окна, но ненароком бросил взгляд на само стекло и сквозь зубы выругался. Какой‑то пацан, видно, стрелял из рогатки по белкам и пробил в стекле маленькую дырочку. Однако что странно — слишком уж она ровная, и трещин нет. Диаметром не больше четверти дюйма, края не острые, а точно шлифованные. Крошечное отверстие аккурат на уровне моей макушки. Я пошел в кухню за сантиметровой лентой.
Точно, шесть футов и два дюйма от пола — как раз мой рост без ботинок. Я почувствовал тепло где‑то под ребрами и рассеянно ощупал голову.
Да нет, не может быть. Хотя почему, собственно?..
Без сомнения, Дени захочет меня испытать. Соглашаться? Может, и соглашусь при условии, что он оставит в покое скрытые глубины моего ума. Я ухмыльнулся при мысли о том, какой переполох поднимется в научных кругах. В парапсихологической литературе о таких «умственных залпах» пока еще не читал, даже в каталоге метафункций племянник ни словом о них не упомянул. Значит, мой выстрел — научное открытие, влекущее за собой непредсказуемые последствия…
Что, съел, Дени? Почивай себе с миром, mon frйrot note 78, и не высовывайся!
Половина девятого, склад в Бостоне наверняка уже открыт. Позвонив туда, я заказал в три раза больше книг, чем собирался. Насчет автографов Дени, конечно, поворчит, но не откажет.
Теперь можно в этом не сомневаться.

20

Алма‑Ата, Казахская ССР, Земля
24 октября 1991 
Другой бы на месте Генерального секретаря потребовал немедленно доставить ее в Московскую Звездную палату note 79. Но он, следуя своим популистским устремлениям и врожденной хитрости, отправился к ней сам. К этим неформалам нужен особый подход, потому он выгнал своих суетливых помощников, уселся у стола в небольшом кабинете Института биоэнергетики и завел разговор о погоде.
Тамара не спеша налила ему чаю. И вместо того, чтоб сесть за стол, подвинула кресло поближе к нему. Из окна открывался великолепный вид на заснеженные отроги Тянь‑Шаня. День стоял погожий, но на завтра метеосводка обещала метель. Так что лучше отклонить приглашение казахских товарищей и нынче же вечером улететь в Москву.
— Я непременно доложу о нашей беседе на Политбюро, — заключил он. — Какой вкусный чай!
Полноватая темноглазая женщина, чьи роскошные рыжие волосы были скручены в строгий пучок на затылке, подкупающе улыбнулась.
— Я подготовила отчет о нашей работе по внетелесным экскурсам. — Она кивнула на большой запечатанный конверт. — Здесь также рекомендации о скорейшем создании корпуса независимых наблюдателей. Я почла бы за честь участвовать в его организации.
Он взглянул на нее поверх пиалы.
— Ну разумеется. Без вас мы не справимся…
Тамара пожала плечами.
— Я знаю возможности своих сотрудников. ВЭ — скорее искусство, чем наука. Понимаете, оперантам нужны соответствующие условия для работы, иначе ничего не получится. За всех я ручаюсь: они честные советские люди, всецело преданные делу мира.
Генеральный секретарь вздохнул.
— Трудновато будет.
— Нам двадцать пять лет было трудновато.
Он допил чай и взял со стола конверт. Вскрыв его, полистал бумаги. После недолгого молчания заметил:
— А вы, товарищ Сахвадзе, вроде бы и не удивились моему приезду.
— Не скрою, нам было любопытно увидеть отклик Политбюро на эдинбургскую демонстрацию. Мы надеялись, что вы не станете впадать в панику, но хотели удостовериться.
— Вы хотите сказать, что шпионили за нами?
— Да. И за американским президентом, и за руководителями Китайской Народной республики, и за папой.
— За папой? — опешил Генеральный секретарь. — И что же папа?
— Он плакал.
— Точь‑в‑точь как товарищ Данков из КГБ, — пробормотал он. — Вам наверняка будет небезынтересно узнать… впрочем, возможно, и это для вас уже не новость… что бдительных товарищей с площади Дзержинского задело за живое ваше личное участие в демонстрации. Данков потребовал немедленно ликвидировать «ведьму и весь ее шабаш». Судя по всему, ваши спонсоры из КГБ оскорблены в лучших чувствах.
— Для нас это был вопрос выживания.
— Ну, Данкова мы кое‑как образумили. А вот с Советом обороны будет потруднее. Маршал Камышинский высказался за нанесение превентивного ядерного удара. Не исключено, что нам понадобится компетентная группа ваших сотрудников, чтобы выяснить умонастроения на Западе.
— У нас шестьдесят восемь оперантов ВЭ, большинство из которых способны совершать внетелесные экскурсы по всему земному шару. Силы Запада вместе взятые составляют восемьдесят человек — более тридцати в Великобритании, сорок с лишним в Штатах и несколько реципиентов в нейтральных странах. Со временем их число будет расти, как и наше.
День был на исходе; в кабинете становилось прохладно, однако лысеющий череп Генерального секретаря блестел от пота.
— Милитаристы безнадежно проигрывают по очкам. Политбюро полностью отдает себе отчет в том, что первый удар невозможен, равно как и гонения на парапсихологов. Народ требует… да‑да, требует, чтобы ваша программа была претворена в жизнь.
— В Алма‑Ате люди празднуют, — сказала Тамара.
— В Москве тоже. И по всей стране. Демонстрация Макгрегора (кстати, прежде чем показать ее по центральному телевидению, нам также пришлось пройти через ожесточенные дебаты) открыла путь в новую эру. Но грядущий век может и не быть золотым, Тамара Петровна. Надеюсь, вы с вашими идеалистами это понимаете. Вот уже несколько лет я пытаюсь возродить нашу промышленность, поставить экономику на прогрессивные рельсы, не допустить военных авантюр. А сколько сил отнимает борьба с коррупцией, разгильдяйством, бездуховностью нынешней молодежи!.. И тут еще это… угроза психической агрессии. Люди ожидают решительных инициатив в области разоружения, надеются, что сокращение непомерных расходов на оборону повысит их жизненный уровень. Положим, на какое‑то время они запасутся терпением… ну, скажем, лет на десять, возможно, их несколько отвлечет полет на Марс и прочие чудеса. А дальше что?..
— Я вас понимаю, товарищ Генеральный секретарь. Мы далеко не единая нация. До сих пор дисциплина и правопорядок среди наших разобщенных наций поддерживались усилиями огромного бюрократического аппарата и страхом перед внешними врагами.
Он легко подхватил нить своих собственных мыслей:
— А если устранить отвлекающий фактор, то массы более трезво и критично взглянут на теперешнюю жизнь, на неэффективность нашей централизованной системы власти, на экономику, которая руководствуется устаревшими доктринами и все больше отстает от индустриальных держав… Достаньте свой хрустальный шарик, Тамара Петровна, и задумайтесь о том, что станется с вашей светлой мечтой о мире. Будет ли этот мир в Советском Союзе? Сможем ли мы достаточно быстро адаптироваться к переменам, чтобы избежать катастрофы?
Она отвернулась, плотно сжала губы.
— Не знаю… Иногда я вижу на много лет вперед… на десятилетия… Передо мной открываются огромные горизонты, когда‑нибудь мы будем осваивать межпланетное пространство точно так же, как сейчас пытаемся проложить дорогу к Марсу. Но ближайшего будущего мне увидеть не дано, и слава Богу. Да, я благодарна Создателю за то, что вести страну через последние годы двадцатого столетия выпало не мне. Это в ваших руках, а потому возьмите конверт и поступайте согласно велению долга.
— А вы будете за мной наблюдать!
Тамара встала, подошла к окну и, глядя на окутанные вечерней дымкой горы, ответила:
— Не только я. Весь мир будет наблюдать.

21

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
После детального изучения скоординированной программы ВЭ в Москве и в Вашингтоне были намечены переговоры в верхах. Политики стряхнули пыль с Договора об ограничении стратегических наступательных вооружений, слегка подредактировали текст и посулили его миру в качестве рождественского подарка.
В Штатах и в Советском Союзе все считали свершившимся фактом введение в действие Психоглаза, и ни Белый дом, ни Кремль, естественно, не стали разочаровывать общественное мнение. Массы блаженно верили, что бдительные адепты ВЭ (их сразу окрестили «соглядатаями») не дремлют. Появились карикатуры в прессе и шутки типа «Большой Брат смотрит на тебя». Паника на Уолл‑стрит была задушена в зародыше блестящей речью президента. Правда, отдельные скептики доискивались мотивов покушения на Макгрегора в демонстрационном зале (личность безумца британские власти предали огласке лишь после того, как был сделан запрос в парламенте), но в целом американцы приветствовали Психоглаз как наглядное доказательство предотвращения атомной катастрофы. Имена «соглядатаев», разумеется, держались в секрете, но все утешались тем, что они денно и нощно следят за кремлевскими нажимателями кнопок, в то время как соответствующее число русских богатырей держит под контролем комитет начальников штабов, бесцельно слоняющихся по центральному посту управления огнем Пентагона.
В действительности же советско‑американскую контрольную комиссию удалось учредить только в начале 1992 года. Почти три месяца продолжалась дотошная утряска организационных деталей, по сути сводившихся к вопросу о том, кому и куда смотреть. Но подобно классической фиктивной вывеске: «ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ СОБАКА», одно упоминание о Психоглазе оказалось не менее действенно, чем если бы он существовал в действительности. Ни той, ни другой сверхдержаве не хотелось навлечь на себя обвинения в агрессивности, а если насчет американских и русских «соглядатаев» еще могли быть какие‑либо сомнения, то в отношении шотландцев они полностью исключались. В заключительном слове на эдинбургской демонстрации Джеймс Макгрегор вскользь упомянул об уже работающей команде независимого умственного надзора в составе тридцати двух адептов. И она в самом деле начала регулярно выпускать пресс‑релизы из выборочных советских и американских военных тайн. Правда, откровения были далеко не сенсационного характера, но это и не входило в планы Макгрегора. Основная задача пресс‑релизов — служить постоянным напоминанием о том, что внетелесные экскурсы — не выдумки, а реальность, и, стало быть, сверхдержавам лучше держаться в рамках. На двусторонних переговорах как Советский Союз, так и Соединенные Штаты вели себя с безукоризненной корректностью, которая соблюдалась также во время ратификации ОСВ и на первом этапе ядерных разоружении. Однако угроза миру во всем мире наметилась с другой стороны.
В Штатах нарастала волна возмущения огромными военными расходами. Возражения отдельных воинственных конгрессменов, ярых антикоммунистов и пока еще немногочисленных скептиков, решительно отвергались. Президент, прославившийся своей уклончивостью в ответ на требования налогоплательщиков, словно красной тряпкой, размахивал призывом Тамары Сахвадзе к мировому конгрессу метапсихологов и даже предложил встречную акцию — всемирный симпозиум по высоким технологиям в США. Советский руководитель заявил, что его страна охотно примет участие в обоих мероприятиях, и выдвинул кандидатуру профессора Макгрегора на соискание Нобелевской премии Мира.
Дени за неделю закрытых совещаний с президентом ввел его в курс буквально каждого аспекта метапсихических исследований. К тому же он выступил перед правительственным Комитетом по науке и технике и сенатской Комиссией вооруженных сил, заявив, что оставляет за собой лишь совещательный голос во вновь созданной президентской мета‑коллегии, но обязуется регулярно проводить консультации с мозговым трестом.
Наконец, увенчанный лаврами, он вернулся в Хановер с намерением продолжить работу. Увы!.. После Эдинбурга и Вашингтона его маленькую лабораторию начали осаждать самые престижные фонды, чьи субсидии, в отличие от компрометирующих «вливаний» Пентагона, были приняты «на благо Дартмутского колледжа и метапсихологии в целом».
Однако в подобной ситуации ему стало гораздо труднее отделываться от журналистов, и, покорившись неизбежному, Дени создал в Дартмуте отдел общественных связей, во главе которого поставил Жерара Трамбле. Бывшему каменотесу уже исполнился тридцать один; три года назад он получил степень доктора медицины. Несмотря на общие франкские корни, его из всей Группы я особенно невзлюбил. В этом жизнерадостном красавце, который всем умел угодить, я давно заподозрил склонность к карьеризму и глубоко запрятанную зависть к Дени. Впоследствии мои догадки подтвердились. Но прежде чем совершить свой принудительный выпад во время второго срока пребывания у власти президента Баумгартнера, Трамбле, надо отдать ему должное, проделал колоссальную работу по отваживанию газетчиков, вездесущих политиканов и прочих дельцов национального и международного масштаба от скромного дома номер сорок пять по хановерской Колледж‑стрит.
Первой триумфальной акцией Трамбле на посту руководителя отдела общественных связей стало организованное в ноябре 1991 года интервью Дени программе новостей «60 минут». Си‑би‑эс намеревалась посвятить часовую передачу вундеркинду метапсихологии. Интервью должно было сопровождаться экскурсией по Дартмутским аудиториям и показом подлинных опытов над анонимными оперантами. Естественно, телевизионщики прежде всего нацелились на лабораторию Дени, до сих пор остававшуюся вне их досягаемости (даже во время бурной рекламной кампании, что сопровождала публикацию «Метапсихологии», средствам массовой информации не удалось туда прорваться). Одному Богу известно, какие козни Франкенштейна рассчитывали обнаружить сотрудники «60 минут» на метакухне Дени, но как бы там ни было, программе суждено было стать почти таким же знаменательным событием, как эдинбургский парад Макгрегора… Вдобавок на сей раз и я внес вклад в сенсацию: перед строем телекамер исполнил свой трюк и предоставил миру разбираться, что к чему.

22

Выдержки из программы новостей «60 минут» Си‑би‑эс — ТВ
17 ноября 1991 года 
Из затемнения.
Задний план. Стоп‑кадр (каше), натура, Дартсмутская исследовательская лаборатория.
Живописное приземистое здание из серого камня (двухэтажное с фасада и одноэтажное с тыла), напоминающее амбар на склоне лесистого холма, таинственно возвышается над мокрым тротуаром в обрамлении безлистых ветвей. На переднем плане кашированного кадра ведущий Карлос Морено, смуглый коренастый человек с сильно раскосыми глазами, глядящими из‑под кустистых подвижных бровей. Всем известно, что порой его дотошные вопросы побуждают даже крайне осторожных собеседников к весьма и весьма неожиданным откровениям.
Титры:
ВЫСШИЕ УМЫ СРЕДИ НАС?
Режиссер Джинанна Ланкастер
Карлос Морено (обращаясь к телезрителям). Наше специальное трехнедельное расследование сенсационных открытий в психологической науке мы завершаем сегодня встречей с общепризнанным авторитетом в этой области. Он возглавляет при Дартмутском колледже Нью‑Гемпшира лабораторию парапсихологии, куда пока не ступала нога ни одного журналиста. Вы увидите интерьер обманчиво скромного здания, где трудится человек, заслуживший следующую характеристику из уст нашего президента: «Самый загадочный из всех людей, с какими мне доводилось встречаться. Воистину сверхчеловек… « Но сначала давайте познакомимся с ним в более непринужденной обстановке…
Съемка в помещении. Книжная лавка.
Очень крупным планом лицо Дени Ремиларда; глаза опущены вниз. Медленный отъезд. Ремилард сидит за столиком в книжной лавке «Красноречивые страницы» и надписывает книги для большой толпы покупателей, включающей студентов в толстовках, служащих, рабочих, пенсионеров. Ремилард — молодой, хрупкого телосложения блондин с милой застенчивой улыбкой. На нем пиджак из твида, рубашка, галстук. Он обменивается неслышными репликами со своими почитателями, в то время как за кадром звучит голос Морено.
Морено (голос за кадром  ). Дени Ремилард напоминает скорее студента‑выпускника, нежели профессора, заведующего кафедрой в одном из старейших высших учебных заведений Новой Англии. Ему всего двадцать четыре года. Он всегда чурался известности — даже после того, как его объемный труд «Метапсихология» занял первое место в списке бестселлеров прошлого года. В отличие от других психологов, чьи интервью проходили в этой серии передач, Дени Ремилард не занимается каким‑либо отдельным аспектом умственной деятельности. Он теоретик, пытающийся поместить таинственные метафункции в широкий интеллектуальный контекст.
Крупный план. Ремилард.
Ремилард. Думаю, моя книга пользуется успехом благодаря тому, что люди нынче проявляют огромный интерес к новым идеям. То, что наши деды назвали бы абсурдом, — скажем, полет на Марс — теперь стало реальностью. Но современная физика доказала, что и сама реальность уже не согласуется с диктатом здравого смысла. (Отводит взгляд, на губах лукавая усмешка  .) Вселенная не есть только пространство и время, материя и энергия. Наша жизнь и наш ум отныне вписываются в действующую универсальную теорию поля. Вот о чем, в принципе, моя книга. Современные физики и физиологи пришли к выводу, что старые воззрения на Вселенную как на некий всеобъемлющий механизм уже не работают, ибо они не в состоянии объяснить некоторых явлений, встречающихся в практике, и в частности высших умственных сил, которые никогда не укладывались в рамки традиционной биофизики.
Съемка в помещении. Книжная лавка. Крупный план Морено. При отъезде камеры Ремилард и его поклонники остаются на заднем плане.
Морено (обращаясь к телезрителям  ). Как видите, Дени Ремилард, надписывающий свою книгу в маленькой лавке своего дядюшки Роже, как‑то не выглядит ученым с мировым именем и уж тем более сверхчеловеком. И тем не менее именно его президент пригласил в качестве консультанта вслед за наделавшей столько шума эдинбургской демонстрацией. Ремилард отклонил назначение на пост председателя недавно созданной особым указом президента Коллегии по вопросам метапсихологии… зато согласился возглавить американскую делегацию в Советский Союз, где психологи всего мира встретятся на будущий год, чтобы обсудить практическое применение высших сил ума. На прошлой неделе лаборатория Ремиларда получила денежную субсидию в десять миллионов долларов от Фонда Вангельдера. Этот вклад сделан с целью стимулировать изучение техники, с помощью которой обычные люди, такие, как мы с вами, рано или поздно овладеют удивительным мастерством, составляющим объект изысканий Дени Ремиларда.
Средний план. Ремилард, дядюшка Роже, поклонница.
Ремилард беседует с дядюшкой, принесшим новую порцию книг, и юной покупательницей. Их голоса приглушены закадровым голосом Морено.
Морено (голос за кадром  ). Это правда, подтвержденная самим президентом. Профессор Дени Ремилард не только выдающийся исследователь чрезвычайных умственных сил, но и гений, обладающий ими.
Ремилард (поднимает глаза от книги и смотрит на поклонницу  ). Я не считаю, что этим надо хвастаться или показывать, как фокусы. Но… если угодно, я в самом деле являюсь тем, что мы называем «оперант‑метапсихолог».
Поклонница (нерешительно  ). Так вы… можете прочитать мои мысли?
Ремилард (смеется  ). Разумеется, нет. Если вы сами не захотите мысленно передать мне что‑то. Впрочем, общий эмоциональный настрой вашего ума мне ясен. Скажем, в вас нет враждебности. К тому же вы весьма увлечены идеей высших умственных сил.
Поклонница. О да! Как было бы здорово путешествовать вне своего тела, или передавать мысли на расстоянии, или воздействовать на предметы… как уж это называется?..
Ремилард. Психокинез.
Поклонница. Вот‑вот. Представьте — полететь в Лас‑Вегас и нажить там себе состояние!
Слышатся смешки остальных покупателей.
Ремилард (с легкой досадой  ). К вашему сведению, этого я не умею. Даже если бы у меня хватило наглости манипулировать игральными автоматами, костями или рулеткой — сами подумайте, как долго бы мне удалось вводить в заблуждение владельцев казино? Меня бы сразу за ушко да на солнышко — в лучшем случае.
Новые смешки.
Поклонница. Но… для чего тогда нужны ваши силы?
Ремилард. Спросите профессора Джеймса Макгрегора, я же главным образом пользуюсь моими метафункциями для проведения экспериментов. У меня есть возможность сравнить собственную реакцию с поведением подопытных, скажем, во время тренировки психокинеза.
Поклонница (взволнованно  ). О‑о профессор, так вы могли бы… Ради Бога, не сочтите меня нахальной, но, может быть, вы нам что‑нибудь покажете? То есть… я видела по телевизору, как русские это делают, но чтобы вот так, живьем…
Покупатели (беспорядочные возгласы  ). Ого!.. Вот здорово!.. Класс!.. Просим!.. Просим!..
Ремилард (снисходительно  ). Мистер Карлос Морено вас надоумил, не так ли?
Поклонница. М‑м… Ну, мне вправду очень хочется посмотреть.
Крупный план. Ремилард насмешливо смотрит в объектив. Впервые мы видим вблизи его лучистые, глубоко посаженные голубые глаза.
Ремилард. Операторы готовы?.. Что ж, психокинез — наименее существенная из всех метафункций, поэтому я не возражаю против небольшой демонстрации. В конце концов, нельзя же допустить, чтобы все лавры достались русским и шотландцам… Давайте поставим опыт вот на этих книгах.
Средний план. Ремилард берет том, разворачивает его передней стороной к телекамере, ставит на уголок, убирает руки и оставляет книгу в таком положении.
Ремилард. Не правда ли, в обычных условиях книга так не устоит? (Ставит другой том поверх первого, тоже на уголок. Книги стоят неподвижно. Ни малейшего колебания  .) А теперь возьмем и точно так же поставим третью книгу, потом четвертую (выполняет действия  ). Вы еще не готовы признать, что я удерживаю книги в равновесии силой своего ума?.. Тогда уберем нижнюю. (Вытаскивает, и три верхние повисают в воздухе  .) Ну как?
Покупатели (восхищенные восклицания, аплодисменты  ). Это же надо! Черт возьми!.. А ты не верил!
Ремилард пожимает плечами. Три книги, застывшие в воздухе, с грохотом валятся на стол. Дядюшка Роже, владелец лавки, тощий как жердь, с седеющими волосами и моложавым лицом, в притворном негодовании выступает вперед. Камера показывает его крупным планом.
Роже. Не смей так обращаться с книгами! Ты их пишешь, так тебе и горя мало, а мне еще надо их продать! (Разводит руки в сторону и театрально вскидывает голову. Все четыре книги летят со стола к нему. Он подхватывает их и складывает стопкой  .)
Покупатели (кричат, особенно громко одна женщина  ). Бог мой! Колдовство!.. Ты видел?.. Ну и ну!
Роже. А вы и не знали? Разве племянник вам не сказал, что это у нас фамильное?
Пропущено несколько страниц сценария.
Камера следует за Морено и Ремилардом.
Выйдя из испытательного отсека, они направляются по коридору к офису Ремиларда, продолжая начатый разговор.
Ремилард. Лишь обладающие по‑настоящему сильной латентностью могут рассчитывать на успешный исход тренировок. Оперантность схожа с любым другим талантом, например с вокальным. Надо иметь соответствующие голосовые связки. Тогда человек даже без подготовки может стать хорошим певцом‑любителем. Но, как правило, голос необходимо развивать. После долгой учебы, если повезет, люди становятся великими певцами. Но ни один профессор не сделает звезду вокала из человека, не одаренного слухом и надлежащим голосовым аппаратом. А еще оперный певец не получится из того, кто не любит петь или страдает боязнью сцены… То же самое с выведением латентных метафункций на уровень оперантности. У одних ничего не выйдет, а другие, надеюсь, станут метапевцами.
Морено (хмурясь  ). Иными словами, не у всех людей имеются возможности для развития высших сил ума?
Ремилард. Далеко не у всех. Так же, как не всем дано петь в опере. Вот почему я предлагаю проверить наличие латентных сил у каждого американца. Метафункции — национальное достояние. Мы должны установить, кто из наших сограждан имеет перспективу стать оперантом и обеспечить им соответствующую подготовку.
Морено. Что‑то вроде программы «Астронавт»?
Ремилард. Пожалуй… Только наша программа распространяется в равной мере на детей и на взрослых. Позвольте пояснить вам понятие латентности. Наши исследования показали, что в неодинаковой степени все обладают ею. Скажем, Джон располагает сильной латентностью в телепатии и слабой — в целительстве, а Джейн — как раз наоборот. Упорный и кропотливый труд сделает из Джона операнта‑телепата, а из Джейн — операнта‑целителя. А слабая их латентность так ни во что и не разовьется.
Морено. Допустим, я латентен в телепатии. Вы беретесь сделать из меня операнта?
Ремилард. Не исключено. Однако имейте в виду: прямой связи между латентностью и оперантностью нет. Возможно, вы естественный оперант или, как мы называем, субоперант. Тогда вам нужна только практика, чтобы отправлять телепатические послания на Луну. Если же потенциал слаб, мы можем дрессировать вас, пока череп не треснет, и в итоге обнаружить, что ваш телепатический радиус составляет всего полметра. Или вы окажетесь способны вещать лишь ночью, когда солнечная ионизация атмосферы минимальна, или только в состоянии полного покоя и релаксации. В техническом смысле вы станете оперантом, но ваша метафункция не будет иметь практической отдачи. Она пригодится разве что для общения с подушкой.
Морено (усмехаясь  ). Если я правильно вас понял, такие факторы, как ионизация, препятствуют оперантности. Означает ли это, что есть способы поставить преграды телепатам?
Ремилард. Мы только начинаем открывать такие способы. Очень трудно воспрепятствовать таким метафункциям, как внетелесные экскурсы или телепатия, которые не требуют большого расхода психической энергии. С другой стороны, психокинез, например, подвержен разрушительному влиянию внешней среды. А внутренние, субъективные факторы могут стать еще более сильным тормозом.
Камера въезжает в кабинет Ремиларда. В ракурсе открытая дверь, Ремилард вводит Морено. Меблировка старая, типичная для академического учреждения. Высокие столы ломятся от книг и бумаг. Компьютерный терминал. Настенная голограмма человеческого мозга. Рисунок горы Вашингтон в Нью‑Гемпшире. И повсюду — на столе, на полках, на полу — горшки с комнатными растениями.
Морено (оглядевшись  ). Да тут целая оранжерея, профессор!
Ремилард (рассматривая цветок на столе  ). Этой маленькой орхидее нужна умственная подзарядка, и я поставил ее поближе к себе, чтобы моя аура оказала на нее целительное воздействие. (Садится, указывает Морено на стул.  )
Морено (озадачен  ). Ваша аура?
Ремилард (недовольно  ). Биоэнергетическое поле, окружающее мое тело, как и тела всех живых существ, включая растения.
Морено (кивает, припоминая  ). Я где‑то читал, что телепаты видят ауру других… Вы тоже видите?
Ремилард. Да. Если настроюсь на нее.
Mорено. И как выглядят ауры? Моя, например?
Крупный план. Ремилард сложил ладони куполом над больной орхидеей и пристально, с нежностью смотрит на нее.
Ремилард. Нечто вроде цветного ореола, находящегося в непрерывном движении, изменении. Аура здоровых растений, как правило, золотистого цвета. У людей и животных наблюдается огромное разнообразие цветов. У оперантов ауры очень яркие, а у вас, мистер Морено, поскольку вы латентны, она довольно тусклая, красноватого оттенка, пронизанная фиолетовыми вспышками.
Морено (голос за кадром  ). Какое значение имеет цвет ауры?
Ремилард. Пока мы не установили точных корреляций. Окраска индивидуальной ауры меняется в зависимости от настроения, состояния здоровья и рода умственной деятельности, в которую погружен обладатель.
Морено (голос за кадром  ). Что, в частности, вы можете сказать о моем красном и фиолетовом?
Ремилард (невозмутимо глядя в объектив  ). Я предпочел бы пока этого не комментировать.
Смена кадра. Морено и Ремилард. Последний на фоне голограммы мозга.
Морено (меняя тему  ). Мы обсуждали препятствия деятельности высших умственных сил… Полагаю, такие факторы, как алкоголь, наркотики, усталость, болезнь, отрицательно сказываются на оперантности.
Ремилард. Безусловно. Высшие функции особенно чувствительны к ним. Но есть и целый ряд других препятствий. Скажем, то, что неспециалисты называют ступором.
Морено. Поясните, пожалуйста.
Ремилард. Возьмем в качестве примера обычную функцию ума, такую, как память. Все мы страдаем от забывчивости. Допустим, я сижу на банкете рядом с дамой и не могу вспомнить ее имени. Почему это происходит? Будь я глубоким стариком, моя забывчивость была бы легко объяснима. Но я молод и нахожусь в твердой памяти. И тем не менее, как бы я ни напрягал свои извилины — не могу вспомнить — и все. Психоаналитик привел бы тому несколько причин. В эту даму я когда‑то был влюблен, а она мне изменила, и я подсознательно стремлюсь стереть воспоминание о ней. Или ее зовут так же, как сотрудника моего налогового управления. Или у нее очень трудное иностранное имя, и я не смог его заучить, когда нас представили друг другу. Каждый из таких мелких факторов может задействовать блокировку памяти. Точно так же блокируются и метафункции.
Mорено. А как насчет эмоций? Гнева там или страха?.. Если сильный оперант боится враждебности окружающих, могут его силы перейти в латентное состояние?
Ремилард. Бывает. Порой оперант, демонстрирующий свои метафункции, не в силах проявить их, если чувствует враждебность или недоверие публики.
Морено. А вы когда‑нибудь переживали упадок умственных сил в результате эмоционального потрясения.
Ремилард (после паузы  ). Нет. Напротив, мой организм в таких случаях вырабатывает достаточно адреналина для усиления метафункций. Но я начал пользоваться ими еще в младенчестве. Когда детей приобщают к оперантности в раннем возрасте, то их высшие умственные силы остаются действенными при самых неблагоприятных обстоятельствах. Собственно, вы ведь тоже от потрясения редко лишаетесь дара речи, зрения или слуха.
Крупный план. Морено.
Морено. Вернемся к вашей программе испытаний и тренировок… Многие возразят, что она таит в себе немалые опасности. Ведь таким образом как бы создается интеллектуальная элита. И люди, входящие в нее, не остановятся перед злоупотреблением властью, добытой с помощью умственного превосходства.
Смена кадра.
Ремилард. Едва ли нам грозит подобная опасность.
Морено. Отчего же?.. Может быть, операнты считают ниже своего достоинства заниматься политикой?
Ремилард (нетерпеливо  ). Просто есть много других занятий, от которых они получают гораздо большее удовлетворение. Думаю, вас не удивляет то, что Эйнштейн не баллотировался в президенты.
Крупный план. Морено.
Морено (внезапно решившись  ). А вы как сильный оперант ощущаете свое превосходство над другими?
Крупный план. Ремилард.
Ремилард (снова глядя на растение и хмурясь  ). В самой постановке вопроса я усматриваю некую агрессивность. По‑вашему, скрипач ощущает превосходство над зрителями? Или математик над поваром? Или библиотекарь с феноменальной памятью — над рассеянным профессором, получившим Нобелевскую премию? (Поднимает глаза на собеседника  .) Мистер Морено, всем нам свойственно совершать заведомо опрометчивые поступки ради самоутверждения. Человек страдает заниженной самооценкой независимо от полученного образования. Даже тележурналист не способен непредвзято относиться к тому, кого он интервьюирует… Я был бы дураком, если бы смотрел сверху вниз на людей, не наделенных метафункциями. Да, у меня есть дар. Но в равной мере я не обладаю множеством других талантов. Я не умею играть на скрипке, петь, готовить. Не могу писать картины, играть в теннис. Отвратительно вожу машину, потому что витаю в облаках вместо того, чтобы следить за движением на дороге. Мне всегда нелегко принять решение. Потому у меня нет никаких оснований считать себя сверхчеловеком… И я не знаю других оперантов с манией величия. Если таковые существуют, я предпочел бы никогда с ними не встречаться.
Крупный план. Морено.
Морено. А как насчет оборотной стороны медали? Вы не чувствуете угрозу со стороны неоперантов?
Смена кадра. Ремилард на переднем плане.
Ремилард. Когда я был помоложе, то тщательно скрывал от всех мои силы — хотел быть похожим на других. Вы брали интервью у многих оперантов, наверняка они говорили вам то же самое. Ребенок, самостоятельно развивающий свои метафункции, чисто инстинктивно пользуется прикрытием. Меньшинство, представляющее мнимую угрозу для большинства, естественно, адаптируется, чтобы выжить.
Морено. Значит, вы признаете, что оперантная психика представляет угрозу для нормальных людей?
Ремилард (спокойно  ). Я сказал, «мнимую» угрозу. Когда кто‑то резко отличается от других, его часто воспринимают как угрозу. Но это совсем не обязательно. Когда противоречия разрешаются на уровне зрелых людей, а не перепуганных детишек — это и есть цивилизация. Пропасть между оперантом и неоперантом — одно из недавних противоречий, возникших в современном обществе наряду с множеством других — технических, экономических, культурных, возрастных, половых. Можно упорствовать в углублении противоречий, можно забрасывать друг друга камнями, а можно сотрудничать, строить мост к взаимному совершенствованию.
Монтажная перебивка.
Бурные сцены на фондовых биржах Лондона и Токио; разъяренные толпы осаждают входы в банки Женевы и Цюриха; над казино в Монте‑Карло вывеска: ЗАКРЫТО ДО ПОСЛЕДУЮЩЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ; обложка журнала «Тайм»: ФИНАНСОВАЯ И ОБОРОННАЯ КАТАСТРОФА; газетные заголовки: РОССИЯ ПРОДАЕТ ЗОЛОТО; НЕФТЯНОЙ ХАОС; ФОРМУЛА КОКА‑КОЛЫ — УЖЕ НЕ СЕКРЕТ; НЕПЛАТЕЛЬЩИКАМ НАЛОГОВ НЕКУДА ПОДАТЬСЯ. Обложка журнала «Ньюсуик»: КТО УСТЕРЕЖЕТ САМИХ СТОРОЖЕЙ?
Морено (голос за кадром  ). Мы видим смятение, охватившее мировые фондовые и товарные биржи вследствие эдинбургской демонстрации, и отдаем себе отчет в том, что многие финансисты и бизнесмены, строящие свои операции на полнейшей секретности, смотрят на телепатию и внетелесные экскурсы как на смертельную опасность. Назревают и другие, не менее серьезные проблемы. В настоящее время операнты слишком малочисленны, чтобы угрожать обществу или мировой экономике, но можно ли поручиться за будущее, когда высшие умы, которых вы беретесь подготовить, наводнят все сферы нашей жизни?
Смена кадра.
Ремилард. Операнты — не какие‑то пришельцы из космоса. Мы такие же граждане, как все, а вовсе не сверхчеловеки. У нас, в принципе, те же стремления — мы желаем процветания нашей планете, мира нам и нашим детям, мы хотим получать удовлетворение от своей работы и быть свободны от угнетения и предрассудков. Как и все люди, мы мечтаем о любви и счастье… Вот вы говорите — «наводнят», а сознаете ли, что это относится к вашим детям и внукам? Предварительный анализ показывает, что человеческая раса достигла критической эволюционной точки. Наш генофонд постоянно пополняется особями, имеющими потенциальную возможность стать высшими умами, если пользоваться вашей терминологией.
Морено (слегка потрясен  ). И мои дети…
Ремилард. Или дети ваших братьев, родственников, соседей, сотрудников. В грядущем все будут рождаться оперантами! Но до этого еще далеко, а нам, неприкаянным, выпало жить в переходную эпоху. Не хочу преуменьшать трудностей, которые нам предстоят. Необходимо выработать механизмы приспособляемости. Но ведь на протяжении всей истории человечеству приходилось сталкиваться с катаклизмами, которые опрокидывали старые порядки. В каменном веке металл был угрозой. Первые автомашины пугали лошадей и обрекали на разорение производителей колясок. Но то, что одной общественной группе кажется угрозой, другая приветствует как благословение. А вы заметили, что последний выпуск «Бюллетеня атомных исследований» перевел стрелки часов конца света с без двух минут на половину двенадцатого?
Морено (позволяет себе насмешку  ). Так вот в каком качестве вы себя видите? Спасители человечества!
Крупный план. Ремилард.
Ремилард (вздыхает, перебирая лепестки цветка  ). Порой я думаю: а вдруг мы первые разбросанные споры нарождающегося Мирового Разума?.. А иной раз мне кажется, что мы лишь эволюционный тупик, ментальный эквивалент вымерших ирландских лосей с шестифутовыми рогами — такие на вид были красавцы, но проиграли битву за выживание. (Глядит на воспрянувшую орхидею. Взяв со стола графин, наливает немного воды в горшок  .)
Морено (недоверчивый голос за кадром  ). Мировой Разум? Вы имеете в виду единое государство по марксистскому образцу. Так вот куда ведет оперантность?
Смена кадра.
Ремилард (от души смеется  ). Ну что вы! Ничего похожего! Испугались, что мы превратимся в метапсихический улей? Ха‑ха‑ха!.. Вся сила человечества в его индивидуальности. Но, видите ли, с утверждением телепатии открываются перспективы социализации на более высоком умственном уровне. Это было б таким логичным и элегантным решением проблемы выживания… я имею в виду Мировой Разум. Совершенный противовес опасно растущему техническому прогрессу.
Mорено. И все‑таки я не совсем понимаю.
Монтажная перебивка. Выдержки из естественной истории миксомицетов. На их фоне голос Ремиларда.
Ремилард (за кадром  ). Возможно, вы лучше поймете на примере аналогии. Есть любопытная группа живых существ, называемых миксомицестами, или в более прозаическом варианте — слизевиками. Их можно считать животными, ведущими себя на манер растений, или, наоборот, растениями, маскирующимися под животных. Вообще же это грибовидный организм, способный передвигаться. В обычной форме слизевик напоминает маленькую амебу, которая путешествует туда‑сюда по лесу, поглощает бактерии и другие микроорганизмы. Питается, растет и в свое время делится пополам, как настоящая амеба. В благоприятной лесной среде насчитываются тысячи или даже миллионы таких обособленных одноклеточных хищников. Но вдруг в питании наступают перебои — скажем, из‑за продолжительной засухи. Каким‑то образом отдельные клетки сознают, что их спасение в единстве, и начинают срастаться. Вначале они образуют пузыри, затем потоки слизи, стекающиеся в многоклеточную студенистую массу, порой более тридцати сантиметров в диаметре… Это уже более сложный организм. Одни слизевики напоминают припудренное пылью желе, другие — улиток, оставляющих позади себя слизистый след. В течение недели‑двух они ищут себе подходящую среду обитания. Наконец миграция прекращается, и слизевик вновь меняетформу — собирается в узел, в нечто вроде утолщения на конце стебля. Со временем он лопается и выпускает в воздух облако дымных спор. Постепенно они оседают на землю, где от тепла и влаги обретают первоначальное обличье амеб. И опять ведут изолированное существование, пока не придут тяжелые времена и единство не станет императивом…
Смена кадра. Ремилард и Морено. Камера следует за ними. Мы видим, как они приближаются к выходу из здания.
Морено. Вы в самом деле верите, что человеческие умы будут вынуждены объединиться для выживания?
Ремилард. Любому операнту подобная идея представляется вполне естественной. Человечество всегда стремилось к высшим формам социализации. Первобытному племени, живущему на уровне клана, понятие демократического общества показалось бы крайне странным. Однако на протяжении тысячелетий первобытные племена переродились в цивилизованные нации. Вспомните, как в семидесятые‑восьмидесятые годы некоторые народности Южной Азии переселились в Америку и весьма успешно адаптировались. Так что Мировой Разум — вовсе не химера, и, разумеется, наряду с оперантами он включит в себя неоперантные умы.
Морено. Не вижу — каким образом!
Ремилард. И я не вижу… пока. Однако именно такой выход предвидят теоретики метапсихологии. Интеллектуальное общество, развиваясь по пути гармонии и взаимодействия, позволит индивидууму сохранить свою свободу. Это одна из тем для обсуждения на первом конгрессе метапсихологов в Алма‑Ате. Сначала мы, конечно, займемся насущными практическими вопросами, а потом перейдем к проблемам вселенского масштаба. Быть может, до пришествия Мирового Разума нас отделяет несколько тысячелетий, но мне наша встреча в Казахстане видится маленьким скоплением амеб, срастающихся в организм высшего порядка. Организм пока еще крошечный и слабый… но он будет расти.
Крупный план. Морено на фоне логотипа программы (каше).
Морено (обращаясь к телезрителям  ). Гипотезы Дени Ремиларда по меньшей мере невероятны, но и сам он весьма неординарная личность. Возможно, президент прав: он действительно сверхчеловек. В настоящее время таких, как Ремилард, в мире всего несколько сотен. Но завтра, через год, в стремительно приближающемся двадцать первом веке этих высших умов будет великое множество. И с увеличением их числа изменится наш мир. К лучшему ли?.. Поживем — увидим… Карлос Морено — для «Шестидесяти минут».
Затемнение. Блок рекламы.

23

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Зачем я это сделал?
Чье дьявольское принуждение толкнуло меня влезть в демонстрацию моего племянника со своим психокинезом и раскрыть давно и ревностно оберегаемую тайну в телепередаче, которая транслируется на весь мир?
О да, я был более чем навеселе, поскольку убедил себя, что надо подкрепиться перед нашествием Карлоса Морено и его свиты любителей жареного. Но чтобы так по‑клоунски, с такой пошлой беззаботностью разоблачить себя — надо вконец лишиться рассудка!
После фатальной съемки в «Красноречивых страницах» я похихикал со всеми вместе, а когда осознал свое безумие, ударился в дикий загул. Разумеется, я пропустил и показ «60 минут», состоявшийся в воскресенье, три дня спустя, и торжественный прием в лаборатории по случаю выхода из подполья. Видимо, там царило настоящее веселье, ибо из всей психочувствительной братии лишь один человек вспомнил обо мне, пришел и принудительными импульсами заставил открыть дверь.
Люсиль.
— Так я и знала! — воскликнула она, врываясь в квартиру. — Вечно ты что‑нибудь выкинешь! Погляди на себя! Роги, что ты с собой сделал?
— Законный вопрос, — пробормотал я с пьяной ухмылкой.
Но вся хмельная бравада тут же померкла перед лицом ее бесконечной доброты. Наверное, своим видом я напоминал несчастную, искупавшуюся в грязи ворону. Однако Люсиль долгие годы помогала матери ухаживать за отцом‑инвалидом, так что справиться со мной ей не составило труда. Она потащила меня в душ, переодела в чистую пижаму и влила мне в глотку витаминизированный молочный коктейль. Затем уложила в кровать. Десять часов я проспал как убитый, а пробудившись, застал ее в гостиной. Она задремала в кресле, после того как навела блеск в моей запущенной квартире и опорожнила в раковину все остатки спиртного.
Мой череп дребезжал, как безумная каллиопа, колени тряслись. Я обалдело уставился на спящую молодую женщину, силясь понять, отчего не кто‑нибудь, а именно она протянула мне руку помощи.
Люсиль открыла большие карие глаза. Встретив твердый немигающий взгляд, я сразу вспомнил наши с Дени поиски одиннадцатилетней давности и ее решительный отпор.
— Отчего? — отозвалась Люсиль на мой невысказанный вопрос. — Да оттого, что я сразу поняла, как ты можешь отреагировать на гнусные проделки Дени. Бедняга, ты ведь не знаешь, что он нарочно все подстроил!
Она потянулась, встала с кресла, взглянула на часы.
— Без четверти восемь. В девять у меня семинар, я еще успею поджарить яичницу. — И направилась в кухню.
— Что значит — ты поняла? — проскрипел я и поплелся следом за ней. — Как ты могла понять, когда я сам ни черта не понял? Какого дьявола ты суешь нос в мои дела? Может, этот скот Призрак тебя послал?
Она принялась разбивать яйца на сковородку. Звук был подобен ударам кувалды по моим истерзанным барабанным перепонкам. Я зашатался, а Люсиль легким принудительным усилием опустила меня на табурет. Испустив протяжный стон, я схватился за голову, чтоб не шмякнуться о дочиста выскобленную кленовую столешницу. Спустя несколько минут Люсиль поставила передо мной чашку кофе.
— Растворимый, правда, но я развела покрепче. Пей.
Принуждением она предупредила мой отказ, я взял чашку обеими руками и выпил. Тут же у меня под носом очутилась шипящая яичница и кусок хлеба с маслом. От запаха пищи меня замутило.
— Ешь.
— Не могу…
МОЖЕШЬ. 
Начисто лишенный воли, я вновь покорился. Люсиль налила себе чаю и уселась напротив, не выпуская мой ум из принудительной хватки. Ее нельзя назвать хорошенькой, но в подвижных черных и ярких красках лица есть нечто большее — характер. Темные волосы подстрижены под пажа, челка доходит до густых, почти прямых бровей. Алая водолазка и джинсы сидят как влитые на тоненькой фигурке; ногти обломаны, и весь маникюр слез — еще бы, представляю, сколько грязи она отсюда вывезла.
По мере насыщения боль в голове стала медленно отступать. Я устыдился своей черной неблагодарности, но так и не нашел объяснения — откуда вдруг такая забота. В книжную лавку Люсиль заглядывала лишь от случая к случаю, причем высказывала прискорбную склонность к романам фэнтези, напичканным драконами. Ум этой девушки был наглухо закрыт для моих отеческих жестов и сопротивлялся всем усилиям приобщить ее к рафинированной эскапистской литературе. Люсиль твердо знала, что ей нравится, и придерживалась своих вкусов с упрямством, достойным ее французских корней. Она даже не была полноправным членом Группы, а просто одним из талантливых подопытных кроликов, что делало еще более загадочным ее утверждение, будто она понимает мой умственный настрой.
— Да, понимаю, — настаивала она, читая мои мысли, — Мы с тобой одного поля ягоды. Никак не можем адаптироваться, все время задаем себе вопросы и отчаянно доискиваемся ответов.
Я ошарашенно глядел на самоуверенную девчонку, что порывисто двигалась по кухне, убирая тарелку с недоеденным тостом, ставя на место вымытые чашки. Мне наконец‑то удалось поставить барьер ее принуждению.
Она лишь улыбнулась.
— Один человек помог мне найти кое‑какие ответы. Думаю, он и тебе поможет. Я вернусь часа в три, и мы пойдем к нему.
— И не мечтай! — отрезал я. — Спасибо, конечно, что вытащила меня из омута и навела порядок в моем свинарнике. Но в помощи я не нуждаюсь. И не рассчитывай, пожалуйста, что сможешь меня принудить. Уверяю тебя, в трезвом виде я не столь податлив.
Люсиль наклонилась ко мне, заглянула в глаза.
— Я не собираюсь тебя принуждать. Ты должен сам решиться, Роже, по своей воле! А в помощи ты нуждаешься, об этом все знают, и ты в том числе.
Я расхохотался.
— Иными словами, я стал посмешищем всего города. Sans doute note 80, такого позора мой гениальный племянник не переживет. И кто же из высших умов сумеет отмыть добела черного кобеля?
— Из Группы никто. Я отведу тебя к моему психоаналитику, доктору Биллу Сампсону. Он хоть и не оперант, но видит и чувствует гораздо больше, чем все метапсихи, включая Дени.
О Боже!.. Я невольно зажмурился.
— Знаешь, когда эта телевизионная банда нагрянула к тебе в лавку, — продолжала Люсиль, — и Дени стал демонстрировать свой психокинез, я физически ощутила твой ужас. А потом ты бросил им вызов. И тут я поняла, что могу тебе помочь. Благодаря Биллу я почти одолела своих драконов. И ты одолеешь…
Как гром среди ясного неба!
Внезапно я понял, зачем совершил безумный жест перед телекамерами, зачем разоблачил себя при ней, зачем впустил ее в свое убогое святилище, спросив, не мой ли персональный дракон ее прислал.
Да, это был он.
Бедная маленькая чистосердечная Люсиль! Дай‑ка я укреплю умственный экран, чтоб ты не увидела мой луч озарения. Уж больше года прошло с тех пор, как мне было приказано разбить твой роман с доктором Сампсоном, а у меня все из головы вон. Но не так‑то легко опрокинуть вероятностные решетки… И вот неизбежное снова поджидает нас.
Я — орудие, а не человек. И как же мне сделать свое черное дело? Люсиль и доктор Сампсон не дураки, и какая‑нибудь подлость вроде доноса о prima facie note 81 нарушении врачебной этики, вместо того чтобы разлучить, только еще больше сблизит их. Нет, надо действовать хитрее и в то же время напрямик.
Я открою старине Сампсону правду.
Психиатр нормален, и его явно восхищают метапсихические чары возлюбленной. Он готов сыграть романтического героя, избавляющего прикованную к скале Андромеду от чудовища. Но он не знает, что к утесу она сама себя приковала умственными цепями. Пока что красавица нежна и благодарна своему спасителю, но придет момент, когда она вновь наденет оковы и опутает ими не один ум, а два. И тогда сквозь божественный свет проглянет страшный лик реальности, подобный изрыгающему огонь дракону…
Доктор надеется, что любовь преодолеет все преграды?.. Так покажи ему, что значит оперантность, на что способен настоящий мастер, на что она со временем будет способна! Сейчас, ослепленная любовью, она и мысли не допускает о том, чтобы проникнуть в глубины его сознания. Но когда‑нибудь она пойдет на это и, обнаружив, какие подлые, низменные побуждения коренятся в мозгу самого доброго, самого благородного человека, в ярости швырнет их ему в лицо. Покажи перезрелому Ромео, с какой легкостью они оказывают принуждение! Пусть он представит себе, как это эфирное создание по малейшей прихоти возьмет его в умственный клинч. Покажи образ, который таит глубоко в душе всякий оперант, сопоставляя себя с низшими существами. Поведай ему истину Странного Джона.
«Я живу в мире призраков, одушевленных масок. Никто из вас не кажется мне живым. Такое чувство, что уколи я кого‑нибудь иглой, и крови не будет, а только шипенье выпускаемого воздуха… «
Узнайте же правду, доктор Билл Сампсон. И найдите себе нормальную женщину, а Люсиль Картье предоставьте метапсихической участи. Узнайте легкий выход из положения от того, кто знал тяжелый.
— Прошу тебя, Роги, — уговаривала меня Люсиль, — пойдем со мной. Ручаюсь, это пойдет на пользу.
— Если бы так, — ответил я. — О Господи, если бы так!

24

Контрольное судно «Нумеон» (Лил 1‑0000)
4 июня 1992 
Когда оголтелым фанатикам удалось контрабандой провезти в Израиль вторую адскую машину и установить ее на предприятии по производству ядерного оружия в Димоне, Родственная Тенденция почувствовала острую тревогу и насущную необходимость поделиться ею со своими соплеменниками.
— Надо признать, — заявила она, — что мой анализ вероятностных решеток в данном случае несколько хаотичен: ничего не поделаешь, такова Земля. И тем не менее результаты его с неизбежностью указывают на новый глобальный кризис, способный воспрепятствовать планетарной эволюции… и Вторжению.
— С ума сойти! — воскликнуло Душевное Равновесие, изучая анализ. — Отсюда конфликты распространяются не только на Ближний Восток, но и на Южную Африку, Узбекистан, Индию.
— Прискорбно… — заметило Бесконечное Приближение, — учитывая повсеместное стремление к миру после шотландской демонстрации, весьма прискорбно видеть, что малый этнос цепляется за свое варварство, упорствует в древней родовой ненависти. Прочие земные популяции, как высшего, так и низшего порядка, переживают позитивные сдвиги в результате акции Макгрегора, а эта… Что же с ней‑то неладно?..
— Аборигены третьего статуса, — печально констатировала Умственная Гармония. — Злобный народ, нетерпимый. В метапсихическом развитии у них явный застой. Власть уже давно находится в руках марионетки, выдвинутой ортодоксальным духовенством. Интеллектуальный уровень в духовной эволюции статуса три занимает подчиненное место, высшие силы ума, даже элементарное творчество подавляются религиозным фанатизмом. Намеренно культивируются нетерпимость к инакомыслящим, ксенофобия, невежество. Воинствующее безумие является основной движущей силой психоэнергетики, а провидческие возможности близки к нулю. Более того — они, пожалуй, склонны обожествлять катастрофу.
— А что, если террористы добьются своего прежде, чем ооновский Комитет по нераспространению ядерного оружия введет в свой состав ясновидцев? — спросило Душевное Равновесие.
Тенденция отложила свое умственное вышивание.
— Насколько я понимаю, вы согласны с моим прогнозом. Не кажется ли вам, что пора поставить в известность Примиряющего Координатора?
— Как ни жаль его тревожить, но тут нужны решительные меры, — сказала Гармония.
Бесконечное Приближение позволило себе поворчать:
— Еще одно вмешательство! Сперва почти на год ускорили публичную демонстрацию высших сил, включая сюда спасение Макгрегора от снайпера‑мафиози и принудительное обеспечение алма‑атинской группе спутникового канала, теперь чрезвычайные мероприятия! До каких пор это будет продолжаться? Можно подумать, мы за уши тянем Земной Разум к Единству!
— И не говори! — вздохнуло Душевное Равновесие. — Одно дело своевременное Вторжение при наличии соответствующих предпосылок, другое — нарочитое влияние на недоразвитый менталитет и прямая помощь в конфликтных ситуациях. Если б все это делалось не по инициативе Координатора, у нас были бы мотивы для строгого осуждения.
— Вот именно! — воскликнула Умственная Гармония. — Почему, спрашивается, Контрольный Орган не действует силами своих посредников, которые крайне шокированы нашим непосредственным участием?
— Законный вопрос, — усмехнулось Душевное Равновесие. — Но не на всякий законный вопрос можно получить ответ.
— Мы обязаны доверять Координатору, — заявила Родственная Тенденция.
— Но отчего он не поделится с нами своим пролепсисом?! — воскликнуло Душевное Равновесие.
— Он более всех озабочен происходящим и наверняка очень устал, — предположила Умственная Гармония. — Если бы он не был одержим какой‑то великой всеобъемлющей идеей, то давно бы уже переложил на чужие плечи бремя галактического менторства и погрузился в космическое созерцание.
— Однако эту идею он предпочитает держать в секрете, — пробормотало Равновесие.
— Надо ему доверять, — повторила Тенденция, — как доверяли с момента зарождения Содружества, когда он выбрал нас четверых для выполнения этой нелегкой миссии. Координатор вводит нас в курс… по мере возможности. Всем известны слабые стороны Разума нашей расы. Он дряхл, консервативен, склонен к мистицизму. Но великое предвидение Координатора вырвало нас из галактической спячки и отправило на поиски незрелых миров для расширения границ Единства. Если угодно, само создание Галактического Содружества уже явилось серьезной аномалией.
— Верно, — подтвердили трое « на какое‑то время погрузились в эйфорию воспоминаний.
Но Тенденция не позволила им долго почивать на лаврах.
— Два атомных агрегата пущены в ход. Если действовать, то немедленно. Надо звать Координатора.
Их умственные голоса объединились в метаконцерте.
И он появился, поблескивая жидкокристаллическими оболочками вокруг звездной сердцевины, излучая знакомую эмоциональную ауру, в которой сплетались любовь и долготерпение.
Перед ним была поставлена проблема.
— Превентивные акции недопустимы, — отрезал Координатор. — Катастрофа произойдет… согласно предначертанию.
— Позволь спросить зачем?
— Чтобы Мировой Разум сплотился в боли, раз не сумел сплотиться в радости. Нынешнее бедствие — лишь звено в цепи воспитательных мер, ведущих к кульминации: боль наслаивается на боль, урок на урок, испытание на испытание.
— При всем нашем уважении к тебе хотелось бы заметить, что процесс обучения слишком радикален. Из рассмотрения ситуации проистекает немалая вероятность того, что Соединенные Штаты и Советский Союз теперь откажутся от дальнейшего сближения и будут втянуты в новый виток гонки вооружений. Отныне оперантные умы будут восприниматься не как гаранты мира, а скорее как тормозы назревшей войны.
— И все же мы не станем предотвращать Армагеддон note 82. — В голосе Координатора слышалась скорбь, однако он не пожелал открыть собеседникам ход своих мыслей, приведший его к такому решению.
За два миллиона лет существования лилмикского квадрата четыре его стороны были ближе всего к открытому несогласию.
— Не слишком великодушно с твоей стороны отмахиваться от нас в самых что ни на есть серьезных вопросах. Можно хотя бы узнать, на чем основано твое особое отношение к планете Земля — на анализе вероятностных решеток или же на твоем доступе к некоему неведомому для нас источнику информации?
— Я бы предпочел не отвечать… Скажу одно: уроки, преподанные землянам, необходимо усвоить прежде всего оперантным умам. Именно они, а не их вздорные латентные братья, должны созреть для Вторжения — если таковое состоится. Оперантам необходимо осознать невозможность использования своих сил в агрессивных целях. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни с какими благими намерениями метафункции не могут быть обращены во зло. А поскольку эта истина противоречит человеческой психологии, она достанется землянам ценой страшных жертв… ценой, которая будет сполна заплачена лишь после Вторжения.
Четверо оторопели.
— О друзья мои, — продолжал Координатор, — признаюсь, я не был к вам достаточно внимателен с тех пор, как начал посещать Землю. Я также виновен в утаивании кое‑какой информации и в непозволительных колебаниях. Пропасть между человеческим и нашим умом так велика, и я поневоле многое упустил из виду… Дело в том, что земные конфликты для Содружества имеют большее значение, нежели проблемы какого‑либо иного мира… тем не менее наша роль в умственной эволюции Земли мне до сих пор не до конца ясна. Порой я руководствуюсь скорее чувствами, чем логикой. Мир, столь непохожий на миры Крондак, Гии, Полтроя и Симбиари, не занимает четко определенного места в более обширной реальности, в его тайны зачастую можно проникнуть лишь с помощью средств, находящихся вне мышления. Поэтому я могу только взывать к вашему доверию… а взамен предложу вам метафору, которая, надеюсь, прояснит отдельные аспекты земных парадоксов.
— Мы все внимание.
— Очень хорошо. Я покажу вам метафорическое зрелище, а вы постарайтесь взглянуть на него глазами землян, без метапсихического проникновения. Во всяком случае, насколько это возможно… Прошу мысленно последовать за мной в Японию, где начинается матч по бейсболу…
Это был заключительный матч из серии товарищеских встреч между командами Востока и Запада, одно из многочисленных мероприятий доброй воли, организованных в разных частях света после эдинбургской демонстрации. Несколько месяцев планета праздновала возрождение надежды на предотвращение ядерной катастрофы. В рамках торжеств проводились фестивали музыки и танца, поэзии и драматического искусства, научные симпозиумы и, конечно, спортивные состязания. В дружеском чемпионате по бейсболу приняли участие семь стран, и сегодня должна была состояться финальная игра между сильнейшими — «Нью‑йоркскими ангелами» и «Хиросимскими китами».
Игроки, одетые в яркие облегающие костюмы, вступили в обманчиво примитивное единоборство перед публикой из ста пятидесяти тысяч болельщиков, заполнивших до отказа стадион «Хиросима якудзо». По телевизору матч смотрели около двадцати процентов населения земного шара, и в их число входили те, кого, подобно зачарованным лилмикам, больше интересовал символический, нежели чисто спортивный аспект встречи.
Примиряющий Координатор сообщил спутникам правила игры, характеристики игроков и особенности тактики, которой придерживались тренеры во время предыдущих игр турнира.
Матч начался, и в течение двух с лишним часов все внимание экзотических существ захватила разворачивающаяся на поле напряженная борьба. Шансы на победу оставались равными вплоть до седьмого периода, когда «Ангелы» повели в счете 4: 2. Они все еще удерживали преимущество, но у «Китов» появилась последняя возможность переломить ход игры.
Питчер «Ангелов», прославленный ветеран Зеке О'Тул, явно подустал, однако о том, чтоб его заменить, не могло быть и речи. Он избрал выжидательную тактику, что несказанно бесило как противника, так и болельщиков. Долго примеривался, делал обманные броски, беззастенчиво путая игроков. На трибунах поднялся невообразимый гвалт.
— Развязка близка, — предупредил Примиряющий Координатор. — Следующим отбивать будет бетсмен «Китов», бездарный мазила — не понимаю, почему его до сих пор не заменили. Да, вот он, Кендзи Кацуяма по прозвищу Босоногий Кен. Удар у него сильный, но реакция и меткость оставляют желать лучшего. Тренер «Китов» очень рискует, выпуская его в конце. Дубина может загнать мяч в космическое пространство или куда‑нибудь похуже, хотя бывало, что он спасал свою команду в самых безнадежных ситуациях… Одним словом, и Кен и О'Тул сейчас как на вулкане.
— Японцы явно не желают смириться с поражением, — заметила Умственная Гармония.
— А болельщики‑то, болельщики — глядите! — подхватило Душевное Равновесие. — Жаль, что умы их находятся на субоперантном уровне, не то, помяните мое слово, устроили бы тут принудительный метаконцерт.
Родственная Тенденция составила вероятностный прогноз в пользу более молодого японского игрока.
— Бетсмена выводят из себя финты пожилого питчера, — комментировало Бесконечное Приближение. — А игроки на втором и третьем бейсах также опасаются какого‑нибудь подвоха со стороны хитрюги американца.
Зеке О'Тул лениво переминался с ноги на ногу, однако у арбитра на поле это почему‑то не вызвало нареканий. Тем временем Кацуяма яростно царапал битой землю.
— Да будешь ты играть или нет, ирландская задница! — не утерпел Примиряющий Координатор.
Кетчер сместился вправо и слегка встряхнул головой. Спустя долю секунды он послал высокий мяч, едва задев уголок вратарской площадки.
Первый промах.
О'Тул снова принялся тянуть время, исполняя загадочные телодвижения. Кацуяма лихорадочно вращал битой и дико гримасничал. Когда наконец последовал высокий закрученный бросок, японец героически бросился вперед. И промахнулся.
Босоногий Кен застыл в позе борца сумо. Лилмики ощущали нарастающий гнев.
А Зеке О'Тул беззаботно жевал жвачку, окидывая игроков на бейсах ничего не выражающим взглядом своих бесцветных глазок Потом вдруг молитвенно склонил голову. Болельщики свистели и вопили, арбитр сохранял олимпийское спокойствие. Наконец питчер изогнулся для стремительного третьего броска.
— Последний удар, — сказал Координатор. — Заметили, ветеран абсолютно хладнокровен, а молодой японец сейчас лопнет от злобы.
Игроки на бейсе сбились в кучу и замерли. О'Тул не стал больше мешкать и дал мощный питч кетчеру, очевидно, намереваясь одним ударом свалить и Кацуяму, и еще одного игрока, пробирающегося вдоль бейса к воротам… Но, увы, мяч прошел мимо цели и…
Гонг!
Босоногий Кен с воинственным кличем отбил мяч в дальний левый угол поля. На трибунах творилось нечто невообразимое, когда Кацуяма неторопливо обходил все бейсы и с каждого отвешивал церемонный поклон толпе. Затем точно так же он поклонился Зеке О'Тулу, застывшему на площадке в позе Наполеона.
На электронном табло загорелся финальный результат:
«ХИРОСИМСКИЕ КИТЫ»‑5
«НЬЮ‑ЙОРКСКИЕ АНГЕЛЫ» — 4
С ОБЩИМ СЧЕТОМ ИГР 4: 3
«ХИРОСИМСКИЕ КИТЫ»
ВЫХОДЯТ ПОБЕДИТЕЛЕМ В МИРОВОМ ПЕРВЕНСТВЕ.
На невидимом судне, облетающем Землю, лилмикские контролеры изучали недавнее событие по пространственновременным решеткам, словно какое‑то пятнышко под микроскопом.
— Прослеживаются четкие исторические параллели, — констатировала Родственная Тенденция. — Ритуальный проигрыш давнего антагонизма.
— А кроме того, общий энтузиазм публики от мирного состязания двух могущественных держав, бесспорно, приближает Мировой Разум к Единству, — добавило Бесконечное Приближение.
— Мне кажется, — высказалось Душевное Равновесие, — Примиряющий Координатор заранее знал исход матча. Что ж, нельзя не согласиться: его гипотеза о великой планетарной гармонии в данном случае себя оправдывает.
Поэтически настроенная Умственная Гармония дольше всех молчала и наконец внесла свой несколько двусмысленный вклад в дискуссию.
— А вы не находите, что американцы на стадионе приветствовали победу «Китов» даже с большим пылом, чем японцы?..
Примиряющий Координатор одарил всех мысленной улыбкой.
— Все вы весьма проницательны. Сохраните глубоко в душе эту коллекцию метафор и возвращайтесь к ней время от времени, как к средству разрешения противоречий, связанных с Землей. Когда атомные бомбы разрушат Тель‑Авив и Димону, мы будем оплакивать их вместе со всем человечеством. Но помните: вероятностные решетки можно сдвинуть огромным усилием воли. Любовь и эволюция действуют избирательно… Ну, бывайте здоровы!

Часть III. ВТОРЖЕНИЕ

1

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЪЕНА РЕМИЛАРДА
В 2052 году, когда опека симбиари над Землей давно окончилась и человеческие магнаты были наконец допущены в правящий орган Содружества, мой внук Поль Ремилард в первом обращении к галактическому Консилиуму заявил:
— За оперантность приходится платить двойную цену. Первая — нежелательное, но неизбежное отчуждение от латентных представителей собственной расы и вытекающие отсюда страдания. Вторая цена не столь очевидна… это обязанность высшего интеллекта бескорыстно служить умам, стоящим на ступеньку ниже его на эволюционной лестнице. Лишь когда вторая цена добровольно заплачена, наступает некоторое облегчение от боли первой…
К тому времени слова Поля уже стали трюизмом, поскольку эту максиму операнты обсуждали уже более шестидесяти лет. А впервые она была высказана во вступительной речи Тамары Сахвадзе перед первым конгрессом метапсихологов в Алма‑Ате (сентябрь 1992 год), и отдельные группировки метапсихологов решительно оспаривали ее. И лишь после Вторжения этот принцип вошел в единый устав, проповедуемый молодым оперантам их преподавателями, прошедшими стажировку в Содружестве, однако наша своенравная раса так и не приняла его целиком, пока в 2083 году не учинила Метапсихический Мятеж и не усвоила жестокий урок, едва не разрушив Содружество, досрочно принявшее Землю под свою благосклонную сень.
У читающих эти строки приверженцев Единства истина сомнений, разумеется, не вызывает. Она стара, как «noblesse oblige» note 83 или Евангелие от Луки 12, 48 note 84. Что до оперантных умов, которые ее отвергли и пытались уклониться от долга, то либо ныне их нет в живых, либо они перевоспитались — все, за исключением вашего покорного слуги. Долгое время я полагал, что меня терпят как безвредный символ уцелевшего мятежника, единственного, кто не носит на себе мета‑психическое тавро и болтается где‑то посередине между нормальными и оперантами, кто приобщен к Единству, лишь благодаря своему именитому семейству; а мою непричастность относят скорее за счет природного упрямства, нежели какого‑либо злонамеренного сопротивления.
Однако, подходя к концу первого тома своих мемуаров, я все больше склоняюсь к тому, чтобы пересмотреть эту скромную самооценку. А вдруг в том, что я держусь на отшибе великого балета, есть высшее мое предназначение? Должно быть, я вношу в повествование свежий, нестандартный взгляд, иначе меня бы не заставили писать мемуары.
Лето 1992 года выдалось на редкость дождливым не только в Новой Англии, но во всем северном полушарии, как будто само небо разделяло всеобщую скорбь нового Армагеддона. Это была подлинная человеческая трагедия: полмиллиона убитых, более двух миллионов бездомных, бессчетное число искалеченных. А ко всему этому — потеря священной для иудеев, христиан и мусульман земли, утрата, имеющая не только материальное, но символическое значение.
Установки, взорванные исламскими террористами в Тель‑Авиве и Димоне, весили около десяти килотонн каждая. От взрыва мгновенно вспыхнули склады израильского ядерного оружия, и радиоактивное облако распространилось к северу, охватив территорию Израиля и соседней Иордании общей площадью сорок тысяч квадратных километров. Таким образом, земли, включающие Иерусалим и Амман, сделались непригодными для обитания.
Размеры бедствия настолько потрясли планету, что событие (во всяком случае, на первых порах) начисто лишилось политической окраски. Люди всех племен и верований скорбели вместе, формировались многонациональные партии добровольной помощи, колокола христианских церквей непрерывно звонили за упокой. Мечети принимали под свой кров обездоленных мусульман, а евреи во всех странах оплакивали не только погибших собратьев и утерянный Иерусалим, но и свои разбитые мечты о мире.
— Мы не можем за всем уследить, — оправдывались адепты ВЭ. — Нас слишком мало, а удар был нанесен внезапно.
Что правда, то правда, однако люди не могли избавиться от ощущения, будто их предали. Метапсихический «хэппи‑энд» обернулся жестокой насмешкой. Операнты не только не сумели предотвратить катастрофу, но и даже в поисках виновных ничем не помогли. Прошло больше года, прежде чем обычные эксперты ООН в сотрудничестве с Интерполом выследили заложивших бомбы членов иранской террористической клики и привлекли их к суду. Чокнутый техник‑пакистанец, что за большие деньги раздобыл для них плутоний, сам погиб в катастрофе.
Через шесть недель дожди вымыли радиоактивные скопления в воздухе. Однако губительные изотопы проникли глубоко в почву и опустились на дно морей. Большая часть планеты оживала, как после Хиросимы и Нагасаки, но Священную Землю уже нельзя было спасти. Посевы и скот погибли на зараженных смертельной радиацией полях, уцелевшее сельское население наводнило несколько незатронутых городов, отчего возникли острая нехватка продовольствия и массовые беспорядки. Правительство Иордании было вынуждено подать в отставку. Израильские власти перевели столицу в Хайфу и заверили народ в том, что они полностью контролируют ситуацию. Но уже в августе экспертная комиссия заявила, что и без того шаткая экономика еврейского государства понесла сокрушительный урон. Начался массовый исход в Соединенные Штаты, Канаду, Южную Африку. Евреи восточного происхождения и христиане‑арабы перебрались в Марокко. Из мусульман легко нашли себе пристанище лишь те, кто имели банковские счета на западе, а основной массе мусульманского населения податься было некуда. Человеческих жертв насчитывалось гораздо больше среди евреев, зато подавляющее большинство мусульман осталось без крова. Христианские страны не желали предоставить им убежище, связывая беженцев с террористами, которые своим призывом к эскалации Армагеддона в полномасштабный джихад усугубили положение невинных собратьев по вере. Откликаясь на гнев общественности, политики Европы, обеих Америк и Тихоокеанского бассейна единодушно устранились от такой экономической и социальной обузы, как прием беженцев. Организация «Исламский конгресс» гордо заявила, что сама позаботится о своих несчастных сыновьях и дочерях. Однако время речей прошло, и на поверку оказалось, что один только Иран готов открыть двери значительному количеству иммигрантов. Другие исламские страны испугались экономических и политических последствий такой акции.
Но согнанные с родных мест мусульмане‑сунниты не торопились отдаться на милость фантастического шиитского режима в Иране. Их привели в ужас уверения аятоллы в том, что Армагеддон оправдан шариатом. Беженцы не без оснований подозревали, что от них потребуют присяги на верность приютившему их государству и пошлют на вечную войну с Ираком. Потому лишь несколько сотен отчаянных откликнулись на приглашение аятоллы. А полтора миллиона мужчин, женщин и детей разместилось в лагерях для беженцев на Аравийском и Синайском полуострове и существовало на случайные подачки, пока Китай не изъявил готовность расселить их в провинции Синьцзянь. В начале сентября началась массовая воздушная переброска людей, а к концу года последние семьи перекочевали в «землю обетованную». Следившие за перемещением работники Красного Креста и Красного Полумесяца отмечали, что беженцев на новом месте встретили очень тепло. В тех отдаленных краях издавна жили их собратья по вере: уйгуры, киргизы, узбеки, таджики, казахи; сообща трудились, орошали пустыни, превращая их в оазисы, и все было бы прекрасно, не разразись гражданская война в Средней Азии. Да еще китайцы замыслили захватить Казахстан. Только Вторжение спасло жителей многострадального Синьцзяна от участи пушечного мяса.
Оно же вернуло паломникам Иерусалим. Ученые Содружества обезвредили от убийственной радиации Священную Землю, и тысячи прежних обитателей высказались за возвращение. Но поскольку статуты Содружества наложили запрет на любую форму теократического правления, ни Израиль, ни Иордания не возродились как отдельные государства. Территория Палестины отныне управлялась Конфедерацией землян (правопреемником ООН), находившейся на первых порах под протекторатом симбиари и галактического Консилиума.
21 сентября 1992 года, в последний понедельник лета, дождь лил как из ведра. Тот день стал памятной датой и для меня, и для моей лавки.
Волнения начались с самого утра, когда я распаковал партию книг, которые выписал из Вудстока на прошлой неделе. В основном это была научная фантастика и приключенческая литература пятидесятых годов в бумажных обложках; я купил три короба за тридцать долларов. Сразу же заприметив довольно редкое издание «Зеленолицей девушки» Джека Уильямсона, я решил, что она одна оправдает мои расходы. Затем наткнулся на вполне сносный экземпляр из первого тиража приключенческого романа Чарли Чана «Китайский попугай» — этот я смогу сбыть, как минимум, за пятнадцать долларов однофамильцу автора, профессору физики из Дартмута. Несмотря на ненастье и ревущий за окнами ураганный ветер, я повеселел и принялся беззаботно насвистывать. Покупателей в такую погоду ждать не приходится, зато я спокойно разберу товар.
Наконец на самом дне короба я увидел потертый конверт из крафта с карандашной пометкой «ВСКРЫВАТЬ ОСТОРОЖНО!!!» Внутри прощупывалась книжонка небольшого формата. Я взрезал конверт, вытряхнул содержимое на рабочий стол, и у меня глаза на лоб полезли. Передо мной лежал «451° по Фаренгейту» Рея Брэдбери из коллекционного издания «Баллантайна» 1953 года тиражом всего в двести экземпляров да еще с подписью автора на титуле. Вдобавок переплет из белого коленкора был новехонький, без единого пятнышка.
Как невероятную драгоценность я положил томик на чистый лист оберточной бумаги и понес в глубь лавки, где размещался мой кабинет. Бережно держа свое сокровище, я уселся за компьютер и вызвал таблицу текущих цен на раритеты; пальцы мои дрожали, нажимая на клавиши. Судя по отразившимся на экране бешеным ценам, даже подержанная копия могла бы уйти за шесть тысяч долларов, не говоря уже о новом экземпляре.
Я снова забарабанил по клавишам и принялся изучать группу состоятельных библиофилов, гоняющихся за моей находкой: техасский фонд фэнтази, врачи из Бель‑Эйра, собиратель Брэдбери из Уокигана (Иллинойс), графиня Арундельская, университетская библиотека на Тайване и самый перспективный покупатель — известная писательница из Бантера (Мэн), автор нашумевших романов ужасов, совсем недавно начавшая собирать редкую брэдбериану. Хватит ли у меня нахальства запросить десять тысяч? Может, имеет смысл пригласить мадам к себе, показать книгу и попробовать прочесть в ее уме, на какую сумму она готова раскошелиться? В голове не укладывается — вместе со всеми остальными книга мне досталась за какие‑то тридцать долларов!
Совесть у тебя есть? 
Я вздрогнул и поднял голову. В открытую дверь увидел, как в лавку входит Люсиль Картье с какой‑то незнакомой женщиной. Спешно поставив им умственный барьер, я вышел из кабинета, плотно закрыл за собой дверь и любезно улыбнулся нежданным гостям.
— Привет, Люсиль. Давненько не видались.
— Пять месяцев. (Вполне в твоем духе облапошить бедную вдову!) 
Не смеши, меня. Есть закон caveat vendor note 85, которого придерживаются все книготорговцы. 
— Говорят, в последнее время ты очень занята.
— Не то слово. (Хотя далеко не так занята, как ты, espиce du canardier! note 86  )
— Чему обязан? (Что за туманные остроты?  )
Начнем с того, что тебя очень ЗАНИМАЮТ мои отношения с Биллом Сампсоном! 
— Познакомься, Роги. Доктор Уме Кимура. Она приехала к нам на стажировку из Токийского университета в рамках научного обмена между Дартмутом и японской Ассоциацией парапсихологов.
— Enchante note 87, доктор Кимура.
Я оборвал принимавшую опасный оборот телепатическую связь с Люсиль и сосредоточил все внимание на восточной гостье, что было, кстати сказать, совсем не трудно. На вид лет сорок. Весьма soignйe note 88, с фарфоровым лицом, оттененным слегка подкрашенными губами. Шерстяной берет, весь в каплях дождя, низко надвинут на слишком большие для японки чуть раскосые глаза под длинными черными ресницами. Дождевик из серебристой кожи с широким поясом, подчеркивающий тонкую талию, и черный свитер с высоким воротом. Какой‑то особенно непроницаемый ум — должно быть, на Востоке своеобразная манера ставить экраны.
Люсиль продолжала:
— Мы с Уме работаем над новой программой исследования психокинетических аспектов творчества…
— С Дени? — Я удивленно приподнял брови.
— С кем же еще? — отрывисто бросила Люсиль. — Я теперь нештатный сотрудник лаборатории, как будто не знаешь!
— Мы с ним теперь почти не видимся, — вздохнул я. — Насколько мне известно, после алма‑атинского конгресса он не вылезает из Вашингтона. А вам с доктором Кимура удалось побывать в Алма‑Ате?
— О да! — Глаза и ум очаровательной японки засветились от блаженных воспоминаний. — Грандиозное событие! Собралось около трех тысяч метапсихологов и более трети из них в той или иной степени операнты! Сколько интересных докладов и дискуссий! Сколько теплоты, понимания!
— Сколько политических интриг и сплетен! — угрюмо добавила Люсиль.
— Не говори, это хорошее начало, — возразила Уме. — На будущий год решено провести конгресс в Пало‑Альто. Там особое внимание будет уделено самой неотложной задаче — обучению молодых оперантов.
Я нахмурился, вспомнив шумиху по поводу выдвинутого Дени и поддержанного Тамарой предложения о всеобщих тестах на оперантность. На конгрессе оно прошло большинством голосов. Люсиль и Уме явно не разделяли моего скептицизма.
— Не понимаю, в чем проблема! — сказала Люсиль. — Техника испытаний вполне надежна. А необходимость увеличить число оперантов после Армагеддона ни у кого не вызывает сомнений.
— И все же в резолюцию надо было включить пункт о добровольном характере испытаний.
— Оставь, пожалуйста! — отмахнулась Люсиль. — Весь смысл в том, чтобы обследовать всех, неужели непонятно?
Я пожал плечами.
— При своих блестящих способностях ты чересчур наивна, детка.
Уме озадаченно посмотрела на меня.
— Вы полагаете, мистер Ремилард, в Соединенных Штатах возникнут сложности? В Японии универсальную программу приняли на «ура».
— Еще какие, — ответил я. — Давайте пообедаем вместе и обсудим взлеты и падения независимой американской души.
Уме убрала экран всего лишь на секунду, но то, что я успел увидеть, очень меня обнадежило.
— Благодарю вас. Я и Люсиль будем просто счастливы.
Я и Люсиль! Стало быть, tкte‑а‑tкte отменяется! Я едва не заскрежетал зубами и тут же заметил циничную насмешку в глазах Люсили.
— Я с удовольствием выслушаю твое мнение насчет социально‑политических последствий оперантности, — заметила она. — Ты ведь принимаешь их так близко к сердцу. А тебе не интересно, зачем, собственно, мы сюда пожаловали? Мы с Уме работаем с людьми, способными метапсихически порождать энергию. Дени говорит, что у тебя это однажды получилось в стрессовом состоянии. Правда, что ты просверлил дырочку в стекле?
— Да, выстрелил случайно, — пробормотал я.
— Дени очень рекомендует привлечь тебя. Впрочем, у него есть опасения, что свой трюк ты проделал, поскольку находился в стрессовом состоянии, и в лабораторных условиях повторить его не сможешь.
Проклятая девчонка беспардонно обшаривала мой ум, причем не принудительными, а совершенно иными импульсами. Позднее я узнал, что это начальная коррекция, предварительное умственное обследование. Одновременно Люсиль бомбила меня телепатическими вопросами на скрытом модуле: Что ты наболтал Биллу? Говори, ЧТО, продажная крыса, cafardeur note 89 чертов! 
— Я тогда со страху чуть в штаны не наложил, если угодно, называй это стрессовым состоянием.
Уме хихикнула, а Люсиль продолжала осыпать меня руганью:
Tu, vieux saoulard! Ingrat! Calomniateur! Allez — dйballe! Foutu alcoolique note 90! 
Приятно сознавать, что ты не совсем отреклась от своего французского наследия, детка, однако не могу с тобой согласиться: в строгом смысле я не алкоголик, а просто пьяница. Психологу‑экспериментатору вроде тебя следует различать эти тонкости. 
В уме Люсиль продолжала осыпать меня бранью, но внешне сохраняла полнейшее хладнокровие.
— Роги, мы будем очень рады, если ты разрешишь поставить над собой серию простейших опытов. Это займет месяца два, всего по часу в день. Ты ведь уже прошел курс лечения у доктора Сампсона, не так ли? Я уверена, что творческий потенциал у тебя в полном порядке. Способность излучать энергию встречается крайне редко, и ты можешь в значительной степени расширить нашу психокреативную концепцию. (ЧТО ТЫ СКАЗАЛ БИЛЛУ ОБО МНЕ?) 
— Надо подумать. (Ничего такого, о чем бы он сам не подозревал.  )
Подозревал? Подозревал?! 
Она по‑прежнему общалась со мной на скрытом модуле, а внешне даже пыталась улыбаться, но ее бешенство быстро переполнило чашу, и оттуда выплеснулось достаточно в общий телепатический спектр, чтобы японка что‑то почувствовала.
— И знаешь что, — неожиданно заявила Люсиль, — мы, пожалуй, заберем у тебя простреленное стекло.
Я слегка опешил от подобной наглости, а она, воспользовавшись моей растерянностью, направила мощнейший коррективно‑принудительный снаряд мне прямо промеж глаз. Удар, достойный самого Дени (впоследствии я узнал, что именно он научил Люсиль этой технике). Я с трудом устоял на ногах. Она могла бы вывернуть наизнанку мой ум, словно старый драный носок, но ей не повезло: ведь внутренности моего черепа она видела вблизи только раз, когда разыграла у меня в квартире добрую самаритянку после записи «60 минут». Если бы я раскололся, она бы вытянула всю мою подноготную, включая Призрака. Но я не раскололся.
— Психоанализ и впрямь подействовал благотворно, — выдавил я. — Старик Сампсон первоклассный психиатр. Не знаю, как тебя и благодарить за то, что познакомила меня с ним. Если мое стекло может хоть отчасти служить благодарностью — возьми, ради Бога. Только мне кажется, что для ваших психокреативных опытов я не самый подходящий экземпляр. Спроси хоть Билла, он подтвердит.
— Уже подтвердил! — Она разрыдалась и выбежала из лавки, так сильно хлопнув дверью, что маленький колокольчик сорвался с крюка и упал на пол.
— Bon dieu de merde note 91, — пробормотал я.
Мы с Уме переглянулись. Знает ли она?
— Кажется, я знаю больше, чем следует, — с грустью сказала японка. — Люсиль мне доверяет. У них с доктором Сампсоном что‑то не клеится. Не понимаю почему, но она во всем винит вас. Она права, мистер Ремилард?
То, чего не добилась Люсиль, с легкостью достигла Уме, причем без всякого принуждения.
— Да, — со вздохом признался я.
— Почему?
— Я не стану излагать вам своих мотивов, доктор Кимура. Достаточно сказать, что я сделал это для блага Люсиль. И Сампсона.
— Они друг другу не подходят, — кивнула она, избегая моего взгляда. — Все это поняли, но не сочли себя вправе вмешиваться в их личные отношения. Люсиль чувствовала молчаливое неодобрение Группы и оттого, кажется, еще сильнее привязалась к Биллу.
— Знаю.
Я подошел к двери, нагнулся, подобрал колокольчик и повесил его на место. Дождь немного утих.
— А у вас разве есть право встревать между ними? — спросила Уме.
Я обернулся к ней.
— Мне безмерно жаль девушку, но у меня есть такое право.
— Ответьте еще на один вопрос… Вы действительно оклеветали ее перед Биллом?
— Нет. — Я на мгновение открыл перед ней ум, давая понять, что не сказал Сампсону ничего, кроме правды.
Моя милая собеседница задумчиво покачала головой.
— Теперь мне ясно, почему она изо всех сил оттягивала наш визит к вам, хотя Дени очень настаивал, чтобы мы включили вас в программу. А сегодня вдруг сама предложила. Она уже неделю ходит как в воду опущенная. Кажется, сразу же после нашего возвращения из Алма‑Аты у них произошло решительное объяснение.
Все сходится. Конгресс широко освещался, и у многих открылись глаза на метапсихическую Страну Чудес. С одной стороны, зловещая принудительная функция. С другой — недобрые предзнаменования и страх перед программой умственных испытаний. А я вел свою подрывную деятельность с третьей стороны, и когда Сампсон дал мне по физиономии, я воспринял это как первый успех. В середине июля я прервал свой курс психоанализа, заложив в душу психиатра изрядную долю сомнений и страхов. Алма‑Ата довершила дело, так что поручение Призрака я выполнил на совесть… Дерьмо собачье!
Уме положила руку в черной перчатке на рукав моего старого твидового пиджака.
— Тем не менее с программой надо что‑то делать. Вам, конечно, нелегко работать с Люсиль, но, может быть, вы согласитесь работать со мной? Исследование психокреативных импульсов крайне важно. Я тоже умею вызывать слабое излучение фотохимической энергии, но направить психоэнергетику в виде когерентного луча такой силы, кроме вас, еще никому не удавалось. Вы не хотите ознакомиться с коррелятами физической и психической энергии, постулированными в Кембридже?.. Тогда приоткройте капельку свой ум. Вот так, спасибо…
Voila! Сложнейшая умственная конструкция на какую‑то долю секунды сверкнула передо мной. При всей дьявольской абстракции я ее понял! Трансмиссия Уме соотносилась с обычной телепатической речью, как вездеход «Турбо Ниссан ХХЗТТ» с велосипедом. Нет, словесно я не мог бы объяснить это понятие, но был уверен, что запомню его и смогу передать на языке символов.
— Черт возьми! — восхитился я. Так это и есть ваша новая техника обучения? Именно ее вы используете для тренинга оперантности?
— Да. Называется двусторонний трансфер. Позволяет координировать деятельность полушарий мозга. Я непременно научу вас и другим инструктивным приемам, если только вы согласитесь на эксперимент.
— А вы соблазнительница! (Мягко говоря! Причем инструктивная техника не составляет и половины ее соблазнов…)
Ученая женщина включила на полную мощность реостат своего очарования. Я сознавал, что это лишь вариант принуждения, волевое усилие, направленное на то, чтобы подчинить себе мою волю, но как она это проделывает! Куда до нее Люсиль!
— Мы уважаем ваше желание не смешиваться с оперантной массой. Обещаю вам, мистер Ремилард, никто не посмеет оказывать на вас давление.
— Называйте меня Роже.
— И с Люсилью осложнений не будет. Я договорюсь с Дени, и он поручит ей другую серию экспериментов.
— Хорошо, доктор Кимура, на таких условиях я согласен.
— Называйте меня Уме. — Она обворожительно улыбнулась. — Вот увидите, Роже, мы поладим. Надеюсь, ваше приглашение на обед остается в силе?
— Мне страшно, вдруг ты разочаруешься! — прошептал я. — Прежде я кое‑что умел, но это было так давно.
— Я чувствую огромную латентную силу. Надо только ее разбудить. Горечь и подавленное насилие перекрыли благословенные источники энергии.
— Насилие? Уме, я самое безобидное существо на свете.
— О нет, далеко не самое. Твой невероятный психокреативный резервуар запечатан внутри тебя, это очень опасно. Если энергия не получит творческого выхода, она неизбежно обратится на разрушение. Творчество заложено в душе каждого человека, но у женщин оно редко выходит на уровень сознания, а выливается в инстинкты — материнство, например. А большинство мужчин и мизерная часть женщин с творческими задатками чувствуют необходимость работать, созидать, несмотря на то что процесс весьма болезненный. Недаром говорят, «муки творчества», ведь радость его человеку дано вкусить много позже, когда процесс успешно завершен и наступает полное удовлетворение. С другой стороны, разрушением ты наслаждаешься уже в самом процессе, только это удовольствие темное, злобное, безрадостное. Разрушитель не в силах останавливаться, иначе тьма поглотит его и он попадет в ад, который сам себе уготовил.
— Донни…
— Тс‑с, Роже. Не думай о своем несчастном брате. Сейчас ты должен думать о себе… и обо мне.
Мы ясно видим друг друга в темноте. Голубая аура Уме в глубине сгущается и теплеет, а по краям посверкивает золотом. Моя желто‑лимонная корневая чакра с дымчато‑фиолетовым внешним ореолом приобретает внутри карминный оттенок, свидетельствующий о том, что дух силен, а плоть слаба.
— Не волнуйся. У нас есть время. — Ее губы касаются моего лба, щек, рта. — На Западе это называют carezza note 92, но часто пренебрегают ею, потому что вы слишком нетерпеливы, вам нужен взрыв, освобождение, а в моих краях любовники стремятся погрузиться в море неугасимого света.
Ее губы и глаза излучают золотистое сияние. Наши умы распахнуты настежь; чтобы испытать синхронное наслаждение, говорит она, мы должны знать друг о друге все. Уме ничего не скрыла, и тем не менее навсегда осталась для меня тайной… как, наверно, и я для нее. Первую ночь мы провели в ее маленьком, скромно обставленном домике на Радсборо‑роуд. Из обстановки мне бросились в глаза глиняные вазы причудливой формы с красиво расставленными в них голыми ветвями, сухими стеблями, узловатыми корнями. Не переставая лил дождь. Из водосточной трубы за окном спальни с грохотом вырывался поток воды. Уме предельно искренна в своем вожделении. Я тоже честен насчет моего abaissement du niveau psychique note 93. Психоанализ не слишком помог мне, разве что избавил от страхов и не дал окончательно спиться. У меня сильные сомнения в успехе наших творческих экспериментов, признался я. Тогда надо сменить стиль общения, заявила Уме. Я опять позволил себе усомниться, но она лишь одарила меня улыбкой вековой мудрости.
— Мы будем продвигаться очень медленно, — говорит она, покрывая поцелуями мои плечи, чуть касаясь кончиками пальцев моих безвольно повисших рук. — Молчи, постарайся ни о чем не думать. Просто отдыхай во мне. Не стремись к возбуждению. Мой ум будет общаться с твоим, а тело поделится творчеством. И в тебе произойдет ответная реакция, постепенное нарастание энергетического потенциала. Ложись, откинься на подушки и обними меня…
Я покоряюсь и читаю у нее в уме страницы прошлого.
… Замкнутый, болезненный ребенок. В семье три дочери, она старшая. Живут в Саппоро, на Хоккайдо, самом северном из японских островов. Мать была учительницей, теперь домашняя хозяйка. Отец не очень удачливый фотограф. Родители произошли от островных аборигенов — айну. Свое наследие супруги считают постыдным, но оно предательски проявилось в светлой коже, больших глазах и волнистых волосах старшей дочери. Она для них живой укор, поэтому ее не балуют.
… Девочке шесть лет. Отец снимает ее крупным планом для какого‑то рекламного заказа. Она послушно позирует, но ей хочется поскорее вырваться из душной комнаты и поиграть на улице с подружкой. Лицо этой подружки, нечеткое, однако узнаваемое, появляется на трех следующих кадрах вместо лица Уме.
… Отец потрясен. Делает несколько пробных снимков, и чудо свершается вновь. Он начинает понимать, что происходит, и кричит:
— Уме, девочка моя, повтори‑ка еще раз!
… Дочь изо всех сил старается ему угодить: она впервые чувствует его любовь и восхищение. Эксперименты длятся неделями. Как выяснилось, она может оставлять отпечатки не только на пленке, находящейся в фотоаппарате, но и без него, если, конечно, пленка не засвечена. Вначале ее «умографические» образы разнятся по четкости, в зависимости от того, вызваны ли они из воображения или «считаны» с натуры. Лучшие снимки получаются на «Полароиде». Все, что требуется от Уме, это смотреть в объектив и думать о каком‑либо предмете, в то время как отец снимает. Он фиксирует почти каждую мысль дочери, осыпает девочку похвалами и мечтает о миллионах иен, которые наживет, когда откроет шоу‑бизнес.
… В город из поселения айну приезжает дед Уме и, узнав о чуде, заявляет отцу:
— Твоя дочь одержима демонами и принесет тебе несчастье.
Отец лишь усмехается. Он пересмотрел массу литературы и нашел два описания подобных случаев. В 1910 — 1913 годах психолог по имени Томокити Фукуро делал «умственные» снимки, и точно такие же опыты проводил американский врач Юл Эйзенбад над гостиничным портье Тедом Сериосом. Правда, мысли Сериоса в большинстве своем были смазаны, а вскоре он утратил свой уникальный талант. С маленькой Уме такого не случилось. Она практикуется как в цвете, так и в черно‑белом изображении, достигая все большей четкости.
… И вот наступает миг открытия. Девочка будет участвовать в телепередаче, наряду с другими фотолюбителями. Они с отцом готовились к этому целый год, однако на публике ее охватывает неожиданное смущение. Выступление провалилось. Через неделю отец попадает под поезд метро.
… Телевизионный дебют все же принес свои плоды. Девочкой заинтересовалась видный парапсихолог Рейко Сасаки. Эта женщина стала ей второй матерью. Родная мать только рада от нее избавиться. Под внимательным и тактичным руководством Уме снова начинает выдавать ментальные снимки. У нее обнаруживаются и телепатические способности. Она получает хорошее образование с помощью доброго доктора Сасаки, становится ее ассистентом в исследовательской работе.
… Опыты показывают, что Уме создает конкретные образы своих мыслей путем излучения потока фотонов, извлекаемых не из естественного источника света, a ex nihilo note 94, из какой‑то иной реальности, что подтверждает гипотезы сторонников новой универсальной теории поля.
… Странная одинокая девочка превратилась в сильную, целеустремленную женщину. Доктор Сасаки умерла, настоящая мать тоже. У сестер Уме отсутствует метапсихический дар. Обе обзавелись семьями и почти не поддерживают отношений со старшей.
Я слышу, как Уме напевает:
Как осенний свет,
Отпечатались в мозгу
Мыслей кружева.
Она вся окутана золотым сиянием, груди ее как молодые луны, плоть — как тайна синей полночи, в которую я погружаюсь, испытывая невообразимое блаженство. Тонкие руки ткут лучистое рассветное полотно вокруг нас, едва колеблемое отдаленными звуками бурлящего снаружи потока.
Она прижимает пальцы к моей груди, к горлу, и там под ее прикосновениями распускаются огненные цветы лотоса. Моя аура меняет окраску с болезненно‑желтой на розово‑золотистую. Пальцы начинают выводить таинственные узоры у меня на спине, и кожа хранит их прохладные светящиеся следы.
Моя плоть понемногу выходит из спячки. Вцепившись мне в плечи, Уме изгибается назад, и я целую золотой бутон у нее над сердцем. Сладкий источник меж моих губ расширяется, пульсирует, обретает радужную окраску. Свет, струящийся из ее ладоней, обволакивает и согревает меня. Она вдруг отстраняется, а я испускаю протестующий вопль.
Доверься мне! У нас еще столько времени… 
Я покрываю страстными поцелуями извивающееся тело, одетое в астральный огонь. Вижу ритмичные бледно‑голубые вспышки с золотым ореолом над ее лоном, пупком, сердцем, ложбинкой шеи. Соски изливают на меня звездное сиянье. Я снова обрел былую силу и весь горю. Умоляю, впусти меня! Но она лишь разводит в стороны мои руки, беспомощно повисшие вдоль тела, и воспламеняет каждый нерв.
Мне хочется ее сокрушить, поглотить, проткнуть раскаленным жезлом, сжечь дотла. Нет, говорит Уме, рано. Подожди, милый, подожди.
Слезы отчаяния и ярости обжигают мне лицо. Я проваливаюсь в грохочущую бездну, ослепленный далеким, недоступным мерцанием. А она подводит звездные огни к моим глазам… и в моем мозгу расцветает, непрерывно меняя форму, невиданно прекрасный психокреативный лотос. Мощный поток энергии струится от моего мужского естества наверх, вдоль позвоночника, проникая в голову и конечности. Уме парит над чашей цветка, точно сверкающий ecu azurй note 95. Наконец она позволяет заключить ее в объятия и медленно опускается на меня. Я проникаю в нее так глубоко, что, кажется, насаживаю на острие сердце, и мы сливаемся в экстазе, наслаждаясь нашим общим многоцветным великолепием. Оргазма как такового нет, мы просто делим блаженство, не зная насыщения и любуясь фантастическим цветком, который сами сотворили. Мы создали его вместе и поклонялись ему часами, пока незаметно не погрузились в сон. Мы разомкнули тела, но память о ночных трудах все еще соединяла нас.
Наутро мы проснулись довольные, умиротворенные и навеки стали лучшими друзьями.
Да, именно друзьями, а не любовниками в обычном понимании. Каждый жил своей жизнью, не связывая себя обязательствами. Мы скорее напоминали музыкантов, исполняющих дуэт необыкновенной красоты и гармонии, произведение искусства, которое по отдельности ни один из них не смог бы создать. Секс выполнял вспомогательную функцию, и поскольку творения наши носили абстрактный характер, ускользали, словно замирающая музыка, их нельзя было назвать любовью. И тем не менее они внутренне облагораживали нас обоих.
А вот эксперименты в лаборатории обернулись полным фиаско. Под контролем я не смог породить ни эрга, не говоря уже о когерентном луче. Техника внешней спирали вызывала у меня только жуткие головные боли. (Внутренняя же спираль оказалась превосходным дополнением к carezza.) Я проторчал в испытательной камере гораздо больше, чем предполагалось, и в конце концов меня списали за ненадобностью, а простреленное стекло отправили на склад.
— Возможно, твоя психокреативная функция со временем и станет оперантной, — заявил Дени, — но я не питаю особых надежд. Наша техника успешнее сказывается на молодых субоперантах, а тебе уже сорок семь, и твои метафункции покрылись налетом невротических шлаков, накопленных в течение десятилетий. Основная психоэнергетика, видимо, навсегда останется латентной и будет проявляться лишь в условиях сильнейшего нервного стресса.
— Ну и пускай, — ответил я, радуясь тому, что меня миновала участь подопытного кролика. — Я вполне обойдусь без нее.
Тут я ошибся… как, впрочем, не раз ошибался в своей пестрой биографии.
Люсиль Картье и Билл Сампсон пережили бурный разрыв. Мало‑помалу (возможно, здесь не обошлось без тонкой работы Уме) Люсиль убедилась, что я не желал ей зла, и простила меня. На Рождество 1992 года мы отпраздновали примирение, и Люсиль преподнесла мне в подарок «незаменимую для закоренелого холостяка вещь» — темного пушистого котенка. «Будет ловить мышей и скрашивать твое одиночество в долгие зимние вечера».
Тот котенок и стал Марселем Первым. Когда я обнаружил, что он не только телепат, но и принудитель, у меня уже не было сил с ним расстаться.

2

Выдержки из заключительной беседы между капитаном орбитальной станции и членами десантной исследовательской команды из совместной советско‑американской экспедиции на Марс Лабиринт Ночи, Марс
2 ноября 1992 
Гаврилов. Володя, где ты находишься?
Ключников. В тридцати двух метрах (помехи  )… эпицентр тумана прямо под нами. Завеса не такая плотная, как вчера, но все время поднимается, оттого что солнце (помехи  )… прорывы, участки таяния (помехи  ).
Гаврилов. Повтори, Володя. Плохо тебя слышу.
Ключников. Спустился в ущелье на тридцать два метра. Спуск легкий, но верхняя граница тумана поднимается. Слышишь, Андрей?
Гаврилов. Понял. Туман поднимается… Сканирую другие расщелины Лабиринта Ночи. Большинство заполнено туманом. Возможно, вчерашняя пылевая буря вызвала конденсацию очагов. Туман тебе мешает?
Ключников. Пока нет… Тебе удалось что‑нибудь заснять.
Гаврилов. Только негативные видеосигналы. Слушай, Уэйн, ты бы потряс как следует свою чудо‑камеру.
Стерджис. Да я трясу эту сволочь с тех пор, как мы вышли на гребень, а она ни в зуб ногой (помехи  )… что‑то заклинило. Но может быть и другая причина, к примеру, перебои в питании — тогда надо будет зафиксировать (помехи  )… и обойтись фотокамерой. Она работает хорошо, так что мы все заснимем. А на видеофильме поставь крест, Андрей.
Гаврилов (смеется  ). Видно, придется поверить вам на слово, что вы спускались в Лабиринт Ночи. Вы уж, пожалуйста, свистните, как увидите зеленых человечков.
Стерджис. Не сомневайся. Старик Тарс Таркас собственной персоной выползает из тумана (помехи  )… красные скалистые слои. Берем пробы. Осадочные породы, на первый взгляд никаких следов макроископаемых. К востоку преграда из вулканических отложений. На обратном пути подойдем поближе и отщипнем кусочек.
Ключников. Уэйн, ты заметил, что пыль в расщелинах уже не такая сухая и воздушная? Скорее похожа на мокрый песок. Возьму немного (помехи  )… в нижних слоях еще более заметно отвердение. Здесь внизу каменные россыпи имеют пористый вид. Внешне напоминают кораллы, но структура иная. Признаков жизни нет.
Стерджис. Эй… слышишь? Эй!
Ключников. Что?
Стерджис. Вот здесь. Вроде неглубокая пещера. Тебе не кажется, что лед тает?
Ключников. Кажется. Затянулись (помехи  )… не та, как вчера. Пыль словно сдуло. Беру пробы:
Стерджис. Ого! Вот он, туман!
Ключников. Засвети фонарь на шлеме.
Стерджис. Есть, командир… Так чуть лучше. Спуск легкий (помехи  )… проклятый песок. Есть камни с острыми краями. А кроме того (помехи  )…
Ключников. Уэйн, не так быстро. Я тебя не вижу.
Стерджис. Прости, Володя. Я хотел… Вот проклятье! Теперь видишь меня?
Ключников. Да. Туман, язви его душу, сгущается, как сбитые сливки…
Стерджис. Э‑э, погляди‑ка! Направь фонарь на скалу!
Ключников. Мокрая как будто.
Гаврилов. Повторите, повторите! Вы наткнулись на влажные скалы?
Стерджис. Похоже, местами лед плавится. Беру образцы.
Ключников. Туман… сплошной туман. Пористые скалы покрыты льдистой коркой. Что, если спуститься пониже?
Стерджис. Эй, подожди меня!
Ключников. Усраться можно!
Стерджис. Ух ты, черт! Это же надо!
Гаврилов. Что? Что вы обнаружили?
Ключников. Много оранжевого света, он пробивается сквозь туман. Скалы точно подернуты сверкающей пеленой. И она гораздо темнее льда. То сине‑зеленая, то коричневая. Ей‑богу! Меняет цвет на глазах!
Стерджис. Она живая!
Гаврилов. По‑вашему, это жизнь?
Стерджис. Во всяком случае, на химическую реакцию не похоже. Но я ведь только геолог. Постепенно приобретает вид студенистых морских водорослей. Очень медленно набухает. Должно быть, замерзшая масса… Какая там у нас температура, Володя? Кажется, действительно растаявший лед.
Ключников. Минус семнадцать по Цельсию.
Стерджис. Ты смотри, жара! Видимо, на дне расщелины геотермальный источник. Помните, кто‑то высказывал гипотезу насчет системы сообщающихся кратеров… словно изъеденных червоточиной…
Гаврилов. Жизнь. Жизнь на Марсе! Великое открытие, ребята! Как раз к семидесятипятилетию нашей революции.
Стерджис. И у нас юбилей. Пятьсот лет назад Колумб открыл Америку.
Гаврилов. Ну да, конечно! Вот здорово!
Стерджис. Почти на том самом месте, где мы ожидали… в трещинах. Берем образцы. Черт! Крепкая, зараза! Щуп не берет, Володя!
Ключников. Может, попробуем алмазный бур?
Стерджис. Это мысль. Вещество напоминает сверхпрочный упругий пластик. Так и должно быть, верно?.. Не хотел бы я поселиться в таком Богом забытом месте!.. Ох! У тебя микропила под рукой?
Ключников. Сейчас. Вот… Кажется, выходит. Думаю (помехи)… упакуй остальные образцы. Так (помехи  )… еще метров на десять вниз, хочу измерить температуру и сделать атмосферный (помехи  )… дольше здесь оставаться.
Гаврилов. Ты спускаешься, Володя? У меня помехи.
Ключников. Внутри камни (помехи  )… поглубже разведать (помехи  )… на скалах. Аморфности не наблюдаю, но имеется радиальная симметрия, как у медуз. Лепешка около пятнадцати (помехи  )… и два, сантиметра три толщиной.
Стерджис. Господи Иисусе! Она разъедает пластину из нержавеющей стали.
Ключников. Фантастика (помехи  )… чертовы пробы! Уэйн, да оторви ты свою задницу, спускайся и посмотри!
Стерджис. Что за оказия? По‑моему, наконечник бура отклонился.
Ключников (помехи  )… очень красивые, с оттенком ультрамарина, поглощают зелено‑коричневые (помехи  )… своим собственным светом.
Гаврилов. Володя! Командир Ключников, ответь! На связи сильные помехи.
Ключников. Сказочное царство. Красота. Спускайся, Уэйн!
Стерджис. Володя, ты прекратишь наконец (помехи  )… так уверен, что эта штука до нас не доберется? Может, она опасна? Кислота или что там (помехи  )… хреново. Чтобы сплав ванадия и стали проржавел!.. Ты меня слышишь? Командир?
Ключников. Иду! Трудно поверить (помехи  )… справа от скалы.
Гаврилов. Десант, десант, на связи орбитальная станция! Почему не отвечаете?
Ключников. Заткни пасть, Андрюша, мы заняты (помехи  )… жизненные формы несказанной красоты. Твердые, очень упругие, а некоторые био (помехи  )… их от этой скалы и в мою коллекцию.
Стерджис. Эй, Володя! Поднимайся немедленно, слышишь? Не трогай их. Они живые!
Ключников. Да ладно! Чего ты сдрейфил, как (помехи  )… такой активный. Давай (помехи, крик  )…
Стерджис. Володя!
Гаврилов. Вова! Командир! Владимир Максимович!
Стерджис. Я иду, иду!..
Гаврилов. Уэйн! Он что, зацепил марсианина?
Стерджис. Эй, Володя? С тобой все в порядке… О‑о‑о, нет!
Гаврилов. Уэйн, что стряслось?
Стерджис (помехи  )… враждебный мир. Скажи им, Андрей. Куда угодно, только не на Марс. О Боже! Я все еще (помехи  )… лететь в растворяющемся (помехи, крик  )… на скафандре маленькие капли… Первичный бульон сине‑зеленого цвета. Запомни, Андрей (помехи  )… Люблю тебя, Рут (помехи  )…
Конец связи.

3

Округ Дю‑Паж, Иллинойс, Земля
20 января 1993 
Председатель Национального республиканского комитета слишком медленно подходил к сути дела, потому Киран О'Коннор отвлекся и вдруг услышал неидентифицированный умственный голос:
Засушенные эмбрионы вновь погружаются в воду… и плывут в отрешенной печали. 
— Многие сочли бы рассмотрение этого вопроса преждевременным, однако позвольте вас заверить, что Комитет по выдвижению кандидатур от Республиканской партии придерживается иного взгляда, — говорил Джейсон Кессиди. — В ноябре мы потерпели сокрушительное поражение. Можно сказать, сели в калошу. Президент выезжает на программе экономического процветания, которую демократы украли у нас, а кроме того, ему удалось убедить избирателей, что метапсихические мирные инициативы — его личное достижение.
Плывут в сверкающем море… кровь оттаяла и снова струится… они набухают, обретая форму… 
Кто‑нибудь слышит голос?  — мысленно спросил Киран.
Четверо из пяти сидящих вокруг камина в эту зверски холодную ночь встрепенулись, прислушались. И лишь бригадный генерал в отставке Ллойд А. Баумгартнер невозмутимо потягивал свой «драмбюи», упершись взглядом в роскошный ковер перед очагом Кирана О'Коннора. Его мысль была у телепатов как на ладони: когда же наконец этот болван приступит к делу и объявит, что они намерены выдвинуть мою кандидатуру в президенты от Республиканской партии на выборах 1996 года?
Джейсон Кессиди продолжал:
— Было время, когда кандидатов утверждали в чаду партийных съездов, а после введения предварительных выборов баллотирующиеся стали разворачивать кампанию за год вперед. (Нет, Кир, я ни хрена не слышу  .)
И я ничего, подхватил Лен, кроме нетерпения нашей Золушки в генеральских погонах. Бедняжка не может дождаться, чтоб ей примерили хрустальный башмачок. Взгляните на этот благородный профиль! Ну прямо Гари Купер! А серебряный чуб!.. Идеал политической марионетки! 
Невиль Гаррет. Нет, хоть убей, никаких посторонних звуков  .
Арнольд Паккала. Да и откуда? Прислугу вы приказали отпустить. Кроме нас шестерых, в доме никого нет. 
— Нынче, — разглагольствовал Кессиди, — процедура выдвижения президентских кандидатур во многом усложнилась и требует долгого стратегического осмысления. После недавнего поражения Национальный комитет разрабатывает эту стратегию совместно с мистером Уиндхемом и мистером Гарретом, уполномоченными по общественным связям, а также с целым рядом юридических консультантов.
«Вроде мешка с деньгами Кирана О'Коннора, — отметил про себя генерал. — Теперь понятно, зачем он откупил „Макгиган — Дункан аэроспейс“ и оставил меня председателем исполнительного комитета, несмотря на мои проколы со Звездными Войнами. И почему этот ищейка Гаррет так заинтересовался моей былой космической славой…»
Эмбриональная музыка… Кровь… пищит, визжит, бурлит, журчит… это песнь воскресения из мертвых… 
Киран. Прочеши все здание и подвалы, Арнольд. Я слышу голос и еще какую‑то чертову музыку. 
Слушаюсь, шеф. 
— По нашим прогнозам, схватка на выборах в девяносто шестом будет еще ожесточеннее. Нынешний президент, отбывший два срока и снискавший беспрецедентную в истории страны популярность, наверняка выдвинет своего собственного ставленника, и не для кого не секрет, что им будет сенатор Пикколомини.
Еще один хрен моржовый, подумал генерал. 
— Мы, конечно, могли бы настаивать на кандидатуре, выдвинутой прошлой осенью.
«Могли бы, с тем же успехом! — внутренне усмехнулся Баумгартнер. — Что‑что, а достойно проигрывать вы умеете».
— Однако же у Пикколомини очень сильная позиция благодаря его программе борьбы с наркотиками, дружбе с президентом и несомненному личному обаянию.
Вот‑вот  , подавал ему безмолвные реплики визави, выставлять против него вашего продажного лидера Скроупа все равно что сесть против ветра. 
— Мы уже изучили и отвергли многих претендентов, ибо ни один из них не обладает подходящим имиджем. Дело в том, что нам необходима новая платформа в ответ на возникновение недвусмысленной угрозы национальной экономике и безопасности. И наш будущий кандидат должен полностью соответствовать этой платформе. Нам нужен человек смелый, авторитетный, а главное — чтящий традиционные патриотические ценности. Человек, способный оказать решительное, не замутненное псевдолиберальным глобализмом противодействие прогнозируемой нашими экспертами катастрофе.
Генерал Баумгартнер нахмурился.
— Какой катастрофе, Джейс?
За председателя ответил Киран О'Коннор:
— К концу года ближневосточные поставки нефти будут полностью блокированы в результате эскалации исламских войн в Персидском заливе и Аравии. Вновь избранный президент и конгресс, контролируемый демократами, не решаются направить войска в тот регион, похваляясь тем, что якобы являются партией мира. (Вот, опять! Слышишь, Арнольд?  )
Морские твари… голотурии, ракообразные… печальные и веселые… танцуют и поют в кровавой воде… Это танец смерти и рождения… 
Паккала. Я не ощущаю постороннего присутствия в радиусе всей усадьбы. Вы нервничаете в последнее время, а тут еще северное сияние. Может, какой‑нибудь новый метапсихический феномен вроде амплитудных перепадов радиоволн… 
Киран. Да нет, не то… Ладно, Арнольд, не бери в голову. 
— Налицо все признаки грядущего энергетического кризиса, — продолжал Кессиди. — Термоядерную энергию мы сможем использовать не раньше, чем лет через двадцать. Поэтому нефтяные поставки из Персидского залива имеют жизненно важное значение для всех промышленно развитых стран. Мало того, что нам грозит страшная экономическая депрессия, так еще «третий мир» погрузится в пучину анархии. Положение в Африке уже чревато взрывом, вдобавок назревает вооруженный конфликт между Индией и Пакистаном.
«Неужели это не блеф? — спросил себя Баумгартнер — Неужели Америка и впрямь движется навстречу крупнейшей катастрофе со времен Второй мировой войны? Если так, то кто бы ни был президентом, он неизбежно окажется в шкуре Гарри Трумэна, когда тому пришлось выбирать между оккупацией Японии и атомной бомбой… Всемилостивый Боже! Никакая метамагия не удержит Америку от этой клоаки! Только сильная власть человека, внушающего людям уверенность. Лидера, который не отдаст страну на растерзание коммунистам и шотландским лунатикам с их утопическими прожектами».
Танец… водный танец с эмбрионами… Я уже полтора месяца вынашиваю его… с тех пор как мы узнали, что Nonno note 96 умирает. 
«О Господи!» — мысленно произнес Киран.
Танец в память о Nonno… Гораздо более прочувствованный, чем идиотские похоронные обряды… Я хочу, чтобы ты его увидел, папа… Если он тебе понравится, я смогу перемести, представление на сцену… 
— Рубеж века, — торжественно провозгласил Кессиди, — может оказаться самым опасным периодом во всей американской истории!
«И в этот период отдельные группировки сколотят себе немыслимый капитал, если им удастся завладеть Белым домом, — думал Баумгартнер. — О'Коннор и вся его клика полагают, что я стану им подыгрывать… Не на того напали, я вам не слизняк Скроуп. Вы только посадите меня в Овальный кабинет!..»
— События стремительно разворачиваются, — продолжал Кессиди. — У нас уже сейчас есть возможность одержать убедительную победу в девяносто шестом… при наличии подходящего кандидата. Сильной ответственной личности.
— По‑моему, — проговорил генерал, — этих умственных выродков… этих метапсихов ни в коем случае нельзя допустить на политическую арену.
— Безусловно, — подтвердил О'Коннор. — Партийные стратеги внимательно изучают метапсихическое движение. Оно ставит под угрозу сам символ американской свободы. Вот почему нам нужен человек, который окажет решительное противодействие назначению оперантов на правительственные посты.
— К ногтю засранцев! — рявкнул генерал.
Остальные хмыкнули.
Я танцую для тебя, папа… и для Nonno… Я не пойду завтра на его похороны, я буду оплакивать его в танце… И тебя… И себя… 
Киран. Шэннон. 
Арнольд Паккала. Ваша дочь, сэр? 
Киран. Чертов голос!.. Она… она здесь, поставила экран и угрожает. Наверняка ей все известно… 
Паккала. Где она? Я позабочусь об этом. 
Киран. НЕТ. Я сам. Кончай бодягу, Джейс. Надо поскорей убрать его отсюда. Невиль, езжайте к тебе. Вместе с Джейсом и Арни обработаете его… 
— Наши эксперты на восемьдесят шесть процентов уверены, что к двухтысячному году в Белом доме будет президент от Республиканской партии, — промолвил Кессиди. — В девяносто шестом вероятность несколько меньше, и все же стоит попытаться. Национальный комитет единогласно избрал нового кандидата. Это вы, генерал.
— Джентльмены!.. — встрепенулся Баумгартнер. — Я… Я несказанно польщен.
Оставив гостей в библиотеке, Киран поспешил в соседнюю комнату, где был установлен монитор внутренней связи. Нажал кнопку под номером 16, и на экране предстал закрытый бассейн в подвальном помещении особняка. Там царила полная темень, лишь глубоко под водой, ритмично покачиваясь, светился кобальтовый сгусток. Из усилителя доносились отрывистые звуки симфонии Эрика Саги «Засушенные эмбрионы», исполняемой на синтезаторе. Киран надавил кнопку верхнего освещения и подсветки бассейна. Но свет не зажегся.
— Шэннон! — спокойно позвал он в микрофон.
Он увеличил изображение пловчихи на экране. Ей уже исполнилось восемнадцать, хотя выглядит она двенадцатилетней. Только ноги длинные, великолепной формы, а тело совсем детское, угловатое, плоская грудь, по‑мальчишески узкие бедра. На ней белый закрытый купальник Длинные волосы расплылись по воде чернильным пятном; их естественный тициановский цвет затемнила иссиня‑черная аура. От раскинутых в стороны рук отходят длинные нити, и кажется, она плетет из них что‑то в своем поминальном подводном танце.
Наконец он разглядел: вены на кистях взрезаны и выпускают в воду нитевидные потоки крови.
— Шэннон, это я. Ты меня слышишь?
Слышу, папа! Личинки голотурий льнут к матери… а она мурлычет: отстаньте, детки… освободитесь, если можете, и празднуйте свою беспозвоночную победу… только берегитесь света! 
— Шэннон, выходи из воды. Выходи. ВЫХОДИ. 
Под перезвон электронной музыки Киран включил принуждение на полную мощность. По лбу струился пот, он невольно задерживал дыхание, приказывая дочери последовать его примеру. Но расстояние слишком велико — не дотянуться. К своему ужасу, он почувствовал умственную хватку.
Нет… Я должна закончить танец… Спускайся, папа, посмотри на меня вблизи… твои беспозвоночные уже уехали… не хочешь ли теперь взглянуть на моих?.. Я тебе помогу… ГОЛОТУРИИ ПЛЕТУТ ПАУТИНУ, МОКРЫЙ ФИОЛЕТОВЫЙ ШЕЛК… 
— Черт бы тебя подрал! — резко отпрянув, он поставил барьер ее мозговому зонду.
Она лишь рассмеялась. Синий свет померк с окончанием первой части эмбриональной симфонии. Началась вторая, огненно‑рыжая.
Это танец Edriophthalma, ракообразного существа с бесчерешковыми глазами… и меланхолическим нравом… Оно живет уединенно, в глубокой норе, просверленной в толще скалы… Nonno! Дорогой дедушка Эл, хочешь, л уйду с тобой, хочешь, завернусь в красный водяной саван и направлю глаза внутрь? 
— Шэннон — ради всего святого!
Музыка звучала мрачной пародией похоронного марша. Пловчиха подтянула ноги к груди, скрючилась, как зародыш в околоплодном пузыре, выпустила из легких серебристый поток воздуха, словно состоящий из сплющенных монеток.
Киран вылетел в холл и бросился к лифту. Едва нажал кнопку подвального этажа и двери закрылись, ощутил жжение в груди. Не хватало воздуха, что‑то давило на барабанные перепонки, алый туман застилал глаза, смертельная тяжесть ощущалась в паху. Маленькая дрянь! Он слишком ее распустил…
Выйдя из лифта, он, шатаясь, двинулся по длинному коридору с искусственным подогревом.
Это третья, и последняя, часть… У веселой Podophtalma глаза на подвижных стебельках… Эти ракообразные — ловкие и неутомимые охотники, но они должны соблюдать осторожность: их собственная плоть тоже очень вкусна!.. Ешь или тебя съедят, Nonno. Такой мир тебе достался, а мне — тем более… если я захочу жить… 
Веселые, скачущие ритмы и хрупкое видение, что извивается под черной водой, оставляя позади себя два одинаковых следа золотистой крови… Киран бежал неуклюже, будто шлепая ногами по воде. Мимо гимнастического зала, кабинок с горячим душем, к открытой двери бассейна. Темно. Пахнет хлорированной водой. Синтетическая музыка звенящим эхом отражается от кафельных стен.
Шэннон!  — взревел его ум.
Веретенообразное фиолетовое сияние в бассейне сделалось ярче. Потом словно бы торпеда прорезала воду ослепительным взрывом белого света. Из усилителей несся игривый симфонический финал Эрика Сати. Вместе с ним подходил к концу причудливый подводный балет дочери Кирана О'Коннора.
Наконец у него вырвался судорожный выдох. Зрение прояснилось, и он подошел к распределительному щиту на стене. Вспыхнуло люминесцентное освещение, озарив бассейн олимпийского размера и плывущую на спине девушку в белом купальнике. Веки сомкнуты, волосы разметались, точно водоросли, руки раскинуты наподобие распятия. Она улыбалась.
Моему Nonno. Дедушке в день его погребения. С любовью от Шэннон. 
— Выходи! — приказал ей Киран.
Она сделала несколько сильных гребков назад и поднялась по лесенке, глядя на него из‑под ресниц с дрожащими на них капельками воды. Ум ее сверкал ярко и был неподвластен ни прощупыванию, ни принуждению.
— Надеюсь, ты оценил мой танец, папа. Я и тебе его посвящаю.
Он взял ее руки, перевернул их кверху ладонями, осматривая запястья. Порезы Неглубокие, сухожилия, к счастью, не задеты, но кровь сочилась непрерывно, смешиваясь со струящейся по телу водой и образуя на полу розоватые лужицы… Он повернулся к ней спиной и на ходу бросил:
— Пошли в гимнастический зал. Надо тебя подлечить.
Она без звука последовала за ним. В аптечке великолепно оборудованного спортзала нашлись перекись водорода, мазь с антибиотиком и все прочее. Он усадил ее на массажный стол и закутал в огромное полотенце, прежде чем аккуратно скрепить края ран пластырем и надеть сверху непромокаемые эластичные бинты.
— Теперь прими горячий душ, — мягко посоветовал он, — только осторожно, не повреди результаты моих трудов.
— Спасибо, папа. — Она исподлобья поглядела на него. — Ты ведь не потащишь меня к врачу накладывать швы? Мне самой ничего не стоит затянуть порезы. Я просто хотела… почувствовать эффект.
— Ты просто хотела напугать меня до смерти, — проговорил он все тем же ровным тоном и начал отмывать перепачканные кровью руки.
— Может, и так.
— Как тебе удалось выбраться из монастырской школы среди ночи?
— Я взяла машину Типпи Бетюн и приехала. Машину спрятала в саду Голдменов и прошла пешком всю подъездную аллею. Вы были так заняты своими гнусными политическими махинациями, что мне не составило труда задурить вам Мозги и пробраться сюда. Я обращалась только к тебе. Ты разве не пользуешься скрытым каналом телепатической речи, направленной только одному человеку?
Стало быть, она все слышала!
— Представляешь, какой шум поднимется, когда монахини поймут, что ты смылась?
Она пожала плечами.
— Пойду приму душ.
Влажным полотенцем он подтер следы крови на полу. Его прислуга состоит из оперантов, которым он хорошо платит не только за работу, но и за умение держать язык за зубами, но лучше, если никто не узнает о ее выходке. Это крайность — даже для Шэннон.
Он обратился к ней на расстоянии:
Ты должна рассмотреть подсознательные мотивировки своего ребяческого поступка. Твое чувство вины за себя/нас иррационально, как и поиски твоего/моего/дедова воображаемого злодейства. А стремление оторваться от меня/семьи/нашего умственного наследия не просто иррационально — бессмысленно. Нам не дано заново родиться. Мы уже есть. 
Он убрал принадлежности первой помощи, уселся в массажное кресло «Панасоник Шацу», включил установку. Волны вибрации сняли стресс. Почти час ночи. Сегодня похороны Большого Эла. Девочка любила старого мафиози и не сочла лицемерием, когда он на смертном одре рассказал о жизни, прожитой в грехе, покаялся и принял последнее причастие.
Пропади все пропадом!.. Она бы последовала за Элом, если б он не унизился перед ней… не взмолился! Вообще‑то он сам виноват. Попытка самоубийства стала кульминацией накопившихся стрессов, а он, будучи в курсе, проявил преступное невнимание к ее развивающимся умственным силам. Она патологически застенчива, интровертна. У нее с детства были суицидальные наклонности, но он не принимал их всерьез. Трансляция из Эдинбурга оказалась для нее глубокой душевной травмой, на которую наложились смерть Большого Эла и постепенное осознание невероятных отцовских амбиций. Ее надо привязать, иначе все кончится безумием либо саморазрушением.
Но привязывать собственную дочь!..
Шэннон, стоя под душем, напевала в уме репризу из симфонии ракообразных. Музыкальная пародия неуместно сочеталась с образом монументального склепа, символа итало‑американской скорби, который с наступлением дня примет бренные останки Альдо Камастры.
Шэннон  , спросил Киран, знаешь, почему соотечественники твоего деда предпочитают склепы обычному захоронению в землю? 
Я никогда об этом не задумывалась.
В их стране кладбищам тысячи и тысячи лет. Место в земле на вес золота. И зачастую, когда вырывают новую могилу, натыкаются на старые скелеты. Их вытаскивают и помещают в специальное костехранилище, все вперемешку. 
Какой ужас! 
И только тела, захороненные в мавзолеях, наверняка не постигнет такая участь. Свой извечный страх они привезли и сюда, в Америку, он стал традиционным. Традиции — самые разнообразные — великая движущая сила. 
О да, слыхала я извращенные оправдания Эла и его шайки. Старая как мир история о бедных угнетенных крестьянах на Сицилии. Они использовали ее как подспорье своей алчности. Но к тебе‑то она не имеет отношения! Ты ведь не забитый иммигрант. У тебя есть умственные силы, и ты мог обратить их на благо человечества, как все сознательные метапсихологи. Но ты не собираешься примкнуть к ним, не правда ли, папа? Ты будешь наживаться и постепенно прибирать к рукам весь мир с помощью своей оперантной мафии. 
Ты так считаешь? 
— Так оно и есть.
Шэннон вышла из душа в белом махровом комбинезоне; волосы она замотала полотенцем. Ее ум излучал волны отвращения, отчаяния, но голос оставался спокойным.
— Ты хуже, чем Большой Эл, потому что намеренно связался с мафией. Он и другие были скованы традициями, а ты всего лишь хладнокровно рассчитал свою выгоду. Ты направил средства, добытые преступным образом, по законным каналам и сумел замести следы. Зятю Большого Эла никто не ставит в вину его происхождение, поскольку он умеет применить к людям свое «особенное» обаяние.
Не вставая с кресла, Киран рассмеялся.
— Любопытно, удовлетворит ли тебя власть над президентом Баумгартнером или ты намерен стать властелином мира?
— А тебя сделать маленькой принцессой, — добавил он.
Забинтованными руками она обхватила себя за плечи и поглядела на него сверху вниз.
— Нет, — произнесла она с гордым достоинством. — Танец эмбрионов помог мне принять решение. Я брошу монастырскую школу и переселюсь в Дартмут. Быть может, профессор Ремилард примет меня в штат радетелей о мире. Я не собираюсь тебе вредить, но с тобой не останусь. Глупо и наивно ставить себя выше нормальных людей. Эдинбургская демонстрация на многое открыла мне глаза. А еще эта удивительная русская женщина и Дени Ремилард с его образовательной программой для всех оперантов…
— Да, он неплохо смотрелся на телеэкране, — признал Киран. — Почти такой же обаятельный принудитель, как твой старый порочный отец. Но он идеалист и абсолютно не понимает, какие законы движут миром нормальных людей. Знаешь, твоего Ремиларда и его приспешников ожидает довольно страшное прозрение.
— Нет, не знаю! — выпалила Шэннон. — Может, ты мне скажешь?
Киран поднялся и пристально посмотрел ей в глаза. Ее снова охватила дрожь, губы посинели. Наверно, все‑таки много крови потеряла.
— Скажу, если тебе действительно интересно. Только не здесь. Я бы выпил кофе с бренди. Присоединишься?
Он двинулся к двери; Шэннон поплелась следом.
— Знаю, ты считаешь меня ребенком, — сказала она уже у лифта. — Вероятно, ты прав, но как ты можешь думать, что я стану вместе с тобой плести твои паучьи сети?
— Попытайся корректно ставить вопросы. Ты с детства жила на всем готовом, Байард и Луиза окружили тебя своими преданными заботами. Не всем так повезло. Мне — нет. Джейсу, Арнольду, Адаму, Лиллиан, Кену, Невилю и многим другим, кого ты огульно называешь оперантной мафией, — тоже. В своем стремлении избавить тебя от потрясений я, кажется, допустил ошибку. Следовало бы давно поведать тебе историю гонимого меньшинства, к которому мы с тобой принадлежим.
Из застекленного холла открывался вид на холмистый заснеженный ландшафт. Дом был выстроен на восточном склоне самого высокого холма, и даже сейчас, посреди глубокой зимней ночи, раскинувшийся в сорока милях отсюда город освещал небо подобием рассвета.
Двери лифта закрылись, и Киран нажал кнопку третьего этажа.
— Я была даже не потрясена, а раздавлена, когда увидела демонстрацию Макгрегора. Он показывал свои фокусы, как будто все это… вполне естественно. И я подумала: нет, не должно быть по‑твоему, нельзя прятать свои силы и употреблять их на благо себе одному. Когда операнты начали открываться, я так разнервничалась, что чуть не умерла. Я тоже хотела рассказать всем о себе, но испугалась…
— И не без оснований.
Она глядела на него глазами побитой собаки.
— Да, мы другие, но не до такой же степени! Ты видел, с каким энтузиазмом все приняли Психоглаз и другие метапсихические программы? Оппозицию составляют только фанатики и невежды, не способные оценить, сколько добра мы можем сделать. Как только нормальные узнают, что такое оперантность…
— Они попытаются нас убить, — закончил Киран.
Шэннон оцепенело уставилась на него, впитывая во всех деталях переданный им ужасающий образ. Они в молчании вступили в то крыло особняка, что до сих пор официально было для нее закрыто, хотя потихоньку она давно облазила его вдоль и поперек. Здесь помещались отдельные апартаменты для почетных гостей, святилище с компьютерным оборудованием, содержащим огромный банк данных, и установками оптической связи, станция приема спутниковых передач, загадочная «реабилитационная палата», куда время от времени поселяли новых завербованных оперантов, и, наконец, таинственная запертая комната, которую прислуга благоговейно называла командным пунктом, а Киран — своим кабинетом. Там Шэннон бывать еще не приходилось. Да и вообще, кроме самого Кирана и Арнольда Паккалы, туда никому не было доступа.
И вот они остановились перед бронированной дверью, где вместо ручки и замочной скважины вмонтирована маленькая золотая пластинка. Он правой рукой нажал на нее. Послышался электронный перезвон.
— Откройся! — скомандовал Киран, и дверь беззвучно отодвинулась, впуская их.
Шэннон удивленно озиралась.
Отец улыбнулся.
— Нравится тебе мой кабинет? Мне — очень. Теперь ты можешь приходить сюда одна, когда пожелаешь. Я перепрограммирую кодовый замок. Но без специальных инструкций к оборудованию прикасаться нельзя. Если хочешь, начнем инструктаж прямо сейчас.
— Да.
— Садись, я приготовлю кофе. — Он открыл ящик низенького стола и достал кофеварку. — Иногда я представляю себе эту башню как высокотехнологичный аналог той горы, откуда дьявол показывал Иисусу все царства мира note 97. Если бы я был властелином Земли, то прекрасно мог бы отсюда наблюдать за своими владениями… Тебе «Кону» или «Навьеру»?
— «Кону», — прошептала она и присела на краешек банкетки, обитой коричневой кожей.
Совсем ребенок — умственные барьеры полностью сняты. Киран подошел к ней, размотал тюрбан на голове, пригладил влажные волосы и поцеловал в макушку. Одновременно он послал в незащищенный мозг команду, дабы предотвратить сознательную попытку закрыться, пока он ее не выпустит. Этой техникой он овладел сам, инстинктивно, в попытке приковать к себе первые уязвимые умы. Когда это было?.. Еще до ее рождения.
Папа, у меня какое‑то странное чувство. 
Расслабься, детка. 
Он подал ей дымящийся кофе, плеснув туда марочного коньяку, потери его собственной психической энергии быстро восполнялись. Боязнь ступора, тормоза, оказалась напрасной. «Вот, — подумал он, — думаем, что знаем себя, а выходит, совсем не знаем! Должно быть, все любящие отцы носят глубоко в душе этот подавляемый инстинкт. Интересно, еще кто‑нибудь из оперантов обнаружил его в себе? Едва ли. Иерогамия — старая тайна, умершая вместе с кельтскими и греческими жрецами… чересчур цивилизованный ум шарахается от нее».
— Тебе лучше?
Она улыбнулась сонными глазами.
— Да. Вкусный кофе.
— Пей, я еще налью.
Он бросил на спинку стула клетчатый кардиган, снял с шеи голубой шелковый шарф, красовавшийся в открытом вороте рубашки.
— Я думала, кофе меня возбудит. А веки все равно слипаются. — Темные ресницы затрепетали. Она отставила пустую чашку и откинулась на заботливо подложенную им мягкую подушку.
— Можешь остаться здесь на ночь. Я тут часто сплю. Единственное место, где чувствуешь себя в полной безопасности, как в маленькой цитадели.
Шэннон закрыла глаза.
— Снег идет. Я вижу в уме, как под холодным ветром кружатся хлопья. От них веет таким одиночеством. — Ее бледное лицо почти сливалось с цветом комбинезона.
— Отныне одиночество тебе не грозит, Ты войдешь в нашу группу.
Запомнит ли она? Другие не запомнили — никто, кроме Арнольда, чья любовь оказалась достаточно сильна, чтобы преодолеть постгипнотическую суггестию, «Ты ничего не вспомнишь, — внушал он ей, — если сама не захочешь».
— Мне опять холодно, — пробормотала она. — Чуть‑чуть…
— Дай я тебя согрею, — сказал он и потянулся к выключателю.
Шэннон запомнила.

4

Эдинбург, Шотландия, Земля
7 апреля 1994 
Джеймс, Джин и Нигель набросились на сандвичи с привычной для адептов ВЭ прожорливостью, и только Алана Шонавон, не замечая стоящей перед нею тарелки, задумчиво смотрела из окна паба на знаменитую статую собаки, уныло съежившейся под дождем. Какой‑то японский турист бестрепетно щелкнул камерой и поспешил вдоль по улице. Две монахини под одним зонтом направлялись к дверям паба перекусить, старик в черном дождевике, размахивая полиэтиленовым пакетом, неторопливо двигался к воротам церкви.
Алана вздохнула и налила себе немного чаю в чашку.
— Неужели ты будешь его пить? — спросил Нигель. — Он же остыл совсем!
Обхватив чайник обеими руками, он вперил в него пристальный взгляд и торжествующе усмехнулся, когда из носика вырвалась струя пара.
— Какой утилитарный талант! — заметила Джин Макгрегор. — С таким мужем в доме не нужны ни микроволновая печь, ни электроодеяло.
Нигель наполнил чашку Аланы.
— Вот и я то же самое твержу этой прелестной леди, да все без толку.
— Милый мой, я на роль жены не подхожу, — с отсутствующим видом проговорила Алана.
— Чушь! — откликнулся Нигель. — Я не из тех, кто легко сдается. Так что пей свой чай и ешь сандвичи, Набирайся сил для нового полета в Даллас. Наверняка формула сверхзагадочной кожи спрятана там, в доме субподрядчика‑изготовителя.
— Скука! — Алана отхлебнула чаю. — Пять месяцев ищем эту формулу. Ну почему упрямые янки просто не передадут ее русским, вместо того чтобы почем зря гонять нас с Тамарой? Как будто у оперантов других дел нет!
— Они проводят эксперименты, — сказал Джеймс. — Испытывают наши возможности и нашу смелость. Классический американский вариант «Не влезай, убьет!». Держу пари, формула спрятана в свинцовом ящике, заперта в бронированный сейф, опутанный колючей проволокой, сквозь которую пропущен ток. И вся эта хреновина находится под непроницаемым куполом на островке, посреди пруда с аллигаторами. Но мы ее найдем, несмотря на все препоны, и пошлем копии в Вашингтон и Москву по дипломатическим каналам. А затем известим мировую прессу и запишем себе еще одну победу в борьбе за мир во всем мире, дабы со спокойной душой ждать следующей конфронтации.
— Но ведь им, в сущности, наплевать на военные тайны друг друга, — жалобно возразила Алана. — Вопрос только в том, кто кого обойдет. От того, что они выбросили на свалку большую часть ядерного оружия, их жажда обладания миром ничуть не уменьшилась. А мы с нашими мирными инициативами играем в их шарады.
— Да ты, кажется, и впрямь ожидала мгновенного пришествия Золотого века! — иронически заметил Джеймс.
— Ну, во всяком случае, надеялась на какие‑то изменения к лучшему. — Алана опять выглянула в окно. (Старик в черном дождевике настороженно озирался и перелистывал какую‑то книжонку.) — Призрак ядерной войны между сверхдержавами больше не витает над нами, но застарелая вражда Востока и Запада никуда не девалась, а маленькие страны, как прежде, цепляются за свои раздоры. Война в Саудовской Аравии, война в Кашмире, война в Ботсване, война в Боливии…
— И мне уже не помолиться у Стены Плача, — добавил Нигель, — а твой чай опять остывает… Ну что ты нашла в этом старом бродяге?
— Странно, — сказала девушка, — в уме он напевает «Милостив буди… «. Мне отсюда видно, что он в страшном смятении, и я бы легко прочла его мысли, но из‑за молитвы ничего не могу разобрать. Может, бедняга заблудился?
— Нормальные тоже изобрели способ ставить экраны, — вставила Джин, — любопытно, правда? Даже наши Кэти с Дэвидом к этому пристрастились. Сколько раз уж я за ними подмечала: телереклама, школьные стишки и прочая дребедень так и крутятся в хитрых маленьких умишках, а на самом деле явно замышляют какую‑нибудь новую шалость.
— Будем надеяться, что их технику не переймут дипломатические круги, — хмыкнул Нигель.
— Уже переняли, если верить Дени Ремиларду, — отозвался Джеймс. — Но, к счастью, нормальные не способны долго удерживать что‑либо в мозгу… Да, кстати, сегодня рано утром Дени сообщил мне важные новости. В Дартмуте на средства, свалившиеся с неба в дымовую трубу, открывается отделение метапсихологии. Дени возглавит его и получит полный статус профессора.
— Счастливчик! — вздохнул Нигель. — А наш университет только и думает, как бы сплавить нас какому‑нибудь министерству. — И он пропел сочным тенором:
Мы не терпим грубой лести,
Нам иной не надо чести,
Как служить на побегушках у министров короля!
— У Дени есть и плохие новости. — Джеймс понизил голос. — Билль об универсальных метапсихических тестах для всех американских детей похоронен в сенате, как и наши мирные инициативы в Уайтхолле. Союз гражданских свобод и церковь восстали. Поэтому испытания будут проводиться на строго добровольных началах. Кто‑то высказал требование, чтобы публиковать хотя бы имена участников и результаты испытаний, но Дени убежден, что влиятельные круги в Вашингтоне и это зарубят на основании конституционного права на личные тайны. Я спросил у него, не ощущает ли он консолидации антименталистских настроений, он сказал, что нет. Скорее, безразличие. Нормальное население якобы воспринимает метапсихические чудеса как нечто само собой разумеющееся, вроде космических полетов.
— Нас считали героями! — провозгласил Нигель. — Пока не были демонтированы последние ядерные установки в Северной Дакоте и Сковородные! Теперь наш удел забвение! Так выпьем за былую славу! — Он поднял кружку с пивом.
— Новая книга Дени уже подписана в печать, — добавил Джеймс. — Он назвал ее «Эволюция ума». Говорят, она немного встряхнет публику. Надеюсь, парень не слишком зарвался. Иной раз он меня поражает своим высокомерием, и наверняка это не по нраву американской публике. Янки — поголовные сторонники равноправия, только и знай твердят, что люди созданы равными и заслуживают одинакового отношения. Конечно, реальная жизнь опровергает подобные претензии, но помогай Бог всякому, кто выступает за элитарность. — Он запил пивом большой кусок сандвича.
— А вот мы любим аристократию — и все тут! — заявил Нигель.
— Говори за себя, кошерный шотландец! — проворчала Джин.
Последовал обмен расистскими любезностями, затем все, кроме Аланы, сосредоточились на еде. Она же по‑прежнему пребывала в задумчивости и наконец обратилась к Макгрегору с неожиданным вопросом:
— А в книге Дени даются объяснения предчувствиям?
— Что, опять? — всполошилась Джин, — Еще одно предзнаменование?
— Не знаю. Твердой уверенности нет, просто какое‑то смутное чувство. Вот прямо сейчас.
— Да не слушайте ее! — отмахнулся Нигель. — Она просто отлынивает от очередного экскурса в Даллас.
— С этим не шутят! — одернула его Джин, — Во всяком случае, те, кто выросли в горах. У нашей Кэти тоже такое бывает, и мне частенько делается не по себе от ее предсказаний. В отличие от прочих метафункций, этот дар у нее, по‑моему, сверхъестественный… — Она обернулась к Алане. — А предчувствие доброе или злое?
— Трудно сказать. Такого у меня еще не было. Никаких видений, никакого предостережения грозящей беды. Вроде бы даже наоборот.
Она усмехнулась и опять посмотрела в окно. Старик, согнувшись в три погибели, копался в своем пакете, и струи дождя щедро поливали его шею.
— Все еще поет молебен, — тихо заметила Алана. — И чем‑то очень удручен. Быть может, это его предчувствие?
— Забавно, что тебя вдруг заинтересовал научный аспект гаданий и предсказаний, — заявил Нигель. — Я только вчера отстаивал перед Литлфилдом и Шнейдером эффект хрустального шарика, как вполне законную метафункцию. Это что‑то вроде стихийного сжатия временных решеток или просверливания дырки в континууме посредством самопринуждения. Теоретически возможно увидеть будущее или прошлое точно так же, как настоящее с далекого расстояния. И там и тут прилагается волевое усилие, только в первом случае к пространству, а во втором — ко времени.
— Но как ты объяснишь образ будущего, возникающий ниоткуда? — медленно выговорила Алана. — Провидение, которого не загадывал?
Нигель смутился. Допил оставшееся в кружке пиво.
— С точки зрения динамической теории поля это объяснить довольно трудно. Видишь ли, узловые моменты, называемые «событиями», требуют… предпосылки, если угодно. А коль скоро предчувствие не вызвано принудительной силой реципиента, возникает вопрос: каков источник силового вектора? Это может быть другой человек. Или коллективное подсознание человечества, согласно теории Ургиена Бхотиа.
— Или просто ангел, — предположил Джеймс Макгрегор.
Алана вздрогнула.
— Вы смеетесь надо мной!
Джеймс стал рыться в бумажнике, ища чековую книжку отделения парапсихологии. Наконец найдя ее, помахал официантке.
— Если устранить принуждение ясновидца как провокатора предчувствия и воздействие других разумных существ, населяющих физическую Вселенную, тогда загадка неразрешима. Генератор вне всяких измерений! Движущая сила, находящаяся вне восемнадцати динамических полей, но укладывающаяся в три матричных поля.
Угрюмая официантка подошла и сделала отметку в чековой книжке.
— Ты говоришь о Боге? — спросила Алана.
— Не обязательно. Универсальная теория поля не подразумевает Бога, или Космической Всеобщности, или Омеги, или чего‑либо в таком роде. Но если что‑то подобное существует вне пределов физической Вселенной, то должно быть и средство общения данной сущности с данной Вселенной. Дени Ремилард верит в Бога и утверждает, что некая интегральная сущность — или целый набор их — действует как связующее звено между всеобщностью и Вселенной. Она даже имеет хорошее название в религиозной традиции: ангел! Слово означает «посланец». — Он размашисто расписался на отрывном талоне и сунул книжку в карман.
Алана подозрительно прищурилась.
— Ты что, всерьез веришь, что видения инспирированы ангелами?
Джеймс пожал плечами. Все четверо поднялись и пошли к вешалке за плащами.
— Я этого не говорил. Но такова одна из гипотез Ремиларда. А ты понимай как хочешь, детка.
— Все еще чувствуешь это? — тревожно спросила ее Джин. — Ты очень бледная и почти ничего не ела.
— Пустота, — прошептала девушка, пытаясь улыбнуться. — А за ней тоже пустота.
— Возьми меня под руку, — решительно сказал Нигель.
Алана отвела глаза.
— Нет, не надо. Прошу тебя, Нигель!
— Нет проблем, — беззаботно усмехнулся он и распахнул перед ними дверь.
Обе женщины вышли под дождь.
Старик у церковных ворот теперь стоял на коленях и по‑прежнему что‑то бормотал, роясь в пластиковом мешке. Дождь вымочил его редкие седые волосы, прилипшие к морщинистым щекам. Внезапно он поднял дикие глаза и застыл, увидев Алану.
— Не должен находиться у тебя… прорицатель, гадатель, ворожея, чародей… ибо мерзок перед Господом всякий, делающий это, и за сии‑то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего! note 98
Алана резко остановилась, из ума ее вырвался крик, она стала заталкивать Джин обратно в паб, но не успела. Старик выхватил из мешка автоматический пистолет и выпустил пять потоков желтого огня, громом раскатившегося по старой улочке. Лицо Аланы сделалось алым и бесформенным, а сердце перестало биться еще до того, как она опустилась на землю. Джин пуля угодила в шею. Она упала на руки Джеймса, и ее жизненные силы фонтаном заструились на темную от дождя мостовую.
— Ворожеи не оставляй в живых! note 99 — крикнул старик и, бросив оружие, юркнул в церковный двор.
Джеймс опустился на колени, обнимая Джин, и услышал, как ум ее произнес то, что голос был уже не в силах произнести:
Кэти и Дэвид… люби их… продолжай работу… 
Он наклонился и поцеловал ее; рассудок отказывался принять происшедшее. Только не она. Только не так. Они были до смешного счастливы вдвоем. Полная идиллия все тринадцать лет совместной жизни, творчества, сотрудничества, воспитания зачатых в любви детей. Такой конец просто невозможен.
Я всегда с тобой  , сказала она.
Он снова поцеловал ее и вдруг услышал дикий вопль. Потом кто‑то пихнул его в спину, и он увидел Нигеля, вихрем несущегося к церковным воротам.
Не надо  , предостерегла его Джин, останови его. 
Джеймс продолжал сжимать ее в объятиях, и она сумела собрать остатки принудительных сил.
Беги, пока не поздно! 
Он бережно опустил ее на камни. Люди, ахая и крича, вываливались из паба. У тротуара остановилось несколько машин, откуда выглядывали искаженные ужасом лица. Расталкивая пешеходов, Джеймс помчался к церковному двору. Под одним из вековых деревьев, только что покрывшихся нежной весенней листвой, он увидел бушующее оранжевое пламя. Нигель стоял рядом, и его мягкое интеллигентное лицо напоминало мраморные слепки, что украшали все надгробья вокруг. Посреди огня яростно извивался человек, испуская пронзительные крики.
Джеймс сорвал с себя плащ, набросил на горящего и стал катать его по мокрой земле. Внезапно, не говоря ни слова, Нигель прыгнул на Джеймса сзади, развернул к себе и вцепился ему в глаза. Джеймс выпрямился, ухватил приятеля за кисти, оторвал его руки от своего лица. Зрение в одном глазу застилала кровавая пелена.
— Нигель! Опомнись, ради Христа!
— Не мешай! Пусть эта свинья сгорит! — прохрипел Вайнштейн и вонзил зубы в правую руку Джеймса.
Обезумев от боли, Джеймс приподнял низкорослое плотное тело Нигеля над землей и отбросил к дереву. Тот упал, слабо застонав, а Джеймс снова повернулся к человеку, тлеющему под плащом.
Со всех сторон двора сбегались люди; слышался вой полицейской сирены. Пламя погасло. Джеймс размотал плащ и увидел обугленные черты фанатика: ястребиный нос, дерзкий изгиб бровей, впалые щеки — лицо, чем‑то очень похожее на его собственное. В глазах без ресниц неумолимый блеск, открытый рот искривился в победной ухмылке.
Джеймс отшвырнул плащ и похромал к Нигелю, который, обхватив ствол дерева, безуспешно пытался встать. Рукав дождевика порван, на лысом черепе расползся багровый кровоподтек Джеймс протянул коллеге левую руку, помогая ему подняться. Нигель в благодарность перевязал укушенную правую руку друга своим носовым платком.
Подоспели полицейские и начали задавать им бесконечные утомительные вопросы. Доктора Нигеля Вайнштейна арестовали по обвинению в преднамеренном убийстве. Позже его выпустили под собственный залог и подписку о невыезде для присутствия на третьем конгрессе метапсихологов, проходившем в Эдинбурге. Доклада он не представил.
В феврале 1995 года суд присяжных оправдал его «за недостаточностью улик». Однако дело получило мировую огласку, и тем самым был нанесен непоправимый ущерб метапсихическому движению.

5

Судно слежения «Крак Рона'ал» (Крон 466‑010111) Сектор 14: Звезда 14‑893‑042 (Ланда) планета 4 (Ассавомпсет) Галактический год: 1‑357‑627
8 августа 1994 года 
Чудовища крондаки славятся на все Галактическое Содружество своей извечной мудростью, непоколебимой объективностью и железной выдержкой. Однако у огромных существ со щупальцами есть еще одно качество, о котором не подозревает ни одна конфедерация, кроме Лилмика.
В те редкие моменты, когда они уверены, что ни один чужеродный ум не наблюдает за ними, крондаки любят предаться безудержной похоти.
Супружеские пары в уединенной обстановке отбрасывают всякое достоинство и осмотрительность и на короткий промежуток времени полностью погружаются в чувственный экстаз. Они хмелеют от своего сластолюбия и жадно впитывают блаженные ощущения, порожденные их тяжеловесной любовью. Лишь гии, эти чемпионы нимфомании, могут потягаться с крондаками в минуты праздности. Страстные интерлюдии заканчиваются, но память о них остается надолго и окрашивает обычную флегматичность крондаков. И какое‑то время монстры испытывают нетипичные приливы добросердечия.
Как раз в таком настроении два старших планетолога приблизились к солнечной системе Ланды в четырнадцатом секторе.
Компартивистка Дога‑Эфу Алкай и ее партнер Атесор Лума‑Эру Ток получили весьма необычное задание от основного сектора на Молакаре (Тау‑Кита‑2). Они должны были самостоятельно, без обычного сопровождения, состоящего из смешанных рас Содружества, выполнить обзорный облет четвертой планеты Ланды, которая подвергалась наблюдению уже много галактических тысячелетий. Некогда выказавший многообещающие перспективы для колонизации, этот мир имел несчастье очутиться в критической близости от сверхновой звезды 14‑322‑931 В‑С2. Взорвавшись, звезда ' выпустила во всех направлениях волну высокоэнергетических частиц, а также рентгеновских и гамма‑лучей, отчего нормальная фоновая радиация, пронизывающая систему Ланды, усилилась на порядок и оказала губительный эффект на биоту единственного обитаемого мира. Убийственная волна пронеслась мимо Ланды два галактических тысячелетия (5476 земных лет) назад. Власти, отвечающие за обзор четырнадцатого сектора, решили, что пришла пора выяснить, не остыла ли облученная планета до состояния, пригодного для колонизации. Полномасштабной съемки не требовалось. Такие опытные аэрофотосъемщики, как Дога‑Эфу и Лума‑Эру, смогут и на глаз определить, следует ли списывать этот мир со счетов.
Солнечная система Ланды располагалась на внешнем краю пояса Ориона, на расстоянии примерно 6360 световых лет от Молакара. Передвигаясь с обычной скоростью, звездный корабль двух планетологов должен был достичь цели за 17, 19 субъективных галактических дней. Два раза в день, когда судно входило в слои субкосмического пространства и покидало их при помощи трансформатора ипсилон‑поля, два живых организма на борту пережили мгновения ужасающей боли, которую переносили с крондакийским стоицизмом. Но в промежутках между трансформацией, оставаясь вдвоем в сером лимбе гиперкосмоса, ученые охотно сбрасывали внешний декор. Уже более пяти тысячелетий парочка не наслаждалась таким долгим медовым месяцем, поэтому, когда путешествие подошло к концу, супруги с большой неохотой покинули свое супружеское ложе, наполненное глицерином, имадазолидиновой мочевиной и изо‑иохимбином.
Конечный прорыв должен был произойти с минуты на минуту. Пошатываясь из стороны в сторону, крондаки прошли в камеру слежения, уселись на мягкие надувные подушки и стали ждать. Маленький индикатор на приборном щитке засветился, едва механизм трансформатора соприкоснулся с ипсилон‑полем. В иллюминаторе виднелась только серая облачность… затем последовал невероятный скачок, сопровождаемый агонией, и мгновенное освобождение.
Они вышли в космическое пространство близ системы Ланда.
Миниатюрное солнце отличалось умеренной массой и яркостью и не имело спутников. Оно излучало золотисто‑желтое свечение минимальной активности внутри сказочного ореола в форме бабочки, пронизываемого жемчужными экваториальными потоками и полярными перистыми облаками. Пять из семьи четырнадцати планет мгновенно предстали многоокому взору крондаков, но все они были гигантскими газовыми скоплениями, не представляющими никакого интереса для возможных колонизаторов.
Лума‑Эру выключил механизм разбега и задействовал генераторы магнитно‑гравитационного излучения. Затем перевел управление кораблем с автоматического на щупальцевое. Ро‑поле — ползучая сеть слабого фиолетового огня — вмиг одело внешнюю черную обшивку сфероида. Он легко скользил на безынерционном ходу, значительно приближаясь к скорости света. Затем остановился на геосинхронной орбите в нескольких сотнях километров от планеты, окутанной голубовато‑зеленой дымкой.
— Только, пожалуйста, без трюков, — томно заметила Дота‑Эфу, все еще находясь под впечатлением только что пережитого буйства плоти.
— Чем скорей мы закончим съемку, тем скорей пойдем обратно на Молукар. — Первая пара глаз Лума‑Эру была затянута пеленой страсти, а кожный покров светился розовыми пятнами несказанного удовлетворения. — Наша миссия, Алкай, едва ли закончится результативно, учитывая близость бедной планеты к сверхновой звезде.
— Вот здесь ты прав, — отозвалась Дога‑Эфу и, не отрываясь от иллюминатора, любовно погладила бородавчатый спинной выступ мужа. — Эй, взгляни‑ка! Облачный покров разрушен только на пятьдесят процентов, и видны ледяные наросты. Но озоновый слой наверняка превратился в лохмотья. Какое несчастье для всех форм жизни!..
— Давай‑ка вызовем последнюю съемку. Это было так давно, а благодаря тебе, о соблазнительница, мои мнемонические функции изрядно притупились.
Он дал задание компьютеру, и в умах обоих сверкнули данные, приводимые в сокращении.
ОЦЕНОЧНАЯ СЪЕМКА — 14‑893‑042‑4
В высокой степени обитаемый мир является типичным небольшим металлолитоидом с экваториальным радиусом в /5902 км/ и средней плотностью /5, 462 г/см3/. Планета имеет никеле‑железную сердцевину и внутренний обогрев, обусловленный естественной радиоактивностью. Координаты диполярного магнитного поля — 06: 2: 05: 9. Планета Четыре освещается тремя взаимосвязанными лунами: А — полый литоидный гигант с диаметром 0, 22 и массой 0, 01 от первичной; В и С — литоидные карлики, едва достигающие одной тысячной массы А и вращающиеся на одинаковых расстояниях от гиганта. Имея осевой уклон в 19, 35°, планета обращается вокруг своего солнца почти по правильной круговой орбите. Ее год эквивалентен 611, 3 галактическим дням, а день — 93 временным единицам. Планетарное альбедо составляет 39, 7%.
Атмосфера Планеты Четыре находится в общедоступных параметрах для рас Содружества: 22, 15% кислорода, 0, 05% двуокиси углерода и 77, 23% азота с противовесом, состоящим из благородных газов, водорода, озона, различных рассеянных газов. Облачные скопления последнего окутывают около 62% поверхности планеты.
Участки почвы занимают 19% площади, остальные — 81% — покрыты океанами из диоксида водорода со средней соленостью 3, 03%. Гидросфера на 20% эпиконтинентальна и очень мелка. Имеется много пресноводных озер небольшой площади. Литосфера имеет подвижно пластинчатую структуру четвертого класса с базальтовым обрывистым дном морей и гранитными континентами. Два континента сравнительно велики, пять гораздо меньше. Присутствуют группы островов континентального класса и множество обширных излучин у границ океанических чаш. Горные цепи в зонах тектонической активности образуют два основных массива; некоторые вершины превышают 6000 м. Материки являются остатками разрушенных высот в результате прежних почвенных подвижек. На островных полукружьях, океанических грядах и в тектонических областях наблюдается умеренная вулканическая деятельность.
Планета Четыре обладает в целом теплым и влажным приморским климатом, в котором отсутствует полярное и континентальное оледенение. Тропический климат преобладает на экваториальном поясе, где летние температуры превышают 40°С, а зимы отсутствуют. Диапазон температур в среднеконтинентальных широтах следующий: лето свыше 40°С; зима — свыше 10°С. На островах температуры, как правило, ниже летом и выше зимой. Один небольшой континент близ Северного полюса имеет летний температурный максимум 23°С и зимний минимум — 5°С. На самом большом континенте в районе экватора имеется одна небольшая пустыня, заслоненная от дождей прибрежной горной грядой.
Жизненные формы Планеты Четыре являются C‑H‑O‑N‑S‑Fe‑o6разными, преимущественно аэробными. Как в подводном, так и в наземном мире существуют крупные популяции одноклеточных и многоклеточных автотрофных растений. Насчитывается около 690 000 фототрофов, хемотрофов и миксотрофов, причем основную часть микро — и макрофлоры составляют зеленые фототрофы. Около 60% выделяемой ими энергии поглощают гетеротрофные жизненные формы. Гетеротрофы включают около 2 000 000 особей одноклеточных, растений и животных — морских, водоплавающих, пресмыкающихся и летающих. Большинство фауны, а также растений и одноклеточных подвижно. У высших особей животных наблюдаются проявления гомеостаза, двусторонней симметрии, бисексуальности и эндоскелетной структуры тела с тенденцией к цефализации. Самая развитая жизненная форма — яйцеживородящее двуногое — находится на уровне, предшествующем сознанию, с мозговыми характеристиками 67: 3: 462. Мозговую эволюцию тормозят низкая рождаемость и присутствие в экосистеме шести крупнейших хищников; два из них летающие.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ПЛАНЕТАРНАЯ ОЦЕНКА
Пригодна для колонизации с возможной экологической модификацией до пятой степени.
ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ КОЭФФИЦИЕНТЫ РАСОВОЙ СОВМЕСТИМОСТИ
Симбиари — 89%. Гии — 80%. Полтроянцы — 48%. Крондаки — 13%.
— Н‑да, — печально вздохнула Дота‑Эфу, — даже поверхностное сканирование показывает, сколь огромен, понесенный ущерб. Облачный покров поврежден на пятьдесят процентов. Климат похолодел в связи с оледенением, а вытекающее из него опущение уровня морей обнажило практически все континентальные шельфы. Почти все острова слились с сушей.
— Вот тебе и колонизация! С уменьшением количества островов в качестве мест свиданий их репродуктивная психология испытывает урон и яйца остаются неоплодотворенными. — Лума‑Эру задействовал систему мониторов и одновременно свернул корабль с орбиты. Достигнув планетарной тропопаузы, черный сфероид резко остановился и завис в ярко‑голубом небе, освистываемый реактивными ветрами. — По крайней мере, магнитосфера восстановилась. Однако приобрела обратное направление.
— Этого‑то я и боялась. А как насчет озонового слоя?
— Приблизился к нормальным параметрам Солнца. — Он взглянул на монитор, регистрирующий радиацию; его пора было перезарядить. — Альбедо в целом ниже двадцати восьми процентов. Ультрафиолетовое и солнечное вихревое проникновение в норме. Точно так же с космической радиацией.
Дота‑Эфу принялась изучать атмосферные данные.
— Содержание кислорода понизилось на полных два процента, азота — повысилось на один. Двуокись углерода понизилась с пяти до трех сотых… А показания биотической дифференциации… Ты только посмотри! В результате усиления радиоактивности, ультрафиолетового открытия и общего разрушения экологической ниши погибла почти половина растительных особей и еще больший процент животных.
— Могло быть хуже, Алкай, к тому же планета была, на мой взгляд, перенаселена видами. Остаточные особи, вероятно, заполнили пустующие ниши и расселились посвободнее… не говоря уже о благотворных мутациях. Основной ущерб, нанесенный биоте сверхновой звездой, кажется, восполнен.
— Но мир до сих пор надо считать разрушенным.
Он мигнул первичной оптикой в знак согласия.
— Их либидо по сей день не представляет больших возможностей для Гии, а климат чересчур сухой и холодный для Симбиари. Для нас же, напротив, он остается достаточно жарким и обедненным кислородом, и слишком сильна гравитация. Потенциальными колонизаторами могут быть только полтроянцы, но и для них, пожалуй, жарковато, если не считать околополярных областей.
— И не забывай, нам пришлось бы значительно модифицировать организм наших маленьких лиловых братьев. Планета никогда не обладала сернистыми источниками в достаточном количестве. К тому же здесь нет и пригодных фотосинтезаторов, чтобы удовлетворить их аппетиты.
— Твоя правда, — согласился он. — Ну что, станем утруждать себя съемкой поверхности? Или предпочитаешь сразу списать ее за ненадобностью и более не травмировать нашу чувствительность, повысившуюся благодаря недавнему приятному опыту.
Она заколебалась.
— Я бы хотела спуститься, Ток, если не возражаешь. Слишком много времени потрачено, чтобы позволить себе оставлять сомнения.
— Хорошо.
Не доверяя приборам, он провел быстрое метапсихическое сканирование самого большого континента, что располагался на некотором удалении от зоны умеренного климата. Часть планеты с преобладанием пространств суши находилась в начале зимы, но снега пока не было, и растительность еще не поражала своей пышностью.
— Переместимся к восточному побережью? Там теперь большая река пересекает старый континентальный шельф и довольно любопытная береговая линия побережья.
— Согласна.
Судно слежения приблизилось к планетарной поверхности, защищенное ро‑полем от гравитационно‑инерционных издержек и временным сигма‑полем — от атмосферной абляции. Регион, избранный Лума‑Эру, раскинулся прямо возле терминатора, и они высадились в тот момент, когда солнце садилось за низкие холмы, прочертив пляшущую золотистую дорожку по синим водам пронизываемого ветрами залива. У подножия холмов, где сел корабль, росли твердо‑ствольные деревья с густо‑зеленой хвоей. Другие деревья в низинах по обоим берегам реки указывали на хлорофильную дегенерацию опадающей листвы, окрашенной в рыжие, желтые и рубиновые тона.
Крондаки осторожно спустились, с трудом пробрались сквозь гравитационное поле, вдвое превышающее оптимум для их расы, и заскользили по поверхности низкорастущих антофитов. Некоторые высохли, другие, еще зеленеющие, имели звездчатые розовые, желтые или белые половые органы. В воздухе пахло терпиэолом, геранилом, ацетатом, кумарином и фенил‑этиловым спиртом. Ощущался также хлористо‑йодистый аромат от морских организмов на скалистом берегу моря. Легкий бриз шелестел в хвойных лапах, волны разбрызгивались, накатывая на сушу. Невидимое создание на вершине одного из деревьев исполнило сложнейшую фиоритуру частотой где‑то между двумя и четырьмя тысячами циклов в секунду. Маленькие белокрылые особи летели низким клином над водами залива, направляясь в сторону открытого моря.
Монстры некоторое время обозревали пейзаж с применением как первичных, так и высших органов чувств. Солнце село; безоблачное небо поменяло цвет с желтого на аквамариновый, потом на фиолетовый, усеянный первыми яркими звездами. Главная луна в полной фазе огромным янтарным диском выплыла над чернеющим восточным морем. Одна из маленьких лун‑близнецов также показалась на горизонте, скромно посверкивая серебром сквозь ветви деревьев.
— Да, мир разрушен, — подтвердила Дота‑Эфу с патетической уверенностью. — В нынешнем состоянии планета, безусловно, непригодна для колонизации какой‑либо из сопричастных рас Содружества.
— Да, безнадега, — согласился Лума‑Эру, — Экологическая инженерия вплоть до десятой степени едва ли что‑нибудь даст. Странно, все это напоминает мне об их мире. — Помедлив, он выдал неуклюжий расовый образ, из тех, что столь часто становились мишенью для насмешек гораздо менее великодушных планетологов Симбиари и Полтроя.
— А что, пожалуй, ты прав. Давай вернемся на борт и сопоставим корреляты?
— С удовольствием. А то боюсь, моя плазма не вынесет этой жуткой гравитации.
Крондаки вернулись на корабль и сразу прошли в контрольный отсек, где компьютер подтвердил предчувствие Лума‑Эру. Предположительный процент совместимости составил 98 — невероятно!
— Таким образом, если допустить крайне проблематичную перспективу их принятия в Содружество, наша бедная сиротливая планетенка будет неминуемо колонизована ими. — Дота‑Эфу вызвала на дисплей добавочные данные. — Вот важный момент. Недавно они отправили экспедицию на самую «гостеприимную» из близлежащих планет — пыльную красную бесплодную пустыню с обедненной атмосферой. А еще строят орбитальные станции в тщетной попытке организовать отток населения.
— Идиоты! Почему бы просто не ограничить рождаемость?
— Это противоречит морали большинства этнических групп, остальные же слишком невежественны, чтобы оценить репродуктивные перспективы своей планеты. Пойми, Ток, люди даже более плодовиты, чем полтроянцы, и это накладывает как технические, так и мотивационные сложности для применения противозачаточных средств. Их главные рычаги сдерживания прироста населения — голод, аборты, высокий процент детской смертности среди аборигенов второго статуса и война.
— Ох уж эти люди! Не перестаешь им удивляться! — Лума‑Эру озадаченно поднял две пары щупальцев. — Если непредсказуемый Лилмик в самом деле решит обременить ими Содружество, нас ждут интересные времена. Думаю, мы с тобой еще скажем спасибо, что на дальнем краю галактики имеются десятки солнечных систем, требующих нашего персонального внимания.
Его подруга подсветила свой умственный тонус едва уловимой насмешкой.
— И все же есть в них какая‑то бесшабашная смелость. Представь себе расу их уровня, всерьез пытающуюся освоить бесплодную, пустынную, почти безвоздушную планету… Или — хуже того — искусственные спутники!
— Это выше моего понимания.
Дота‑Эфу вызвала из компьютера последний блок данных.
— Если земляне будут приняты в Содружество, проблема их перенаселенности разрешится за один день. На сегодня у нас семьсот восемьдесят две экологически совместимые планеты в радиусе двадцати тысяч световых лет от них, и все они готовы к обживанию. Она махнула в иллюминатор на залитый лунным светом приморский ландшафт в обрамлении вечнозеленых деревьев. — А с этой семьсот восемьдесят три.
— Пугающая перспектива. Всего за несколько тысячелетий они расплодятся по всей галактике.
Дота‑Эфу содрогнулась.
— Полетели отсюда!
Ее спутник включил ро‑поле на полную безынерционность и направил судно слежения в межпланетное пространство.

6

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Внешне ничего подозрительного в смерти трех моих племянниц не было.
В начале января 1995 года близнецы Жанетта и Лоретта двадцати одного года и их сестра Жаклин двумя годами моложе возвращались после уик‑энда, проведенного в Норт‑Конвей. На скользком шоссе их новенький «RX‑11» потерял управление, перевернулся и вспыхнул. Дени прилетел на похороны из Эдинбурга, куда его пригласили в качестве эксперта и свидетеля защиты на сенсационном суде над доктором Нигелем Вайнштейном. И вновь они с Виктором с двух сторон поддерживали свою вдовую мать во время старомодного и мучительного франко‑американского veillйe note 100, заупокойной мессы и траурной процессии к кладбищу на окраине Берлина, где сестер похоронили рядом с отцом.
Солнышко была не просто убита горем. В ее тоскливом оцепенении и Дени, и я углядели оттенок безумия, но не распознали страха. Дени надо было немедленно возвращаться в Шотландию, и он упросил меня задержаться на недельку в Берлине — понаблюдать за поведением матери. Когда я сообщил ему, что у Солнышка острая депрессия, он поручил Колетте Рой приехать в Берлин и проконсультироваться с семейным врачом Ремилардов. Доктор Рой, жена Гленна Даламбера, изучала психические аномалии оперантов и была на отделении лучшим корректором (если не считать Дени). Поверхностный осмотр ничего не выявил, и Колетта стала настаивать, чтобы я привез Солнышко в Хановер для более фундаментального обследования в клинике Хичкока. Солнышко наотрез отказалась ехать. Заявила, что нипочем не оставит пятерых детей (в возрасте от тринадцати до восемнадцати), даже когда Виктор предложил нанять экономку на полный день. Страшная тревога Солнышка за свое уже довольно взрослое потомство была расценена Колеттой как еще один симптом психоза; однако в этом она ошибалась. Мать двух метагигантов умудрилась завуалировать тайные мысли с такой тщательностью, какую ни один из нас при ее латентности не считал возможной.
Лишь когда Дени после оправдания Вайнштейна вернулся в Нью‑Гемпшир и стал ее умолять, Солнышко согласилась пройти двухнедельный курс лечения в Хичкоке и последующие ежемесячные проверки. Она также позволила взять экономку в дом на Суиден‑стрит, который четыре года назад Дени и Виктор купили для нее на паях. В экономки желало наняться немало местных кумушек, но Виктор всех отверг и выписал из Монреаля мадам Рашель Фортье, женщину, по сложению напоминавшую амазонку. Она предъявила блестящие рекомендации и соответствующие запросы — от них глаза на лоб лезли. Солнышко не имела возражений против экономки, во всяком случае внешне. Одним словом, к середине февраля все как будто уладилось.
И я смог отправиться на симпозиум по научной фантастике.
Начиная с 1991‑го я каждый год ездил в Боскону на предварительное сборище любителей фантастики, писателей, художников, ученых и книготорговцев. Незнакомые с подобного рода мероприятиями смогут составить о них некоторое представление, если я скажу, что на известного операнта и близкого родственника одного из самых выдающихся метапсихологов мира там смотрели без всякого интереса. Для участников симпозиума я был обычным лавочником, о котором рядом с такими знаменитостями, как автор нашумевшего «Тессаракта‑Один», продюсер видеосерии «Мир гномов» или художник, написавший серию лунных пейзажей с натуры, и упоминать‑то не стоило.
Иногда на симпозиумах мы с одним приятелем‑книготорговцем занимали по очереди столик в торговом зале, и я предлагал покупателям второсортные раритеты, рассказывая о том, что в Хановере у меня ассортимент гораздо разнообразнее. Но большей частью я просто слонялся по залу, выискивал у других дельцов интересные названия, участвовал в дискуссиях или посещал пресс‑конференции любимых авторов. На приемы, устраиваемые во время симпозиума почти каждый вечер, я не ходил, предпочитая пить всерьез, в одиночку. Правда, одно‑единственное мероприятие все же удостаивал своим посещением: заключительный бал‑маскарад с участием всех светских львов и львиц, даваемый по традиции в пятницу, в ночь закрытия симпозиума. Там всегда была возможность познакомиться с какой‑нибудь знаменитостью и сторговать по дешевке оттиск корректуры с собственноручной авторской правкой, или машинописную копию (как ни странно, подавляющее большинство научных фантастов по сей день отказываются работать на компьютере), или первое издание с автографом, или какой иной литературный курьез, могущий быть выставленным на продажу.
Боскона XXXII проходила в отеле «Шератон Бостон». В пятницу, десятого числа, едва открылось торговое помещение, я сразу обошел столы, приветствуя старых друзей и знакомых. Антикварные находки были скудней сравнительно с другими годами, а цены, наоборот, выше. Новые книги почти перестали печатать в твердом переплете, даже самые крупные издательства перешли на бумажные обложки большого формата. А уж карманных изданий — в ответ на читательский бум 90‑х годов — было как в августе блох на спаниеле. Компьютерная печатная технология спровоцировала проявление большого количества доморощенных издателей всех жанров, не исключая фантастического, и они наиздавали малыми тиражами всякой твари по паре.
И тем не менее я ухитрился найти первое издание «Ярости» Генри Каттнера, а также прекрасный экземпляр «Мира Д. « в лондонском издании 1935 года.
Торгуясь из‑за последнего с моим старым знакомым Ларри Пальмирой, я вдруг уловил в его поведении странную враждебность. Сначала невысказанные мысли были слишком туманны, а когда мы сошлись на цене чуть выше, чем я рассчитывал, мне явственно послышался его внутренний голос:
Вот так‑то, ублюдок, пробуй на других идиотах свои фокусы, а я тебе впредь ни цента не сброшу! 
Я подписал чек и, улыбаясь, подал ему. Он завернул покупку и сказал на прощанье:
— Всегда приятно иметь с тобой дело, Роги. Заглядывай, как будешь в Кембридже.
— Непременно, Ларри, — ответил я и с тяжелым сердцем отошел.
Решив проверить свои подозрения, я остановился у столика другой приятельницы, Файделити Свифт, и сделал вид, будто интересуюсь первым изданием «Странного Джона» в бумажной обложке. Она никак не хотела сбавлять непомерно завышенную цену — двадцать пять долларов. Тогда я проникновенно заглянул ей в глаза и пробормотал:
— Фай, детка, ты уж чересчур строга ко мне. А ведь со мной шутки плохи. Знаешь, говорят, метапсиха не обкрутить…
— Нет, а кто говорит? — рассмеялась она.
Но в мозгу ее я увидел страшный образ: сад Нерона, освещенный заживо горящими людьми.
Merde dans sa coquille! note 101  — подумал я, а вслух произнес:
— Черт меня побери, чтоб я помнил! Двадцать — последнее слово, и деньги на бочку.
— Продано!
Облегчение хлынуло из ее ума, точно кровь из перерезанной глотки. Кошмарная картинка померкла, но тревога не улетучивалась. Я подал деньги, взял покупку и, прощаясь, передал Файделити самые благожелательные телепатические напутствия, наложенные на портрет женщины, сбросившей тридцать фунтов и десять лет. Вдобавок сдобрил ее простоватые черты кинематографическим сексапилом.
— До встречи, Роже! — выдохнула она (всю тревогу как рукой сняло).
Я подмигнул и поспешил прочь из торгового зала.
Суд! Проклятый шотландский суд!
Вайнштейну повезло: ему вынесли пресловутый приговор «за недостаточностью улик», хотя многочисленные свидетели показали, что безумный святоша не был вооружен, не представлял никакой опасности и не оказал сопротивления, когда Нигель набросился па него. Только квалифицированное заключение консилиума психиатров насчет снижения чувства ответственности из‑за временного помрачения ума, а также свидетельство Дени относительно случаев непредумышленного извержения психокреативного огня, задокументированных в его лаборатории на примере подопытного X (личность Люсили была раскрыта лишь на суде), обеспечили оправдательный приговор. Но и тогда не обошлось без злобных статеек о «людях, наделенных особой привилегией попирать законы простой человечности». Метапсихический конгресс, состоявшийся за четыре месяца до суда, попытался унять тревогу общественности, заверив, что лишь незначительный процент оперантов обладает умственными способностями, которые можно расценивать как угрозу простым смертным, к тому же и не всякий нормальный человек, будучи спровоцирован, подобно Вайнштейну, удержится от применения насилия. В Штатах сожжение Мигелем безумного убийцы обсуждалось столь же горячо, как еще не стершийся в памяти случай 80‑х годов, когда вполне благопристойный электронщик застрелил в нью‑йоркской подземке четверых разнузданных хулиганов. За рассудочной аргументацией и научно‑обоснованными доводами в глубинах подсознания маячил атавистический ужас. Человек, застреливший Джин Макгрегор и Алану Шонавон, объявил их ведьмами и в свое оправдание процитировал Библию. Разумеется, интеллигентные люди понимали, что в метапсихических силах нет никаких дьявольских козней и черной магии, что они являются естественным этапом человеческой эволюции. Но с другой стороны…
Есть простое лекарство против иррационального страха, отдельного человека. Я сам опробовал его на Файделити Свифт. Но воздействие это временное: точно так же хороший актер заставляет публику поверить в реальность своего героя. Операнты могут на некоторое время рассеять страхи нормальных, но как навсегда убедить их в наших благих намерениях?
Пребывая в унынии, я занес в номер книги, перед тем как идти на ужин. Но, увидев мелькающие в коридоре фигуры в масках, вспомнил, что маскарад в большом зале отеля уже начался. Будет много музыки, напитков, оживленных бесед и такая толпа, что никому и в голову не придет заботиться о моей странной ментальной атрибутике. Двери лифта открылись, и мне бросились в глаза юноши в рыцарских костюмах, девушка с огненными волосами (ее наряд состоял из чешуйчато‑серебристого бикини и четырехфутового меча), монументальная негритянка в вечернем платье из белого атласа с маленьким драконом, переброшенным через плечо, коренастый джентльмен средних лет в строгом смокинге, чью сугубо светскую внешность нарушала лишь вертящаяся на голове тюбетейка, и огромная обезьяна, щеголяющая в изумрудных мехах и явно пренебрегающая дезодорантами.
— Перегружен! Перегружен! — запротестовала пестрая толпа, когда я хотел войти в лифт.
Обезьяна разинула пасть и показала мне белые клыки и мясистый язык.
Все‑таки есть на свете справедливость. Я выпустил в это вонючее животное свой самый мощный принудительный импульс и скомандовал:
— Вон!
Она повиновалась, как овечка, и под одобрительный ропот я занял ее место. Далее мы без остановки проследовали на первый этаж.
Народу в зале было тысячи две — половина в маскарадных костюмах. Оркестр наяривал мелодии типа «Прочти мои мысли», «Человек‑ракета», «Полет на летающей тарелке», «Восход Земли» Дариуса Брубека, темы из «Мира гномов» Джона Уильямса. В перерывах конферансье представлял художников и писателей, в то время как прожектор выхватывал упомянутых звезд из толпы. Был также парад самых оригинальных масок; самые красивые, смешные или изобретательные проходили под овации.
Я направился прямиком в открытый бар. Опрокинув три скотча, заметно повеселел. Предусмотрительно переколов значок участника так, чтобы имя было почти скрыто под лацканом смокинга, я протанцевал с пятью очаровательными дамами, среди коих одна оказалась вычурно одетым трансвеститом, но это я обнаружил слишком поздно. Затем представился почетному гостю симпозиума, трясущейся старой развалине, и вместе со стаканом клубничной сельтерской вручил ему слабый принудительный заряд, в результате чего стал обладателем автографа на экземпляре подарочного издания его ранних рассказов.
На какое‑то время отошел в уголок передохнуть… и тут испытал второе за день потрясение: увидел Элен.
Хотя ей было уже за пятьдесят, у меня по‑прежнему дух захватило. Высокая стройная фигура, затянутая в платье из металлизированной ткани, струящейся от шеи, как расплавленное золото; руки, плечи и спина обнажены; стоячий ворот украшен сверкающими оранжевыми топазами; на запястье горел огромный браслет из таких же камней. Она перекрасилась в блондинку и соорудила на голове высокую замысловатую прическу из локонов на манер древней гречанки. Ее партнером по танцу был человек в костюме Дракулы.
Я залпом осушил свой стакан и начал приближаться к ним по зеркальному паркету. Бедный Дракула ничего не смог противопоставить моему принуждению. Почему‑то оркестр вдруг переключился на ретро. Элен стояла среди танцующих, изумленная исчезновением своего клыкастого кавалера, и не замечала меня. Я не помню хода своих мыслей. Возможно, их и не было — все вытеснило непреодолимое желание хоть немного побыть рядом с ней.
— Voulez‑vous m'accorder cette danse, Madame? note 102
— Нет!.. Да. (О Боже!  )
— Позвольте заметить: ваш костюм слишком шикарен, чтобы называться карнавальным. (Однако же для нашей встречи после стольких лет лучше места не придумать, чем карнавал  .) Ты часто бываешь в Босконе?
— Нет, в первый раз. Дочь убедила меня, что мне здесь понравится. Она… страстная поклонница научной фантастики.
Дочь… твоя и Дона… сейчас ей, должно быть, двадцать… Можно узнать, как ее зовут? 
— Аннарита Латимер. Вон она, рыжая в серебристом купальнике.
Я проследил за ее кивком и с удивлением увидел огненноволосую красавицу, с которой ехал в лифте. Она стояла слишком далеко, чтобы проверить ее на оперантность, к тому же я плохо различаю ауры в ярко освещенных местах. Поэтому я напрямик спросил Элен:
— Она унаследовала умственные силы?
— Думаю, да. (Она не пускает меня, Роже. У нее, в уме сверкающая стена из черного стекла, которую можно заметить только на очень большом расстоянии…  )
Так вот почему я ничего не углядел в лифте.
— А чем занимается Аннарита? — беззаботно продолжал я расспрашивать. — Учится в колледже?
— В школе драматического искусства. По‑моему, из нее выйдет замечательная актриса.
— Sans doute, — пробормотал я. — А твой муж?
Музыка смолкла. Мы зааплодировали, потом конферансье взял микрофон и начал выкликать маски, получившие призы. Я подвел Элен к краю танцевальной площадки, где томился Дракула.
Она выдала мне поспешное телепатическое сообщение: Стэнтон умер три года назад, теперь я замужем за ним. 
— Гил, дорогой! Познакомься с моим старым другом, Роже Ремилардом. Это мой муж, Гилберт Андерсон. (Третий  , добавила она про себя.)
Дракула поклонился мне, как будто я невесть какая знаменитость. Довольно приятные (если не учитывать хорошо пригнанных клыков) черты сложились в задумчивую, но не нарушающую приличий мину.
— Ремилард… Ремилард. А вы, случаем, не родственник…
— Ремилард — весьма распространенная франко‑американская фамилия, — перебил я. — Благодарю вас за доставленное удовольствие потанцевать с Элен. Мы не виделись очень много лет. Как вам симпозиум?
Он пробормотал подобающие случаю условности, умело вытянул из меня источник моих скромных доходов и в конце концов, видимо, решил, что меня нечего опасаться.
— Может, встретимся как‑нибудь, пообедаем… или, скажем, проведем вместе уик‑энд…
— Неплохая идея. Сговоримся, — ответил я с таким же липовым энтузиазмом и одновременно показал Элен, что ничего подобного у меня и в мыслях нет. Кто он такой?  — спросил я ее. Главный управляющий? Биржевик? 
Вице‑президент и главный юрисконсульт одной акционерной компании. 
Ага, тогда понятно, почему он выбрал такую маску. 
Я прикинулся, будто увидел знакомого в другом конце переполненного зала, и раскланялся с ними. Уходя, я напутствовал Элен:
Ты еще красивее, чем прежде, будь счастлива, chйrie, и постарайся никогда не иметь дела с оперантами… 
Несчастнее самой побитой собаки, я пошел искать себе укромный уголок, представший мне в виде маленькой полупустой гостиной с коктейль‑баром. Скрючился на табурете у стойки, заказал себе двойную водку со льдом, а когда прикончил ее, мой ум был уже далек от оперантного статуса.
Поэтому, чтобы привлечь мое внимание, ему пришлось похлопать меня по плечу.
Я исподлобья глянул на того, кто осмелился меня побеспокоить. Высокий молодой человек в полосатом пиджаке. Темноволосая голова окружена ярким красным нимбом.
— Так и я знал, что ты сидишь где‑нибудь и надираешься, как свинья, — сказал Виктор. — On y va! note 103
Он взял меня под локоть и точно удавкой скрутил мой ум. Искры посыпались из глаз, череп раскалывался, я стоял перед ним и слова не мог вымолвить. Он что‑то настойчиво шептал мне по‑французски, пытаясь выволочь из бара, но меня ноги не слушались. Потом что‑то треснуло в голове, я громко застонал, все‑таки сдвинулся с места и последовал за ним — чистый зомби!
— Так‑то лучше. — Виктор потащил меня к лифту. — За номер я уже рассчитался, пошли соберем вещи.
— Что?.. — пробормотал я. — Какого черта?
Лифт был переполнен гомонящими участниками симпозиума. Виктор нажал кнопку моего этажа. Не знаю, что за трюк он применил, но я почувствовал, что быстро трезвею и вновь способен понимать умственную речь. Только головная боль не проходила.
Поедешь со мной в Берлин, дядя Роги, ты нужен Maman. 
Солнышку?.. Dieu, с ней что‑то серьезное, ты сообщил Дени?.. 
Не суетись, дядя Роги. Ничего страшного. Ты нужен Maman для того, чтобы она наконец очухалась, а я освободился от преследований Дени. 
Мы вышли из лифта. Голова налилась свинцом, и меня шатало от стены к стене, словно утлую лодчонку в шторм. Виктор вставил в прорезь пластиковую дощечку с кодом и бесцеремонно втолкнул меня в номер. Я дотащился до кровати и рухнул на нее. Бормоча проклятия, племянник отпустил умственную хватку и направился в ванную собирать мои туалетные принадлежности.
Горизонтальное положение обеспечило приток крови к мозгам, и я немного пришел в себя. Чего ему от меня надо?
Он вышел, держа в одной руке пижаму, в другой — целлофановый пакет.
— Все очень просто. Maman утратила чувство реальности. У нее какие‑то странные фантазии насчет меня. — Он открыл шкаф, поснимал с плечиков мою одежду и принялся запихивать ее в чемодан. — Она дурно влияет на братьев и сестер. У меня совершенно определенные виды на их будущее, a Maman делает все, чтобы мне помешать. Пока они были маленькие, я терпел, но больше я не позволю подрывать мой авторитет. Как будто ей мало того, что случилось с девочками.
Я медленно сел на постели. Повернувшись ко мне спиной, Виктор вытряхивал из ящика письменного стола книги и журналы, приготовленные мною на продажу, и складывал их в дорожную сумку.
— Я уговаривал ее поехать в Хановер и подлечиться. Это было бы идеальное решение проблемы. Но Maman категорически отказывается оставить на меня младших. Она что‑то подозревает — как в случае с Papa.
— Так это ты убил Дона?
Он рывком застегнул молнию на чемодане, достал из шкафа мою куртку и швырнул ее мне.
— Papa сам наложил на себя руки — никто в этом не сомневается. Он совсем опустился и уже не хотел жить. С тобой, дядя Роги, происходит нечто подобное, но ты намного умнее. К тому же ты бесхребетная тварь, и думаю, у тебя никогда не хватит духу. — Он открыл дверь. — Пошли.
У меня не было выбора. Принуждение словно гвоздодером сорвало с кровати. Я семенил за ним, содрогаясь от страшных догадок.
— А за что ты убил девочек? — спросил я, когда мы остановились у лифта.
Он пожал плечами.
— Ces garces, elles йtaient chaux lapins note 104. Их дерзость переходила всякие границы. Противно даже. Я хотел их выдать замуж за своих сотрудников. Знаешь, это лучшее средство укреплять деловые связи. А сестренки принимали мои подарки, обещали слушаться, но в решительный момент заартачились. Как известно, всякое принуждение имеет границы. Возможно, в детстве я с ними переусердствовал, и от страха они стали безрассудными. Вели себя просто вызывающе, позорили всю семью. Этого я не допущу.
— Mon zob! note 105 — усмехнулся я и едва не завизжал от боли: он провел ослепляющий апперкот мне в мозг.
Выбирай выражения, дядя Роги… По‑твоему, заботиться о своем добром имени смешно? Боюсь, ты не отдаешь себе отчета, насколько высоко я поднялся в деловом мире. Впрочем, неудивительно, ведь мы с тобой видимся только на похоронах. Но теперь все изменится. 
Подошел лифт. Я находился под таким жестким контролем, что моргнуть не мог без ведома этого мерзавца. Однако же он сам сказал, что не в силах вечно принуждать меня…
Ты прав, подтвердил он, в том‑то и дело. Вся семья против меня — и ты, и Maman, и мой знаменитый братец. А я, в отличие от тебя, озабочен своей карьерой и нуждаюсь в некоторой поддержке. Одна Ивонн мне не перечит. Правда, она далеко не так привлекательна, как ее покойные сестры, но молодость — ходовой товар, и надеюсь, мне удастся выдать ее за моего помощника Робера Фортье. Полин, к сожалению, еще мала, но как только она созреет… 
Ах ты, ублюдок, династию решил создать… 
Tu l'as dit bouffi note 106. 
Лифт остановился на первом этаже. Виктор велел мне взять багаж, сдал в рецепцию кодовую карточку, расплатился за парковку машины, оставив клерку не слишком щедрые чаевые. Затем потащил меня в подземный гараж. Я лишь теперь начал понимать, что мое положение почти безвыходно, хотя никак не мог взять толк, зачем я ему понадобился. Так или иначе, он может принудить меня к чему угодно, а Дени даже ничего не узнает. Он теперь занят глобальными проблемами и давно махнул рукой на своего взбалмошного дядюшку.
Мы спустились в чрево огромного отеля. Виктору пришлось оставить свой «порше» на самом нижнем уровне, поскольку гараж был забит машинами участников симпозиума. Там было тихо и безлюдно. Шагая к своей спортивной машине, он буквально тянул меня за собой.
Поедем по окружной, минуя Хановер. Завтра же начнем необходимые приготовления. Когда новости дойдут до моего братца, ты уже обоснуешься в Берлине и будет сделано оглашение в церкви Святой Анны. 
Оглашение?.. 
Ну да, ты что, до сих пор не понял? Ты женишься на Maman и тем самым успокоишь Дени. Будешь жить с нами., поможешь мне держать в узде братьев и сестер. А со временем я найду тебе и другое применение. 
— Не‑ет! — взвыл я и откуда‑то из глубин сознания вызвал силу, чтобы оборвать связующую нас нить; после чего запустил ему в голову чемоданом.
Он пригнулся, и чемодан врезался в белый, до блеска отполированный кузов. Виктор нанес ответный удар: мне в мозг впились ледяные осколки. Я споткнулся, но чудом устоял на ногах и бросился бежать. Мощный разряд ударил меня промеж лопаток; я решил, что он сломал мне позвоночник, но все еще полз вперед, не переставая вопить.
— Ferme зa, vieux dindon! Arrкte de deconner! note 107
Он в три прыжка настиг меня, опрокинул на спину, уперся коленом в грудь. Глаза его сверкали как два электрода дуговой сварки, и при желании он мог превратить меня в полного идиота, спалив дотла мое серое вещество. Но, судя по всему, это не входило в его планы. Значит, я действительно ему нужен, раз он колеблется. Быть может, у меня еще есть шанс. Внутри моей грудной клетки скопился огненный сгусток, и я, твердя заклинания, стал выводить его на внешнюю спираль, виток за витком. Глаза Виктора затуманило сперва удивление, потом тревога. Он отшатнулся, поэтому снаряд не поразил его в лицо, а лишь пропахал неглубокую борозду на черепе.
Он взревел и опрокинулся навзничь. В страхе я забился под ближайшую машину. После психокреативного всплеска нервы были накалены, а мышцы размякли до студенистой массы. Я услышал, как Виктор, кряхтя, поднимается на ноги, поливая меня по‑французски и по‑английски. Ну все, теперь мне конец!
Но вдруг он опять шмякнулся оземь, точно кто‑то ударил его сзади кувалдой.
Я лежал в полутьме, вдыхая вонь бензина и машинного масла. Виктор почти не подавал признаков жизни, только грудь едва заметно вздымалась.
Послышался размеренный перестук шагов, эхом отдающийся от бетонных стен подземного гаража — оплота городской жизни. Волосы стали дыбом у меня на голове, кишки связались в тугой узел. Я не видел ауры приближающегося операнта, потому что она была намеренно притушена, но ощущал ее каждой клеткой.
Ряды машин заслоняли его от меня, пока он не вышел на площадку, где лежал Виктор. Тогда я разглядел тяжелые ботинки, красные шерстяные гетры и заправленные в них брюки. Из рукавов макинтоша высунулись две лапищи, одна схватила Виктора за пояс, другая — за шиворот. Тело моего племянника подскочило вверх и скрылось из поля зрения. Башмаки протопали к «порше». Я услышал, как открылась и вновь с щелчком захлопнулась дверца.
Ноги незнакомца приблизились к моему убежищу; он поставил на асфальт мой чемодан и дорожную сумку. Напряжение воздуха рассеялось, и на меня накатили волны благостного облегчения.
Твое психическое усилие выше всяких, похвал. Во всяком случае, ты обеспечил надежное прикрытие моему необходимому вмешательству. 
Это ты?.. 
А кто же?.. Теперь несколько лет можешь не беспокоиться о Викторе. Впредь он поостережется связываться с тобой и постарается найти иные способы решения своих семейных проблем. 
Значит, Солнышко… 
Да, по‑видимому, ты спас ей жизнь. Не говоря уже о своей собственной. Если б вы поженились, Виктор в конце концов реализовал бы свой подсознательный Эдипов комплекс и устранил бы исходящую от матери угрозу своим амбициям. 
Не понимаю. 
Почитай «Гамлета». Но только не в ненастную ночь… Au'voir, cher Rogi. До новых встреч. 
Я начал выбираться из‑под машины. Тяжелые башмаки удалялись. Когда я наконец выпрямился во весь рост, в гараже было пусто. Виктор сидел, уткнувшись в рулевое колесо «Порше».
Ну, прохвост Роги, опять вывернулся! Быть может, твое творчество еще более изобретательно, чем ты до сих пор полагал?
Я поднял чемодан и сумку. Мой костюм был весь в грязи, насчет лица сомневаться не приходилось. Однако на симпозиумах по научной фантастике бывает много странных происшествий, и едва ли привычный ко всему персонал отеля станет требовать от меня объяснений.
Лифта пришлось ждать черт знает сколько.

7

Конкорд, Нью‑Гемпшир, Земля
13 мая 1995 
Джерет Элсворт. Дени! Какая встреча! Ну садись, садись! Сколько ж мы не виделись? Лет десять?
Дени Ремилард. Двенадцать. С тех пор как я получил доктора медицины.
Элсворт. Да‑а, много воды утекло. Бребефская академия очень гордится своим выпускником. Стыдно признаться, но, пожалуй, мы не раз козыряли твоим именем, пытаясь выбить субсидии.
Ремилард. Ну и правильно. По крайней мере, сброшу часть вины оттого, что сам ничем не помог родной школе.
Элсворт. Скажешь тоже — ничем! Мы весьма признательны за твою щедрость. Тебе наверняка приятно будет услышать, что теперь в мире около десятка бесплатных школ для особо одаренных детей из малообеспеченных семейств. Правда, они пока не могут похвастаться титаном вроде тебя. В лучшем случае парочкой гениев. (Смеется  .)
Ремилард. Не удивляйтесь, святой отец, у оперантов коэффициент «ай‑кью» ничуть не выше, чем у обычных людей. Среди нас тоже полно болванов.
Элсворт. Боюсь, это повлечет за собой серьезные осложнения.
Ремилард. Уже повлекло. Но мы стараемся этого не афишировать. Немецкая группа только что закончила мета‑психическое обследование заключенных и содержащихся под стражей невменяемых преступников. Страшно сказать, у скольких обнаружились задатки принуждения и телепатии. У психопатов содержание оперантных черт также выше, чем ожидалось.
Элсворт (качая головой  ). У тебя есть научная гипотеза по этому поводу?
Ремилард. Возможно, они бы не сдвинулись по фазе, если б не дополнительная нагрузка на психику. Умственная эволюция неизбежно оставляет на обочине плохо адаптирующихся. А проходимцы, хотя и приспособились, но избрали ложный путь. Соблазну употребить свои силы во зло подвержены даже умы высшего порядка. Метапреступники, не осознающие своих сил, считающие телепатию простой проницательностью, а принуждение — силой воли, быстро попадаются. Но те, кто похитрей, безнаказанно разгуливают на свободе и находят себе могущественных покровителей. А в народе они слывут колдунами…
Элсворт. Поневоле приходят на ум проповедники порочных культов и наделенные даром магнетизма политические извращенцы ранга Сталина и Гитлера.
Ремилард. Впереди у нас еще много великих открытий. Когда‑нибудь мы будем знать намного больше об оперантном генотипе. Но сегодня — из чисто практических соображений — нас прежде всего заботит низший слой оперантов.
Элсворт. Могу себе представить. Подонки встречаются среди всех групп населения, однако нормальным подобная мысль и в голову не приходила до процесса над доктором Вайнштейном, которого, разумеется, нельзя причислить к разряду обычных преступников. (Достает трубку и начинает ее набивать.  ) Преступные операнты неминуемо станут серьезной правовой проблемой. Думаю, многие из них смогут оказывать принуждение на присяжных и свидетелей или же читать мысли обвинителей.
Ремилард. Не исключено. Но основная проблема лежит вне зала суда. У судебных властей всегда есть возможность последовать примеру верховного судьи Шотландии на процессе Вайнштейна: привести служебную собаку‑операнта в качестве amicus curiae note 108. Нет, настоящая сложность состоит в том, чтобы уличить их. Метапреступники умеют ловко заметать следы. Для этого у них в арсенале немало изощренных способов, к примеру, постгипнотическая суггестия. Конечно, она имеет свои ограничения и, вероятно, не сработает при совершении убийства в присутствии множества свидетелей, зато в менее эмоциональной сфере очень действенна. Воровство, мошенничество, тайные заговоры — вот где операнту полное раздолье. Слышали, банковский мир до сих пор бурлит из‑за утраты права на конспирацию. Объективно финансисты понимают, что шанс операнта‑мошенника вклиниться в их деятельность практически равен нулю. Пока… Но что будет потом, когда оперантов станет больше? Мировая экономика в критическом состоянии, не все даже отдают себе отчет, насколько глубок этот кризис. Экономисты держат язык за зубами — боятся усугубить положение. До сей поры единственной заботой швейцарских банкиров была охрана секретных счетов КГБ и ЦРУ. А теперь потенциальная оперантная преступность повергла их в настоящий шок, и противоядие пока не найдено. Для надзора нужны целые отряды оперантов, и еще не факт, что юные умы будут в восторге от такой карьеры.
Элсворт. Умственная полиция! Я и не думал, что доживу до такого.
Ремилард (с натянутым смешком  ). Поглядели бы вы мою ежедневную почту. Простые люди уже не склонны считать нас героями. А телевизионные проповеди брата Эрнеста, евангелиста из Алабамы!.. Послушать его, так мы вестники анархии, творцы зла и до Страшного Суда осталось не более пяти лет. И ведь у этого человека огромная аудитория. Антиоперантное движение повсюду набирает силу. Взять хотя бы испанских los Hijos de la Tierra, Сыновей Земли, или исламских фундаменталистов, объявивших нас посланцами шайтана. Я глубоко убежден, что оперантность в третьем тысячелетии станет основой величайших социальных изменений — если нам удастся выжить во втором. Однако не исключено, что воинствующее нормальное население изберет самый простой способ разрешить поставленную нами дилемму…
Элсворт (затушив спичку и разгоняя рукой дым  .) Опять эсхатологические прогнозы! Пораженчество! И у кого?! У того, кто воспитан па высоких принципах иезуитской морали! (Указывает на фотографический портрет Тейяра де Шардена note 109.) У того, кто с молодых ногтей впитал ностальгию отца Пьера по единству и глобальному сознанию, его оптимистические надежды на пришествие Омеги! Чтобы я больше этого не слышал! Умники вроде тебя, бесспорно, бросили вызов нам, обычным людям, но мы как‑нибудь справимся. В конце концов, теперь не средние века и нами не управляют мракобесы.
Ремилард. Да, слава Богу. Будьте снисходительны ко мне, отец Джарет. Вы ведь знаете, я, сталкиваясь со сложностями бытия, всегда грешил нигилизмом и сомнениями. Собственно, и теперь из‑за этого к вам пожаловал.
Элсворт. А я полагал, тебе попросту стыдно стало оттого, что ты забыл старого учителя!
Ремилард. Мне нужен совет особого нравственного свойства. Ни один из философов и моралистов Дартмута не смог меня понять.
Элсворт. Да ну? Ох уж это юное нахальство интеллектуальной элиты! Ничьи проблемы не сравнятся с вашими! Я часто думаю — что заставило Джона фон Неймана обратиться к вере на смертном одре? Он хотел примириться с этим миром? Страшился величия Бесконечности? Нет. Он попросил: «Приведите мне умного священника».
Ремилард (с улыбкой  ). И ему, разумеется, привели иезуита.
Элсворт (вздыхает  ). Бьюсь об заклад, это стоило бедняге лишнего часа в чистилище… Ну так что тебя мучит?
Ремилард. Две вещи, отец Джарет. И обе имеют значение как во всеобщем, так и в личном плане. Первая будет проходить у нас под маркой исповеди.
Элсворт. Гм.
Ремилард. Этот вопрос мы до некоторой степени уже затронули. Предположим, мне известно имя метапреступника. Но я установил его путем умственного вторжения, прочтя тайные мысли мерзавца. Иными словами, пошел на сознательное нарушение прав личности.
Элсворт. Стало быть, вся великая нравственная дилемма нечто вроде кражи обличительного письма. Ну что я могу сказать?.. Красть грешно.
Ремилард. Признаюсь, грешен. Но не в том дело. Если бы я украл письмо, то можно было бы передать его компетентным властям. А как быть, когда воруешь мысли?
Элсворт. Н‑да…
Ремилард. Кроме моей телепатии, иных доказательств вины нет. Но я ее не выдумал, поскольку результаты злодеяний налицо. Человек умеет здорово ставить экраны — понимаете, что это значит?.. Даже оперант не в силах за них проникнуть и уличить его. Короче, суду представить абсолютно нечего. А кое‑какие из его преступлений даже не оговорены в современном уголовном кодексе. Скажем, нет закона против нанесения умственных увечий, поскольку ущерб недоказуем. Так что же мне делать?
Элсворт (медленно выпуская дым  ). Любопытная задача.
Ремилард. Я знал, что она вас заинтересует. Объективно все так и есть. Изнутри его мозг — сплошная куча дерьма.
Элсворт. Так. А этот метапсихический монстр, он что, лично тебе знаком? Я имею в виду, ты достаточно близко его знаешь, чтобы избежать недоразумения?
Ремилард. Он мой родственник.
Элсворт. Ясно. И речь идет о серьезных нравственных злоупотреблениях?
Ремилард. Более чем серьезных.
Элсворт. И ты, конечно, не можешь притащить этого человека в полицейский участок и вывернуть Наизнанку его мозг.
Ремилард. Не могу. Во‑первых, он попросту убил бы меня при первой же попытке. Во‑вторых, даже если бы мне удалось вытряхнуть из него признание, скажем, с помощью друзей‑оперантов, все равно такие улики неприемлемы. В Соединенных Штатах никто не вправе вынуждать человека свидетельствовать против самого себя.
Элсворт. Тогда единственный выход — добыть вещественные доказательства. Уподобиться правительственной ищейке и всеми правдами и неправдами раскопать улики для предъявления суду. Ты, разумеется, понимаешь… я не собираюсь толкать тебя на путь греха.
Ремилард. Но я… не могу.
Элсворт. Не можешь или не хочешь?.. Ты, вероятно, слишком занят, чтобы добиваться торжества справедливости. У тебя другие дела.
Ремилард (хмурясь  ). Да, у меня дела. Долг перед мета‑психическим сообществом, перед всем развивающимся человечеством. Скорее всего, мне вовсе не удастся получить компромат на одного‑единственного преступника, а поиски могут насторожить его и поставить под угрозу мою жизнь… Мою работу.
Элсворт. Он вправду способен тебя убить?
Ремилард. Или нанести мне тяжелую умственную травму.
Элсворт. Ну, в общем, ты не обязан подвергать себя опасности во имя чьего‑то блага. Caritas non obligat cum tanto incomodo note 110. Такой долг налагают на себя лишь служители закона, но никак не частное лицо.
Ремилард (со вздохом  ). Да, безусловно.
Элсворт. С другой стороны, Христос учит нас: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» note 111. В этом истинное величие любви. Он, конечно, имел в виду нравственный идеал… Доблесть не всегда сопряжена с доводами рассудка. Твоя работа, несомненно, очень важна.
Ремилард. Так‑то оно так, но я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как ему все сходит с рук! Сам он не откажется от своей гнусности.
Элсворт. Наберись терпения. Время лучший советчик.
Ремилард. Я отвлекаюсь на другое. А это… воистину мелочь по сравнению с прочими моими проблемами. Я устранился прежде, когда у меня были только смутные подозрения, и моя непричастность стоила многим жизни. Теперь же, когда я совершенно уверен, у меня связаны руки.
Элсворт. Думаешь, ты единственный, кто сталкивается с подобными проблемами? Они вечны, Дени! Вечны, как племя человеческое. Внемли царю Давиду: «Не завидуй делающим беззаконие… Уповай на Господа и делай добро… Предай Господу путь твой и уповай на Него, и Он совершит и выведет, как свет, правду твою и справедливость твою, как полдень» note 112.
Ремилард. Но если «делающий беззаконие» — твой родной брат?
Элсворт. Ох, сынок!
Ремилард. Быть может, именно я виноват в том, что он стал таким. Я с детства не любил его и никогда не пытался убедить в том, что он… «делает беззаконие». Напротив, я радовался, что уехал из дома сюда, к вам, подальше от него. Я всегда избегал его, даже когда понял, что он обдуманно подавил умственные силы моих младших братьев и сестер. Знаете почему? Я боялся. И до сих пор боюсь.
Элсворт. Но ты должен хотя бы избавить их от его влияния.
Ремилард. Я пытался. Но из них только одна совершеннолетняя, и она не желает. Он ее околдовал. А другие… Я уговаривал мать переехать ко мне вместе с ними. Я знаю, ей бы хотелось, но она тоже отказывается. Он и на нее влияет. Я не могу их заставить.
Элсворт. Тогда на сегодняшний день ты сделал все, что мог. Продолжай убеждать мать и старшую сестру, так чтобы не навлечь на них беды. Ведь твой брат и для них представляет опасность?
Ремилард. Я подозреваю, что он виновен в смерти нескольких человек, угрожавших его бизнесу. И наверняка знаю, что он убил трех моих сестер, когда те осмелились не подчиниться ему.
Элсворт. Боже Всемогущий! Я бы на твоем месте взял револьвер и пристрелил его как собаку!
Ремилард. Ничего бы вы не взяли. И я не возьму — вот в чем весь ужас… Ладно, отец Джерет, отложим этот разговор до лучших времен. Пока я могу лишь следовать вашему совету и вооружиться терпением… Вторая проблема не столь тяжела, поэтому давайте обсудим ее ex confissio note 113.
Элсворт. А грехи тебе не отпустить?
Ремилард. Собственно, я и первый разговор не назвал бы в полном смысле исповедью. Я так сказал, только чтобы не накладывать на вас рискованных обязательств.
Элсворт. Упоминание о милости Божией смущает великого ученого! Как миллионам образованных католиков, тебе и в голову не приходит испросить у Бога прощения. Ты сохранил чувство вины, но не чувство греха, и отпущение без искупления кажется тебе компромиссом…
Ремилард. М‑м, возможно.
Элсворт. Но милость Господня — это дар и таинство. Она дается нам, даже когда мы не в силах исправить зло, но покаялись в содеянном. Если бы ты обратился к психологу, он бы попытался снять твое чувство вины, но в твоем случае, как и во многих других, это едва ли удалось бы. Вот где у нас, духовных лиц, перед вами преимущество. Мы можем дать отпущение и тому, кто его не заслужил.
Ремилард (негромко смеется  ). Пространственно‑временная гармония.
Элсворт. Что‑что?
Ремилард. Да ничего. Бога тоже можно принудить. Просто шутка с точки зрения теории динамического поля.
Элсворт. Так ты желаешь отпущения или нет?
Ремилард. Желаю.
Элсворт (тихо шепчет молитву, потом поднимает руку  ). Ну, давай вторую проблему.
Ремилард. Должен ли я заняться воспроизводством?.. Породить потомство?
Элсворт. Ты серьезно?
Ремилард. Мне об этом все время твердит мой неугомонный дядюшка Роги и выдающаяся женщина из Советского Союза Тамара Сахвадзе. Мне на следующей неделе исполняется двадцать восемь, и, по их мнению, я должен жениться и стать отцом, дабы передать по наследству свои уникальные гены.
Элсворт. А тебе это не импонирует?
Ремилард. Даже не знаю. Интеллектуальные игры всегда интересовали меня больше, чем любовные. Не могу сказать, что не испытывал биологических потребностей, но всякий раз с легкостью их подавлял, поскольку меня никогда страстно не влекло ни к женщине, ни к мужчине. Если честно, секс кажется мне обузой. Сколько энергии можно было бы обратить на более продуктивные цели. Бог свидетель, мне для работы суток не хватает!
Элсворт. Иудеям в Ветхом Завете дан строгий наказ плодиться и размножаться. Но в Новый Завет этот наказ не перенесен. Нынче никому не вменяется в обязанность продолжать свой род.
Ремилард. Два человека, чье мнение я высоко ценю, думают иначе. Во‑первых, Тамара, она из неомарксистов. Во‑вторых, Ургиен Бхотиа, тибетский лама, проповедник абстрактного идеалистического гуманизма.
Элсворт. Я их понимаю. Для обеих идеологий определяющим является благо общества вопреки благу личности. А христианство и западная цивилизация в этой области предоставляют личности свободу. Итак, мы установили, что ты свободен в своем выборе, но вопрос, как я понимаю, более щекотливого свойства: как сделать наилучший выбор… Не сочти меня бесцеремонным, твои гены в самом деле такая драгоценность.
Ремилард. Мой метапсихический потенциал подвергали всестороннему анализу. Вот недавно в Токийском университете завершено сравнительное исследование, подтвердившее, что мои высшие функции превосходят всех известных метапсихологов мира на несколько порядков. Я способен к деторождению и, по всей вероятности, передам мой метапсихические аллели потомству — особенно если и моя партнерша будет наделена ими.
Элсворт (закашлявшись, откладывает трубку  ). Н‑да, словно монарший союз былых времен… Только особы королевской крови заключали браки не по любви, а из высших политических соображений. Помнится, Ядвига, королева польская, отреклась от возлюбленного и вышла замуж за великого князя литовского Ягайло, дабы объединить земли, обратить литовских язычников в христианство и спасти свое королевство от тевтонских рыцарей. Акт самопожертвования в чистом виде, ибо даже у нее, королевы, не было моральных обязательств для подобного поступка.
Ремилард. А у меня?.. Все‑таки я прежде всего человек, а не оптимальный фенотип?
Элсворт. Я же говорю, ты абсолютно свободен в своем выборе. Коль скоро мысль о браке тебе отвратительна, ты волен оставаться холостым. Однако…
Ремилард. Ну?..
Элсворт. Твои предпочтения эгоистичны и, пожалуй, даже нездоровы. Ты и в детстве был пленником своей рассудочности, а теперь, уж прости, она переходит всякие границы.
Ремилард. Тамара и Гленн Даламбер говорят, что я холоден, как лягушка. А Ургиен Бхотиа находит во мне прискорбную склонность к восточному отшельничеству, что противоречит устремлениям эволюционного авангарда, культивирующего принципы всеобщей любви.
Элсворт. Силы небесные! Неужто твой лама читал Тейяра?
Ремилард. Нисколько не удивлюсь.
Элсворт. Не знаю, стоит ли повторять прописные истины, но от всякого, кому многое дано, много и потребуется. Это к вопросу о наилучшем выборе. А вот любовь… Здесь твой тибетский друг прав. Твое обостренное чувство долга свидетельствует об отвлеченной, абстрактной любви ко всему человечеству. Но мне кажется, такой человек, как ты, должен изведать любовь и в конкретном смысле. Брак и семейная жизнь — наиболее традиционный путь к этому. Впрочем, если ты убежден в невозможности…
Ремилард. М‑м… да нет, я не убежден.
Элсворт. Может, ты просто боишься?
Ремилард. Мой дядя, претендующий на роль свата, даже предложил мне кандидатуру идеальной спутницы. Она работает со мной в Дартмуте. Поначалу я не принял этого всерьез. Но из любопытства поглядел анализ ее метафункций и обнаружил, что они сильны как раз в тех областях, где мне похвастаться нечем. Например, в творчестве. Она удивительная женщина. По темпераменту — моя противоположность, к тому же… знает толк в сексе, не то что я.
Элсворт. Ну и ну! А ты посвятил бедняжку в свои великие евгенические планы?
Ремилард. Пока нет. Зато я с полной объективностью изложил свои выводы одному из моих ближайших коллег, и он подтвердил полное ее соответствие. Мой долг перед развивающимся человечеством мы тоже обсудили. Генетика всегда имела тенденцию скорее к эволюционным скачкам, нежели к поступательному развитию. Я — один из таких скачков.
Элсворт. Ишь ты!.. Нет, ей‑богу, Дени, в нашем разговоре есть что‑то сюрреалистическое. Ты говоришь о себе как о выдающемся наборе половых желез, а об этой молодой женщине как об источнике подходящих яйцеклеток. Если ты ее не любишь, как же можно на ней жениться?
Ремилард. Почему нет. Брак по расчету существует с незапамятных времен. Она, конечно, согласится, когда постигнет генетические преимущества нашего союза.
Элсворт. Дени, ты же не племенной бык! Вам придется не только работать, но и жить под одной крышей, растить детей…
Ремилард. Отчего брак нельзя изучать, как всякую другую материю? Многие ученые исследуют психодинамику стабильных супружеских связей, приводящих к взаимному удовлетворению. Наиболее сомнительным фактором мне представляется сексуальная искушенность Люсиль. Нам придется со всей откровенностью обсудить ее потенциально сдерживающее влияние на мое либидо.
Элсворт. Люсиль? Так у нее есть имя? И что, она привлекательна?
Ремилард (с удивлением  ). Пожалуй, да. Даже красива, в строгом смысле. А по натуре совсем не строга — странно… И все же с характером. Наверно, придется подкорректировать ее манеры. Знаешь, ведь я ужасный сноб.
Элсворт (смеется  ). Ну тогда, само собой, надо подкорректировать. А ты ей хоть немного нравишься?
Ремилард. Прежде она меня на дух не переносила… Когда‑то я довольно бестактно тянул ее в нашу Группу. Но теперь мы в целом ладим. Она смирилась с оперантностью, которая в детстве и ранней юности была для нее большим испытанием. Возможно, она все еще побаивается меня. Над этим тоже надо будет поработать.
Элсворт. Я вижу, ты уже принял решение. Отведи в нем какое‑то место любви.
Ремилард. Мы постараемся полюбить друг друга. И дети помогут. Наблюдать сочетание метапсихических признаков в потомстве невероятно интересно. Мы начнем развивать оперантные черты и отрабатывать технику восприятия на зародышевой стадии. Это будет метапсихический аналог исследований Пиаже. Люсиль наверняка увлечется.
Элсворт. Буду от всей души молиться за ваших бедных малюток. И тебя с Люсиль тоже.
Ремилард. Вы должны сделать больше, отец Джерет. Повенчать нас. Я сообщу вам дату, как только мы с Люсиль обо всем договоримся. Думаю, это не займет много времени.

8

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
По идее, такой брак должен был закончиться полной катастрофой.
Предопределенный нечеловеческими существами из других миров, гнусным образом подстроенный мною, заключенный по хладнокровному соглашению двух зрелых людей ради некой абстрактной цели, союз Дени Ремиларда и Люсиль Картье, если оценивать его с точки зрения сентиментальных представлений, бытовавших в конце двадцатого века в Соединенных Штатах Америки, был в высшей степени странным.
Средства массовой информации, наперебой допытывались подробностей первого в истории метапсихического affaire d'amour note 114 и были страшно разочарованы, когда врачующиеся наотрез отказались обсуждать романтические аспекты своего соединения, а сосредоточились на преемственности ментальных признаков. У интервьюеров глаза на лоб лезли, когда «влюбленные» страстно обсуждали при них выборочное скрещивание, ненадежность позитивной евгеники, дифференциацию пенетрантности и экспрессивности, с одной стороны, и доминантности и эпистаза, с другой. Перед лицом таких экзотерических тем авторы колонок светских сплетен и телепропагандисты «человеческого фактора» обратились в паническое бегство, и лишь в номере «Природы» появилась строго научная статья по поводу генетической целесообразности брачного союза Ремилард — Картье.
22 июля 1995 года Люсиль и Дени обвенчались в скромной католической церкви Хановера. На церемонии лично присутствовали родственники и коллеги молодой четы, а при посредстве ВЭ — несметное количество оперантов со всех концов планеты. На невесте было бледно‑голубое льняное платье, на женихе — двубортный летний костюм синего шерстяного полотна. Шафером Дени был доктор Гленн Даламбер, подружкой невесты — доктор Уме Кимура. Свадебный банкет состоялся в «Хановер‑Инн», после чего новобрачные отбыли в Брюссель на симпозиум по инструктивной метапсихической технике. Традиционный букет незабудок и белой резеды Люсиль передала коллеге‑операнту Эмили Бушар, буквально вслед за нею сочетавшейся браком с главой отдела общественных связей при отделении мета‑психологии Жераром Трамбле.
Вернувшись из короткого научно‑свадебного путешествия, молодые несколько месяцев прожили на казенной квартире, принадлежавшей Дартмутскому колледжу, а в начале 1996‑го Дени, по моему наущению, купил большой старый дом номер пятнадцать по Ист‑Саут‑стрит. Обставив его по своему вкусу и набросав «Предварительный метапсихический план», они принялись делать детей с тем же усердием и компетентностью, какими отличалась их экспериментальная работа. Филип родился в девяносто седьмом, Морис — в девяносто девятом. Рождение в 2001 году мертвого ребенка стало для супругов большим ударом, однако они быстро утешились пересмотром и усовершенствованием Родового Плана, а также вычиткой корректуры своего первого совместного труда «Развитие метапсихологии». Следующий ребенок — Северен — появился на свет в 2003‑м; двумя годами позже — Анн, затем у Люсили случился выкидыш; в 2009‑м она родила Катрин и в 2011‑м — Адриена, после чего Дени и Люсиль преждевременно сочли свой репродуктивный долг выполненным. Все шестеро детей оказались метапсихически одаренными, здоровыми франко‑американцами; родители воспитывали их в строгости и безмерно любили.
Как и друг друга.
Да‑да! Мой племянник давно утверждал, что любви можно научиться, если очень захотеть, и оказался прав. Я, разумеется, не совал нос в их интимную жизнь, но думаю, они занимались сексом с той же увлеченностью, что и всем остальным. Я проводил в их доме много времени и могу засвидетельствовать: да, они действительно одарили друг друга нежной, преданной любовью, а вдобавок стали близкими друзьями, что встречается гораздо реже.
Если бы меня спросили, на чем основан успех этого далеко не типичного брака, я бы сказал — на взаимной вежливости. С самого начала они поставили за правило проявлять друг к другу заботу и внимание, словно один — почетный гость в доме другого. Все размолвки обсуждались открыто, с достаточным пылом, но без упреков и оскорбления. Никогда, ни при каких обстоятельствах они не позволяли себе грубости, неуважения, едких насмешек в адрес друг друга и никогда не воспринимали взаимное присутствие как нечто само собой разумеющееся. На первом этапе семейной жизни, когда они еще не притерлись друг к другу, их отношения казались мне какими‑то искусственными, сродни благотворительной деятельности. Судите сами, две уникальные личности, одна из которых могла легким принудительным импульсом заморозить гениталии дикого павиана, а другая обладала темпераментом, способным в буквальном смысле поджечь дом, в быту проявляли куртуазность, какую даже королева Виктория сочла бы чрезмерной.
Нечего и говорить, что все это донельзя озадачивало меня, выросшего среди вечной брани и скандалов между дядюшкой Луи и тетушкой Лорен. Позже я убедился, что свою изысканную вежливость Люсиль и Дени привнесли и в отношения с детьми. Лишь много позже, уже после Вторжения, увидев, что на таких же принципах строится уклад большинства оперантных семейств, я понял всю ценность этой тактики. В доме, где эмоции постоянно выплескиваются в атмосферу (искусство ставить умственные экраны далеко не сразу усваивается детьми), царит такая «толчея» мыслей и чувств, что просто невозможно обойтись без выдержки и строго продуманных действий. Уме Кимура объяснила мне, что японцы в условиях жестокой нехватки жизненного пространства вынуждены обращаться к столь экстремальным формам вежливости. Хорошие манеры, как выразился один остряк, есть самый эффективный способ помешать людям перебить друг друга. Мощные операнты Дени и Люсиль инстинктивно поняли, что им необходимо придерживаться правил приличия в большей степени, нежели обычным людям, и внушили это своим детям.
Взаимная вежливость (но не в смысле отделения друг от друга) сгладила первый год семейной жизни. Поначалу их связывали всего лишь профессиональное уважение, согласованная цель и список теоретически совместимых черт характера, который Дени окрестил «Сонет в компьютерном переводе с португальского». С помощью телепатии они постигали достоинства и недостатки друг друга, потому их медовый месяц был лишен романтического глянца с неизбежно следующим отрезвлением. Будучи людьми зрелыми и здравыми, они упорно работали над искоренением собственных несовершенств, снисходительно смотрели не неисправимые черты характера и неуклонно стремились возвыситься в глазах друг друга. Этому (я глубоко убежден) помогало полное удовлетворение от сексуальной близости того типа, каким наслаждались в свое время мы с Уме.
Когда Люсиль и Дени как следует узнали друг друга, между ними возникла нежная привязанность, а позже — любовь. Им не дано было пережить удара молнии, подобно мне и Элен, взрыва физической страсти, вспыхнувшей между Марком и Синдией Малдоуни, утонченного метапсихического слияния Джона с Доротеей Макдональд по прозванию Алмазная Маска. Дени и Люсиль как бы взрослели вместе. Умы их сохраняли свою индивидуальность и в то же время поддерживали, поощряли, добавляли друг другу свою силу, словно сказочные белая и красная роза, тянущиеся сплетенным стеблем прямо к солнцу, вместо того чтобы обрастать колючками и стелиться по земле.
Люсиль была смелее, решительнее. Дени — мудрее и справедливее. Впоследствии он стал еще более академичен и замкнут, она же превратилась в гранд‑даму оперантного общества, такую же блестящую и полную противоречий, как их последнее чадо — Поль, которого они зачали после Вторжения и воспитали в соответствии с канонами экзотического менталитета Содружества.
Дени и Люсиль написали в соавторстве шесть основополагающих трудов, посвященных человеческой метапсихологии. В осуществлении Вторжения они приняли самое непосредственное участие. Дени расстался с жизнью как мученик Единства, так и не познав его. Люсиль и по сей день жива; столетнюю годовщину Вторжения она отметила как признанный матриарх прославленного клана. Их наследие грандиозно, однако наиболее неоспоримой частью его являются потомки, полностью оправдавшие ту невероятную авантюру, на которую они решились не без моей помощи в 1995 году. Семеро их детей стали магнатами — основателями Конфедерации землян. А среди их внуков достаточно назвать Джека Бестелесного, причисленного в Содружестве к лику святых, и Марка, прозванного Ангелом Бездны.
А теперь появились еще два поколения — дети Марка — Хаген и Клу и их новорожденное потомство, обладающее, как и следовало ожидать, драгоценными генами высших метафункций и самоомоложения, о котором Дени с Люсиль, давая обет, и не мечтали.
Эти мемуары я посвящаю всем Ремилардам, живым и умершим, а прежде всего тому, кто является и тем и другим одновременно.

9

Нью‑Йорк, Земля
6 ноября 1996 
Еще не отзвучали в ушах победные поздравительные речи кандидатов в президенты, а генеральный штаб избирательной кампании в Сан‑Франциско уже опустел. Баумгартнер, кандидат от республиканской партии — креатура Кирана О'Коннора — потерпел поражение, но Киран был готов к такому исходу.
Четыре сектора на полиэкране «Сони» показывали то один, то другой избирательный округ с комментарием о том, что большинство голосов благополучно отдано демократам; а порой изображение сливалось в портрет мужественного человека с серебряной шевелюрой. При этом Си‑би‑эс, Эн‑би‑эс, Эй‑би‑си и Си‑эн‑эн в один голос твердили, что Ллойду Баумгартнеру на сей раз выпала участь произнести поздравительно‑благодарственную речь.
Киран потянулся за пультом дистанционного управления, лежащим на столике для коктейлей. Когда он нажал кнопку звука, помещение наполнил размеренный голос Баумгартнера. В бесстрастной манере он прочел свою короткую речь; глаза немигающе глядели в объектив, а поза говорила о том, что он и в поражении умеет сохранять выдержку. Генерал поблагодарил проголосовавших за него избирателей, партию, сделавшую на него ставку, верных членов штаба и свою миловидную жену Нелл, которая стояла рядом и улыбалась сквозь слезы. Он ни словом не упомянул о том, что будет баллотироваться вновь на судьбоносных выборах 2000 года, но сторонники и противники считали это само собой разумеющимся. Его соперник Стивен Пикколомини выиграл борьбу, уцепившись за фалды фрака бывшего президента, однако не собрал решающего перевеса; его пределом остались несчастные двенадцать избирательных округов, а Демократическая партия сколотила большинство в сенате с преимуществом всего в два места.
— В следующий раз победа будет за вами, генерал, — пробормотал Уоррен Гриффит. — И за нами.
Речь закончилась под аплодисменты. Камеры стали показывать сборщиков голосов для Баумгартнера, набившихся в холл старого отеля «Сент‑Фрэнсис». Многие плакали, кое‑кто грозно потрясал кулаками; помещение пестрело плакатами:
СИЛЬНЕЙШИЙ ЕЩЕ ПОБЕДИТ!
К микрофону подошел кандидат в вице‑президенты. Киран нажал на перемотку и еще раз послушал, с каким гордым достоинством Баумгартнер объявил себя побежденным. Затем выключил «Сони», и настенный экран снова стал великолепной копией «Кошмара» Фюзели. Президент корпорации «Рогенфельд акуизишнз» и один из главных стратегов Кирана Гриффит уже полгода не снимал со стены эту аллегорию. Когда Киран с Виолой Норткат прибыли вчера вечером на избирательное бдение, на это счет было немало шуток.
Гриффит поднялся со стула и торжественно произнес:
— И все‑таки мы заслужили праздник!
Он протопал на кухню и вернулся с бутылкой «Пола Роджера» и тремя бокалами. Гости, как подобает всем воспитанным телепатам, были приятно удивлены.
— Наш кандидат не проиграл, — заявил Гриффит. — Он лишь не одержал впечатляющей победы.
Сняв проволочную оплетку, он легко вытащил пробку и мастерским психокинетическим усилием удержал рвущийся наружу поток. Затем учтиво поклонился Кирану, ожидая тоста.
Киран О'Коннор кивнул, глядя на поднимающиеся в бокале пузырьки, и его суровые черты немного смягчились. Уловив бессловесный намек, Уоррен Гриффит опустился на стул с гнутой спинкой, а Виола свернулась калачиком на обитом кожей диване, натянув на ноги юбку из верблюжьей шерсти. Где‑то в глубине дома старинные часы хрипло пробили три.
Мне понравился лозунг сторонников Баумгартнера,  подумал Киран. За это и выпьем: «Сильнейший еще победит!» 
Остальные двое повторили его мысль вслух. Киран лишь чуть‑чуть пригубил шампанское; Грифф и Виола осушили бокалы до дна и наполнили их снова.
— За генерала! — проговорила женщина. — Он оказался сильней, чем мы ожидали.
— Упоминание о метамозговом тресте и его влиянии на демократов было вполне уместно, — заметил Грифф. — Тревога по этому поводу принесла ему добрых шестнадцать процентов голосов. Мы шли на риск, но теперь можно смело утверждать, что роман Америки с оперантной кликой подходит к концу. Перед началом кампании едва ли один избиратель из ста знал, что такое метапринуждение или пробная коррекция.
— Включая Баумгартнера, — цинично усмехнулась Виола.
Грузная блондинка лет пятидесяти, одна из первых завербованных О'Коннором оперантов, стала непревзойденной охотницей за живыми черепами. Именно она обследовала весь персонал штаба и удостоверилась, что лишь лоялисты могут влиять на Баумгартнера. Однако генерал вопреки ожиданиям оказался не очень‑то психологически податлив.
— Прежде чем мы выдвинем Баумгартнера кандидатом на выборах двухтысячного года, — сказал Киран, — необходимо убедиться, что он ничего не заподозрил. Возможно, в октябре мы слишком сильно надавили, когда он хотел отвертеться от антисоветской речи.
Виола пожала плечами.
— Лен и Невиль сочли необходимым, чтобы генерал выразил сомнения по поводу искреннего стремления Кремля к миру. И мы применили постгипнотическую суггестию. Уверяю тебя, Кир, доктор Пристайн был очень осторожен, когда под наркозом цементировал ему канал.
— Однако ж не зацементировал, — откликнулся Киран. — У Баумгартнера много друзей в аэрокосмических кругах. Он был близок с теми, кто готовил экспедицию на Марс, и потому искренне верит, что русские отказались от экспансионистской политики. Когда преодолеваешь твердое убеждение, нельзя полагаться на постгипноз, как нельзя оказывать долговременное принуждение.
— Что ты предлагаешь? — вскинулась Виола. — Как нам его переубедить?
Киран снял ноги со столика, заставленного кофейными чашками, бутылками с пивом и сельтерской, остатками всякой снеди.
— Когда в политбюро возобладают сторонники жесткой линии, нам не понадобится его переубеждать.
— Жесткой линии? — переспросил Грифф. — А когда они возобладают?
Киран, порывшись на столике, нашел нетронутый сандвич с яйцом и копченой лососиной, густо намазал его горчицей.
— Когда нынешний генеральный секретарь прикажет долго жить и в Узбекистане вспыхнет гражданская война.
Виола и Грифф во все глаза уставились на него. Он показал им умственную схему, подчеркнув ряд ключевых моментов.
— Господи Иисусе! — прошептал Гриффит.
— Вам об этом тревожиться нечего, — Киран откусил кусок сандвича и, тщательно прожевав, запил шампанским. — У вас на повестке дня ближайшее будущее Баумгартнера. Грифф, подыщи ему какую‑нибудь синекуру в одном из наших фондов… скажем в Айронз‑Конрад. Я хочу, чтобы в глазах общественного мнения он полностью отмежевался от военно‑промышленного комплекса и большого бизнеса. Отныне он политик и философ.
— И все же, — вставила Виола, — на нас висят возможные подозрения Баумгартнера в незаконных психических манипуляциях. Но без его согласия рискованно проводить глубокое сканирование. Оно никогда не применялось к человеку, находящемуся вне узкого круга оперантов.
— Нам надо знать, — настаивал Киран. — Чего бы это ни стоило. Крайне важно, чтобы у него не возникло и тени сомнения насчет нашей метаактивности. Для будущей избирательной кампании нам нужен человек, полностью уверенный в том, что операнты представляют опасность для нормального человека.
Виола нахмурилась.
— Для хорошего просвечивания пациента необходимо привести в бесчувственное состояние по меньшей мере на тридцать шесть часов. А без госпитализации это невозможно. Надо придумать заболевание, которое удовлетворило бы и его, и окружение. Никакой психиатрии. Не хватало нам только газетной шумихи.
— Глаза! — воскликнул Гриффит. — У моего дядюшки недавно начались жуткие головные боли, и он ослеп на один глаз. Потом доктора его вылечили, и он стал как новенький.
— Почему бы и нет, — согласилась Виола. — Пристайн, думаю, знает, как это лечится и какие симптомы. А Грета наверняка сумеет вызвать и головные боли, и слепоту. Мы отвезем Баумгартнера к нашему офтальмологу, и все будет шито‑крыто.
Киран кивнул.
— Только по‑быстрому. Мне он нужен. Пусть поездит с лекциями, привлечет спонсоров на промежуточные выборы девяносто восьмого. Если мы правильно разыграем карту антиоперантного настроя в библейском поясе note 115, еще по крайней мере четыре места в сенате отойдут республиканцам.
— Мы ее разыграем гораздо быстрее, — пробормотала Виола. — Как только установим связь с нашим добрым сеньором Араньей!
Гриффит вопросительно посмотрел на нее.
Виола виновато оглянулась на Кирана, но он успокоил ее взмахом руки.
— Я и сам собирался ему сказать.
— Крестовый поход против оперантов?
— Вот именно. Тебе известна моя цель — не допустить чужих оперантов к политической власти и в правительственные круги. А еще важнее настроить массы против их клики. На этой неделе в «Тайме» прошла статья о том, что совет швейцарских банкиров намерен нанять нескольких экспертов‑телепатов. Читали?
— Нет! Господи, если они на это пойдут, их примеру последуют японцы. А после министерство юстиции и казначейство захотят создать свой метакорпус… Словом, тогда всю нашу организацию можно будет спустить в унитаз!
— Не выйдет, — отрезал Киран. — К счастью, в Верховном суде заседает республиканское большинство. В будущем году мои люди из Чикаго развернут кампанию насчет того, что всякая форма оперантного просвечивания служащих частных корпораций есть нарушение конституционных прав личности. Это заложит основу для дальнейших действий… таких, как выступление Араньи. Ну что ж, ты, Виола, скажи наконец Гриффу, зачем, собственно, мы прибыли в Нью‑Йорк.
Она усмехнулась, достала из‑под столика замшевые сапоги и начала их натягивать.
— Наш умный Хорек Финстер выловил для нас крупную рыбу. Завтра он прилетает в Кеннеди со своим новым питомцем под мышкой. Зовут этого человека Карлос Мария Аранья, доминиканец в миру. Мы перетащили его сюда из Мадрида… тамошние власти были только рады избавиться от него.
— Аранья? — нахмурился Грифф. — Так это он развернул фанатичное антиоперантное движение в Испании? Как уж их, не помню… Hijos de Putas note 116, что ли?
Виола Норткат фыркнула.
— Полно тебе, Грифф! Hijos de Tierra — Сыновья Земли. Кир считает, что настала пора открыть их отделение в Северной Америке. — Она выпрямилась, потопала ногами, обутыми в сапоги, стряхнула крошки с юбки. — Мы сыграем и на фанатизме Араньи, и на разумной оппозиции Баумгартнера. Испанец будет вести грязную игру, а генерал — уравновешивать его нетерпимость. Ведь мы не намерены сжигать еретиков‑оперантов у столба, верно? Во всяком случае, пока… Куда ты задевал наши пальто, Грифф? Нам с Кираном надо вернуться в наше маленькое платоническое гнездышко в «Плазе» и хоть немного поспать. Кукарача прилетит ранним рейсом «Иберии», и бедняге Финстеру понадобится наша помощь.
Киран рассмеялся и тоже встал.
— Не надо нервничать, Ви. Фабби уже приручил инквизитора. Это было, пожалуй, самое трудное задание из всех, что ему доставались по сей день, но он справился на славу.
— Не зря же факиром служил! — Уоррен сперва подал пальто Виоле, потом Кирану. — Знаешь, я бы хотел с ним познакомиться. Конечно, если это не нарушает твоих планов конспирации.
О'Коннор улыбнулся и послал в ум помощника ободряющий и в то же время предостерегающий импульс:
— Как‑нибудь в другой раз, Грифф. Бедняга наверняка на последнем издыхании, а мне надо с ним еще многое обсудить до его отлета в Москву.
В Москву?! Кир, не говори мне, что… 
— Я и не собираюсь ничего тебе говорить, Грифф. У тебя своя голова на плечах. Иначе б ты не входил в мою организацию. Я в скором времени свяжусь с тобой по вопросу приобретения «Петро‑Паскуа».
Но Кир, этот человек единственный разумный русский лидер за всю историю… Честное слово, ты не можешь… 
Могу. Не заблуждайся, Грифф, если это входит в мои планы, как в данном случае, я все могу. 
— Спасибо за гостеприимство, не провожай. Мы с Ви сами найдем дорогу.

10

Алма‑Ата, Казахская ССР, Земля
15 сентября 1997 
Едва солнце скатилось за выжженные холмы, по площади перед дворцом культуры имени Ленина пошел гулять холодный ветер. Желтые листья, рано облетевшие от сильных заморозков, что охватили в тот год Среднюю Азию, метались вокруг памятника Абаю и сидящего перед ним полковника Сергея Архипова.
Противно посасывала язва, и Сергей время от времени клал в рот таблетку для понижения кислотности. Теперь ему необходимо поесть, но он не может оставить свой пост, пока первое вечернее заседание шестого конгресса метапсихологов не закончится и Дониш не предоставит ему отчет о настроении своих коллег.
Наконец люди начали торопливо спускаться по ступенькам дворца. Большие группы великих мозгов сворачивали налево в парк, направляясь к гостинице «Казахстан», где располагались иностранцы. А местные операнты потянулись по проспекту Абая к автобусным остановкам, мимо Сергея. Один из них, подтянутый человек в зеленой ветровке, размахивал на ходу атташе‑кейсом. Волосы черные, цвет лица смуглый, на голове черная тюбетейка с белыми узорами.
Сергей, не дожидаясь, пока он подойдет, направил ему возмущенное телепатическое послание:
Шевели ногами, умник черножопый, у меня сейчас прободение случится, я уж думал, ты всю ночь будешь заседать! 
— Добрый вечер, товарищ полковник! — приветливо отозвался молодой сотрудник КГБ Камиль Дониш и уселся рядом на скамейку. — Доклад о психоэнергетических проекциях и вправду несколько затянулся. Итальянец Франко Брисен доложил, что его сотрудники из Туринского университета сумели остановить рост злокачественных опухолей у крыс.
— Тише! — сердито прошипел Сергей. — Я что, за этим тебя послал? Говори, как настроены метапсихи и что они думают по поводу исламских выступлений! Я должен передать информацию помощникам Генерального перед вечерним заседанием.
— Все сожалеют, что мы пошли на крайние меры. Но едва ли можно ожидать, что они станут на сторону фанатиков, которые клеймят их как слуг шайтана.
— Ладно, ты мне лапшу на уши не вешай, умен больно! Я слишком погано себя чувствую, чтоб дискуссии разводить. Мне нужны точные сведения. Принимают иностранцы наши заверения в том, что бунты являются единичными явлениями и мы держим ситуацию под контролем, или нет?
Черные глаза Камиля сверкнули.
— Товарищ полковник, вы упорно цепляетесь за старые времена! Конечно нет! Повсюду теперь есть адепты ВЭ, и весь мир видит, что происходит в Узбекистане. А средства массовой информации не поднимают шума единственно потому, что сами операнты проявляют сдержанность. Они поставляют прессе голые факты, без сенсационных прикрас, способных разжечь гнев общественного мнения. Советскому Союзу решено поверить на слово. Правда, у многих сердце кровью обливается из‑за убийства «невинных» наблюдателей во время штурма летного поля в Бухаре, но большинство делегатов конгресса люди политически умные, они понимают всю тяжесть положения, чреватого гражданской войной. В целом, товарищ полковник, народы мира на нашей стороне. Никто не хочет, чтобы республики Средней Азии взорвались, как Иран и Пакистан.
— А их не заботит собственная безопасность здесь, в Алма‑Ате?
— Ну что вы! — отозвался Камиль. — Им известно, что ближайшие бои ведутся в тысяче километров отсюда. Кроме того, они понимают, что Алма‑Ата современный город с очень небольшим процентом шиитов среди населения. У кого были сомнения, те остались дома. Но основная масса поверила обещанию академика Тамары Гаврыс‑Сахвадзе, что Алма‑Ата встретит их еще радушнее, чем в девяносто втором. Так что товарищ Генеральный секретарь может выступать спокойно, не опасаясь враждебных откликов.
— Уже легче. Он вас, умников, любит, вы, можно сказать, рупор его политики. А если Генерального холодно примут на конгрессе, это даст пищу отдельным группировкам в Москве для его дискредитации. — Сергей спроецировал образ человека, балансирующего на канате.
Камиль помрачнел.
— Не только его, но и всех нас. Вам ли, товарищ полковник, не понять нашей критической роли в открытом обществе. Все советские граждане радуются новой свободе и личной ответственности за процветание общества. Но гласность была бы невозможна без контроля, осуществляемого нами, адептами ВЭ, из Двадцатого отдела КГБ.
— Еще бы, все вы патентованные герои! — язвительно усмехнулся Архипов. — Вот и продолжайте выполнять свой долг, выявлять реакционеров и террористов, но упаси вас Господи запугивать простаков. Особенно простаков‑мусульман.
— Многие мои собратья по вере очень отстают в общественном сознании, — признал Камиль. — Эпоха Разума воцарилась слишком быстро, чтобы все смогли ассимилироваться. Согласно учению Пророка, чары — один из семи разрушительных грехов, в чем нас, как правило, и обвиняют. Более того — распространяются слухи, что наше появление на Земле предвещает конец света. То, что КГБ опирается на оперантов, приводит в ярость реакционеров и пугает даже правоверных мусульманских граждан.
— А пороховой погреб на юге вот‑вот вспыхнет, и я лично не вижу никакого выхода. Пока генеральному везло. Бунты были мелкие, мы сумели их подавить силами тамошней милиции и приграничных частей КГБ. Но если антиоперантное безумие будет нарастать, то джихад подхватят огромные массы среднеазиатских суннитов. Тогда восстание сможет подавить только армия, а мы окажемся в глубокой жопе.
Воображение Сергея нарисовало во весь рост портрет маршала Егора Камышинского, министра обороны, приверженца жесткой линии и давнего противника Генерального секретаря в Политбюро. К портрету Сергей добавил рога, волчьи клыки, а вместо полового члена торчала ввысь тактическая ракета.
Камиль захихикал.
— Для ясновидца‑неофита вы хорошо навострились, товарищ полковник. Вам бы надо сдать повторный экзамен на оперантность.
Сергей выругался и сплюнул на тротуар. Проходящая мимо красивая молодая женщина, видя такое бескультурье, нахмурилась.
— Назвала вас грубым старым ослом, — прошептал Камиль.
— Сам вижу, — прорычал Сергей. — А тебя, черножопый, в прежние времена под трибунал бы отдали за разговор в таком тоне со старшим по званию.
— В прежние времена! Да если б мы жили в прежние времена, то вы бы сейчас тряслись, что американские ракеты взорвут вас со всеми потрохами, а не смотрели бы по японской технике лучшие американские фильмы и спортивные программы со всех концов света и не слушали английские серебряные диски. Выше голову, товарищ полковник! Новый мир не так уж плох. Кто бы мог подумать, что ребятам из КГБ все будут аплодировать?
Сергей потряс головой и сунул под язык еще одну таблетку.
Камиль открыл дипломат и вытащил мини‑диктофон.
— Здесь мои приглушенные комментарии по поводу открытия конгресса и дневных докладов. Ничего неординарного не происходит, так что товарищу Генеральному не о чем волноваться. Операнты озабочены сохранением своего имиджа на планете и ненадежностью приемов, позволяющих выявить скрытых психопатов… А еще предложением американского правительства исключить оперантов из политических структур. Однако статус оперантов в Советском Союзе не внушает конгрессу опасений. Наша страна видится всем как весьма перспективная, быстро наращивающая темпы технического прогресса после отказа от неудачных политических экспериментов. Наши успехи в разработке программы воспитания юных субоперантов встречены с восхищением, равно как и новые школы для акселератов ВЭ и телепатические тренировки. Японцы полагают, что их обучающая техника превосходит нашу. Может быть, так оно и есть. Завтрашний день будет весь посвящен образованию. Ожидается оживленная дискуссия.
— Чтоб вы сдохли с вашими дискуссиями! — проворчал Сергей. — Дай Бог, чтобы речь Генерального прошла гладко, а потом махну недельки на две в Сочи — язву лечить.
Камиль Дониш поднялся со скамьи.
— До свиданья, товарищ полковник Поищу вас вечером в публике. Постарайтесь упокоить свою язву каким‑нибудь йогуртом или рисовым пудингом. Иначе сверхчувствительным соседям в зале заседаний будет не по себе.
Сергей бросил вслед молодому нахалу непристойное меню собственного изготовления. Но тот и ухом не повел. Ох, уж эти ясновидцы! Такие дерзкие, неподкупные, а ради своей глобальной элиты не задумываясь родину продадут! Генеральный очень рискует, строя на них свою политику. Ведь советский мозговой трест на девяносто процентов состоит не из славян. Взять хотя бы Камиля — таджик, а они так быстро плодятся, что скоро превысят число чистокровных русских. Двадцатый отдел КГБ и группа метапсихологов — сплошные чурки… впрочем, как и все советское общество — оперантное или нет. До чего докатились!..
Не заботясь о том, что его тайные мысли могут подслушать, полковник Сергей Архипов пошел по проспекту Ленина по направлению к ближайшему кафе. У него в распоряжении сорок пять минут, чтобы перекусить, потом надо идти в алма‑атинское отделение КГБ и договариваться об организации встречи Генерального в аэропорту. Коллега приглашал на ужин, но Сергей под благовидным предлогом отказался. Казахской кухней только желудок себе растравлять.
В кафе, как всегда, стояла длиннющая очередь, причем на многих были значки участников шестого конгресса. Сергей полез в карман за служебным удостоверением в полной уверенности, что его немедленно усадят за свободный столик.
Так и случилось. Но едва он уселся и взял в руки меню, как другой человек решительно подошел к столику и отодвинул стул.
Маленький франтоватый человечек, явно иностранец; на значке надпись: ДЖ. СМИТ — УНИВЕРСИТЕТ САЙМОНА ФРЕЗЕРА — ВАНКУВЕР. Два верхних резца разделены щербиной, как у хорька.
Сергей открыл было рот, чтобы поставить наглеца на место, и тут же, помимо своей воли, закрыл его. Смит управлял им, как марионеткой.
— Привет, Сережа! Как поживаешь, старик? — Финстер прищелкнул пальцами и не успел усесться за столик, как молодая официантка уже бросилась к нему со вторым меню. — Помнишь, как мы с тобой на карачках выползали из паба в Эдинбурге? Да, много воды утекло с тех пор… Кстати, слышал печальные новости из Ташкента? Великий муфтий Средней Азии убит. Ужас! Бедняга шел в мечеть и вдруг ни с того ни с сего вспыхнул, как огненный столп. Говорят, это дело рук какого‑то извращенца операнта. Весь город горит. Я еле оттуда выбрался, едва поспел на последний самолет… Ну, что будем заказывать?
— Надо подумать… — услышал Сергей голос издалека. (Неужели это его собственный?  )
Доктор Петр Сахвадзе с нескрываемым отвращением разглядывал дымящийся серебряный поднос.
— Наше фирменное блюдо! — Метрдотель ухмыльнулся в усы. — Специально для аксакала. Вы должны разрезать и дать каждому из гостей ту часть деликатеса, которая лучше всего соответствует его характеру. С днем рождения вас и приятного аппетита!
Он положил перед Петром нож и вилку и с гордым достоинством удалился. Собравшиеся за столом — дочь Тамара, внуки, коллеги — засмеялись, захлопали. Телепатические приветствия так энергично звучали в эфире, что Петру был почти понятен их смысл.
Баранья голова злобно ощерилась на него с подноса; одно ухо вздернуто, другое опущено вниз. Вместо глаз перепелиные яйца, фаршированные маслинами, в раскрытой пасти огромный гранат, на шее ожерелье из золотистой бумаги. Петру, как имениннику и старейшине, надлежит не только разделить этот шедевр кулинарного искусства, но и сопроводить выдачу каждой порции соответствующим афоризмом.
— Да‑а, — проговорил он, обращаясь к голове, — выходит, не только на наши оперантные головы беды сыплются. Мы с тобой товарищи по несчастью.
Присутствующие засмеялись — все, кроме старшего внука Валерия, которого Петр безжалостно доводил тем, что любимая девушка и не смотрит в его сторону. Во время застолья Валерий держался с обычной спокойной доброжелательностью, но голубые, как у покойного отца‑поляка, глаза странно поблескивали. Так вот, значит, кто затеял шутку с бараньей головой!
Петр откашлялся и продолжал:
— Я в вашей мозговой хирургии ни черта не смыслю. Я всего лишь психиатр с отсталыми взглядами. И если вы доверите мне делать трепанацию бараньего черепа, боюсь, это затянется до поздней ночи и мы пропустим выступление высокого гостя во дворце культуры. Поэтому я с особым удовольствием и неимоверным облегчением передаю право разрезать этот кулинарный шедевр устроителю данного торжества, всеми уважаемому Валерию Юрьевичу. К тому же я, увы, не могу оделить моего дорогого внука той частью, каковой он заслуживает, ибо она помещается на другом конце барана.
Под оглушительный хохот он поклонился и сел. Валерий вспыхнул до корней волос.
Тамара напустилась на старшего сына:
— Я на тебя положилась, а ты ведешь себя как мальчишка! Неужели мы будем есть эту мерзость!
— Позвольте мне? — раздался негромкий голос.
Американец Дени Ремилард, сидящий по правую руку от Петра, бросил напряженный взгляд на вертящуюся дверь кухни. И в следующую секунду произошло чудо.
Две упитанные официантки проворно выкатили в зал тележку, уставленную всевозможными яствами. Расставив их на столе, они убрали со стола серебряный поднос и принялись накладывать на тарелки гостей бишбармак, оказавшийся на удивление вкусным. Кроме тушеной баранины с вырезанной звездочками лапшой, были еще ароматный бульон в пиалах, круглые воздушные булочки, пикантный плов, маринованные грибы, тающая во рту дыня, салат из огурцов, помидоров, лука‑шалота и местной зелени. В выборе вин Валерии проявил гораздо больше серьезности; на столе было даже любимое именинником «Шато Латур». Петр чуть не прослезился от умиления, тут же простил выходку внука и предоставил ему слово для первого тоста. Затем старик предложил выпить за Дени, Дени — за шестой конгресс, Тамара — за седьмой, что состоится на будущий год в Бостоне.
— Поедешь с нами, папа, — сказала она Петру. — Твой следующий день рождения отметим на американский лад.
— Нет‑нет, пожалуйста, больше никаких застолий! — взмолился Петр.
— Если навестите нас в Нью‑Гемпшире, — подхватил Дени, — мы вас попотчуем нашими фирменными блюдами: ветчиной с бобами и пирогом с тыквой и сбитыми сливками.
— Наверняка это гораздо вкуснее, чем баранья голова… Наша грузинская кухня тоже славится на всю страну. Это мои внуки испорчены обитанием на месте стоянки Марка Поло… Дорогой профессор, я вам так благодарен за спасение обеда. Никто из присутствующих не обладает столь дальним радиусом принуждения, чтобы вразумить официанток.
— Называйте меня Дени. Я с удовольствием помог вам выпутаться из трудного положения. Но думаю, при желании любой из ваших внуков справился бы с этим не хуже меня.
О нет, что вы, профессор!  — в один умственный голос запротестовали Валерий, Илья и Анна.
Петр не понял, но выражение лиц молодых людей говорило само за себя.
— Верно, верно. Она из молодых да ранних. Как это говорится по‑английски?..
— Молокососы! — подсказал Дени.
Петр удовлетворенно улыбнулся.
— Вот‑вот! Хотят мир перевернуть своими умственными трюками, а стариков не уважают. Смотрите, Дени, чтобы и ваш новорожденный сын не вырос таким же.
— Мы заложили нравственные основы еще до его рождения, — на полном серьезе ответил Дени. — В завтрашнем докладе я расскажу о воспитательной технике, которую мы с женой разработали специально для Филипа.
Ученые выразили живой интерес.
— Прекрасно, что в вашем плане дородового обучения присутствует этика, — отметил Ургиен Бхотиа. — Ведь новобрачные так эгоцентричны. Маленький человек оценивает добро и зло прежде всего с позиций собственной выгоды.
— Если ребенок нормален, это вполне допустимо, — ответил Дени. — И даже для слабых оперантов не страшно. А вот мы с Люсиль пока не можем с точностью определить, какова будет степень оперантности нашего потомства, возможно, вы читали нашу статью в «Природе»…
Алла и Мукар Кизим, близкие друзья и коллеги Тамары по институту, многозначительно переглянулись.
— Признаться, нас она озадачила, — проговорила Алла. — Мы решили не заводить детей до тех пор, пока не будет выработано оптимальное руководство по воспитанию юных умов как до, так и после рождения. Но мы также боимся, что не сможем их контролировать. У наших коллег бывали случаи…
— И не только у ваших, — перебил Дени. — В Америке такие случаи тоже бывали.
— Зато в Шотландии с этим все в порядке, — заявил Джеймс Макгрегор. — Даже нормальные кельты с незапамятных времен являются принудительными. — И, поколебавшись, добавил: — Правда, все они малость со сдвигом. Мой доклад как раз посвящен этим проблемам.
— У нас принято относиться к детям с большой заботой, — вставила Тамара. — Вполне типично для суровых климатических условий, когда начинающаяся жизнь так уязвима. Психологи утверждают, что из‑за чрезмерной доброты наши дети зачастую не имеют внутреннего стержня. У них отсутствует инициатива — слишком уж их в детстве опекали. В результате, становясь взрослыми, они сталкиваются с тяжелой действительностью, и либо ожесточаются, либо покорно склоняют голову под ударами судьбы.
— У каждой нации, — заявил Ургиен, — своя сила и своя слабость. То и другое коренится во взаимоотношениях родителей и детей. На мой взгляд, теория Дени об этическом воспитании юных умов — самая важная тема конгресса. И еще я бы провел семинар по нравственному общению оперантов и неоперантов. В свете ташкентской трагедии это крайне актуально.
Воцарилось неловкое молчание. Наконец Аннушка Гаврыс выпалила:
— Не может быть! Не может быть, чтобы кто‑то из нас!.. Это невозможно!
— Как ни грустно, девочка, — возразил Макгрегор, — но это вполне возможно. Мой лучший друг Нигель Вайнштейн именно потому и устранился от активной метапсихической деятельности.
— Вероятно, он провокатор, — предположила Тамара и, уже не думая об отце, перешла на телепатическую речь:
Наши внутренние проблемы… Вам, гостям, виден только светлый лик Советского Союза: прогрессивные экономические реформы, неудержимый поток информации, гордость людей новой политикой гласности… но в Кремле есть фракция, оказывающая решительное противодействие нашему лидеру, считающая его предателем идеалов марксизма‑ленинизма. В основном это милитаристская верхушка, которая никак не может смириться с сокращением военного бюджета… Маршал Камышинский сам рвется к власти в Политбюро и люто ненавидит Генсека и нового председателя КГБ Кирилла Пазухина… Ходят слухи, что исламские бунты спровоцированы агентами Главного разведывательного управления, с тем чтобы дискредитировать Двадцатый отдел. Убийство великого муфтия вполне может вписываться в такую схему. 
Неужели маршал готов развязать гражданскую войну лишь бы свалить политического противника?  — с недоверием спросил Ургиен Бхотия. Пожертвовать жизнью тысяч людей для утверждения своей власти?! 
Так ведь погибнут не славяне, а чурки  , с горечью заметил Мукар Кизим.
И этого дурака маршала никак нельзя остановить?  — спросил Макгрегор.
Ему семьдесят три года,  ответила Тамара, но его прихлебателю, начальнику ГРУ Вадиму Терехову, всего пятьдесят шесть, и он кандидат в члены Политбюро. Консенсус держится только на том, что Генеральный секретарь популярен среди трудящихся и составляет сильную оппозицию военщине и твердолобым марксистам  .
Надеюсь, у него хорошие телохранители  , заметил Дени.
Сегодня его будут охранять девять самых сильных умов, которым я доверяю, как себе  , ответила Тамара.
Генеральный секретарь закруглялся. Он отложил свои бумаги и говорил с участниками конгресса как в личной беседе. Финстер прошептал:
— Теперь недолго осталось. Надеюсь, телекамеры будут работать. Я хочу, чтобы вся планета увидела эффектный финал.
Полковник Сергей Архипов уже не владел ни голосовыми связками, ни мышцами собственного тела. Лишь малая часть сознания, еще принадлежащая ему, равнодушно отмечала, что жить осталось недолго. Время от времени он даже задавал вопросы своему поработителю, и тот отвечал прямо, без недомолвок.
За ужином Хорек вкратце посвятил его в подробности своей биографии: испорченный ребенок, бездарный прорицатель в заштатном заведении, наркоман. Полупристойное «избавление» от всего этого с помощью некоего американца, страдающего манией величия, продвижение по службе от шпиона до шантажиста‑подстрекателя, теперь вот специализация на мокрых делах… Сергей даже порадовался в глубине своей горькой российской души, что хозяин Хорька, капиталист‑эсплуататор О'Коннор, является столь ярым противником метапсихического глобализма. Ведь ретивый марксист маршал Камышинский в Москве придерживается аналогичной точки зрения! Если сокрушительная миссия киллера удастся, то выиграет одновременно и О'Коннор, и Камышинский. Все остальные проиграют. Ни хрена себе!
Четверо других кагебешников стояли рядом с Сергеем и Финстером, и у всех, включая недомерка в щегольском твидовом костюме, на лацкане красовалась эмблема: золотой щит, меч, красная звезда, а над ним черная девятка, означающая Девятый отдел, который отвечает за безопасность высших руководителей, в данном случае Генерального секретаря.
Для подчиненных Архипова Хорек оставался невидимым. Очень ценное качество при таком ремесле, как наемный убийца, однако, объяснил Сергею Финстер, имеет свои слабые стороны. Во‑первых, расстояние. Когда удаляешься от наблюдателя, создать у него иллюзию несравненно сложнее, чем в непосредственной близости. А Финстер к тому же поневоле отвлекался на принуждение Сергея, что сокращало радиус его «шапки‑невидимки» всего до девяти метров. Стало быть, он никак не мог незамеченным выйти на сцену и самолично прикончить Генерального секретаря. И засаду устроить не мог, поскольку план О'Коннора состоял в том, чтобы подхлестнуть антиоперантные настроения политическими убийствами, замаскированными под заговоры оперантов.
Сергей крайне удивился, узнав, что Финстер вооружен. Он предполагал, что умник убивает с помощью астрального огня, порожденного одной лишь умственной силой. Ведь именно так действовал метапсихолог из Шотландии, чье преступление прогремело на весь мир. Но Хорек растолковал ему, что ментальное пламя — довольно сложный трюк и его таланты на эту область не распространяются. Вот босс его, О'Коннор, тот умеет, кроме всего прочего, зажарить мозги и остановить сердце. Такой способ, не в пример психокреативному огню, чище и эффективнее, зато не вызывает сенсации, входящей в задачу Финстера. Потому он намеревался использовать дьявольское приспособление, имитирующее астральный огонь, дабы публика убедилась, что Генсек — подобно муфтию — пал жертвой террориста‑операнта.
А скажи, Хорек,  продолжал расспрашивать Сергей, ты и в Эдинбурге должен был убрать профессора Макгрегора? 
Да,  ответил Финстер. Но на демонстрацию это уже не имело смысла. Туда я пошел только для того, чтобы представить боссу отчет из первых рук. Я до этого шесть раз на него покушался, и все без толку: его охраняли. 
Собратья‑метапсихи? 
Нет. Кто‑то другой… повыше. Я так и не решился рассказать об этом боссу. 
Кто он такой, твой босс, что ты так верно ему служишь? Почему идешь на убийства ради него? 
(Усмешка.) Я его люблю. 
Да будет тебе! Почему? 
А ты почему работаешь на КГБ? 
Сперва из патриотических побуждений. Потом вошел во вкус власти, за что меня и вываляли в дерьме, как всех остальных. А после  (смех)… когда нас перестроили, это стало просто работой. 
И несмотря на все почести, она уже не доставляет тебе удовольствия? 
Нет. 
Вот где мы с тобой не сходимся, Сережа. Я всегда свою работу любил! А это задание станет моим звездным часом. 
Скажешь тоже! Какой у Хорька может быть звездный час? 
Смех.
Публика в зале тоже смеялась. Последнюю остроту Генерального встретили продолжительными аплодисментами.
Финстер обрубил поток ненужных мыслей полковника КГБ и сделал стойку. Позади коммунистического лидера за красным столом сидело более десятка человек — весь цвет метапсихического общества. Один стул пустовал. Председатель, полноватая женщина с огненно‑рыжими волосами и экранированным умом, не излучавшим, однако, опасных обертонов (их Финстер уже научился распознавать), удалилась за кулисы. Большинство президиума столь же безобидно: старый гуру, четверо высокопоставленных русских, Джеймс Макгрегор, супружеская чета из местных, трое молокососов от семнадцати до двадцати двух — вероятно, отпрыски самой мадам. Притупить их бдительность не составит труда: кто‑кто, а прорицатель Хорек мастер сеять сумятицу в умах.
На дальнем от него краю восседал козырной туз. Одет в строгий смокинг, на лице высокомерная улыбка. Но весь облик юношеский. Да, отними у Дени Ремиларда медвежью умственную хватку, дай ему гитару в руки — вот вам Джон Денвер, кумир нынешней молодежи! Монстр в цивильном платье!.. С ним будет потруднее всего. Невероятный принудительный радиус, а сам он, говорят, принуждению не поддается. Потому уж лучше держись тактики запудривания мозгов, сгущай свои проекции между Ремилардом и трибуной. А что потом?.. Решится ли профессор нанести ответный удар? За ним не водится слава пацифистского отребья вроде Макгрегора и этой Сахвадзе. К тому же он никогда не демонстрировал свои силы на публике и всячески избегает распространяться о них. Значит, от него можно всего ожидать.
Ну да что поделаешь, ты так или иначе должен довести дело до конца. Скорость и внезапность решают все, а уж там одна надежда — на свои ноги.
Так, приготовились!..
— Вы изменили ход мировой истории, — говорил Генеральный секретарь, обращаясь к участникам конгресса. — За каких‑нибудь шесть лет вы подали надежду, открыли новые перспективы грядущего тысячелетия перед народами — большими и малыми. Спасибо вам — всем, у кого хватило разума понять и претворить в жизнь вашу мечту! Мы стали свидетелями конца смертельной гонки вооружений, зарождения истинно глобального менталитета. Но не будем обольщаться. Человечеству еще предстоит разрешить сложнейшие проблемы, являющиеся не менее страшной угрозой цивилизации, чем недоброй памяти политика ядерного устрашения. В Африке свирепствует чума. В мусульманских странах не прекращаются кровопролитие и террористические выступления. Во многих уголках планеты мы видим голод и страдания, вызванные стихийными бедствиями. Человечество испытывает катастрофическую нехватку энергии. К тому же — чего греха таить — до сих пор имеются разногласия относительно роли оперантов по отношению ко всему остальному населению. Эти трудности необходима преодолевать сообща, честив и открыто. Все мы принадлежим к единой великой семье людей. Все ратуем за мир, процветание, счастье для нас и наших детей. И я еще раз благодарю вас за все, что вы сделали и продолжаете делать во имя этого светлого будущего.
Делегаты встали и начали аплодировать. Финстер повернулся к стоящим позади него телохранителям. В руках у него блеснула серебристая трубочка. Произведенного ею звука никто не расслышал в громе оваций, а иглы, заряженные смертельным ядом, сеяли мгновенную смерть. Четверо медленно и бесшумно опустились на пол.
Теперь твой выход  , сказал себе Сергей. Внезапный и очень мощный выброс адреналина ослабил принудительную хватку. Неуклюже повернувшись, Сергей повалился на киллера и выбил у него из рук игольчатое оружие. Финстер взмахнул рукой и мастерским приемом карате переломил ему шею. Затем одно короткое движение ботинка расплющило ему гортань.
Парализованный, онемевший, но уже освобожденный от умственных пут, Сергей наблюдал, как Хорек схватил со складного столика, стоящего в нише просцениума, огромный букет красных роз. Генеральный секретарь на сцене улыбался, раскланивался, махал рукой в ответ на нестихающие рукоплескания. Финстер благоговейно приблизился к нему, и глава советского государства потянулся за цветами.
Губы Сергея беззвучно шевельнулись. Он поймал в противоположной кулисе взгляд академика Сахвадзе и послал ей телепатический импульс. Она вздрогнула, точно от электрического разряда, и заколебалась. Дура! — взъярился Сергей и нацелился на американца. Но… Матерь Божья! Заглушающая мысли и боль волна эмоций накатила на него, придавив к полу. Он уже умер?.. Нет, еще жив! Увидев ярко‑оранжевую вспышку, он потрясение заморгал. Нервная система (или ее обрывок, все еще связанный с мозгом) содрогнулась от лобовой атаки тысячи связанных умов.
Потом он услышал два телепатических голоса: НЕТ! НЕТ! НЕТ!  Дени Ремилард и Тамара Сахвадзе, расплачиваясь за свою нерешительность, вдвоем поддерживали страшную безголовую фигуру. Трусы  ! — обвинил их Сергей. Трусы  !
НЕТ! НЕТ! НЕТ!  — умоляли они разбушевавшуюся публику. Но гнев и скорбь уже стали единым живым организмом, умы делегатов стихийно сплотились в метаконцерте, направленном против объекта общей ненависти.
НЕТ! НЕТ! НЕТ! 
Что‑то сверкающее ярче солнца пулей пронеслось мимо Сергея. Не иначе огненный ангел явился мстить ему за грехи.
НЕТ!.. 
Не ангел, а маленький человечек, окутанный клокочущим пламенем, завертелся на месте, и обугленные кости посыпались со сцены в зал.
От каждого по способностям,  подумал Сергей, каждому по потребностям. 
Он закрыл глаза и в последний раз улыбнулся.

11

Лакония, Нью‑Гемпшир, Земля
7 февраля 1998 
В годы сопричастности, забрезжившей для аборигенов планеты Земля, Галактическое Содружество постепенно усиливало свою психологическую опеку. Все больше посланцев внеземных цивилизаций ловили вспышки оперантности среди различных групп населения, собирали данные о численности метапсихически одаренных детей, о спектре и потенциальной мощности различных метафункций, с тем чтобы обеспечить им зеленую улицу.
Результаты упомянутой деятельности внушали членам Содружества в равной мере энтузиазм и тревогу. Известно, что даже в доисторические времена земной Разум отличался исключительным творческим компонентом, однако в современном обществе психокреативные способности начали вселять в человеческую душу животный ужас. Аналитики крондаки наконец доподлинно убедились в том, что Лилмик рыцарски отстаивал еще на первом этапе плана Вторжения: умственный потенциал человечества, вне всяких сомнений, превосходит возможности любой другой расы — как сопричастной, так и нет. Но доживут ли недоразвитые земляне до того, чтобы полностью реализовать его? Вопрос по сей день оставался открытым.
Непосредственное общение с противоречивой планетой, как правило, осуществляли жители Симбиари и Полтроя. Ввиду гуманоидного обличил напяливание иллюзорных тел не требовало от них чрезмерных душевных усилий. Полтроянцы даже не всегда утруждали себя этим. По сравнению с усредненным человеком они малость ниже ростом, но при наличии париков, светлого грима, скрывающего серо‑фиолетовую кожу, и контактных линз, надетых на рубиновую радужную оболочку, вполне могли сойти за представителей многих земных популяций.
Два полтроянских психогеоморфолога — Фритизо‑Пронтиналин, назвавший себя Фредом, и его коллега Вилианин‑Тинамикадин, проходящий под кличкой Вилли, — выполняли свое первое довольно утомительное задание по сбору компьютеризованных данных в разных частях света с целью выявить корреляцию оперантности в экстрасенсорном спектре. Характер их деятельности предполагал долговременное проживание вблизи гранитных массивов. Выдвинутые гипотезы не подтверждались ни в одном из выбранных объектов наблюдения, кроме Нью‑Гемпшира, где корреляты оказались так неожиданно высоки, что исследователи даже заподозрили некую подтасовку. Усталые, обескураженные, они позволили себе небольшую передышку и перебазировались из Уотервильской долины, их тайного пристанища, в Лаконию. Предвкушая экзотические развлечения, они влились в толпу зрителей, наводнивших Лаконию по случаю ежегодного мирового первенства собачьих упряжек.
Небо затянули свинцовые тучи, температура приближалась к точке замерзания соляного раствора. Для полтроянцев — обитателей зимних планет — лучшей погоды не придумаешь, потому у Фреда и Вилли сразу поднялось настроение. За последние несколько недель они проделали огромную работу в Норвегии и прихватили оттуда в Нью‑Гемпшир знаменитые саамские шапки «четырех ветров», коими прикрыли свои лысые фиолетовые черепа. В остальном же их одежда была традиционно американской, достаточно теплой и удобной, но слишком блеклой по сравнению с парками и дохами на рыбьем меху, что носят на родине. Любопытствующим они представлялись лапландцами — это объясняло их низкорослость и обеспечивало симпатии, поскольку многие погонщики были скандинавского происхождения.
В субботу утром Фред и Вилли присутствовали на первом этапе спринтерской гонки эскимосских лаек. Когда упряжка, за которую они болели, пришла в хвосте, они отправились выразить сочувствие владелице — миниатюрной блондинке с фиалковыми глазами по имени Марси Найберг, — она чем‑то неуловимо напоминала им соплеменниц.
— Мне везет, как всегда! — посетовала тронутая их участием женщина. — Не привезла с собой воск для полозьев, а в Лаконии его днем с огнем не сыщешь. Называется «ядовито‑зеленая жгучка» — вы небось и не слыхали про такую.
— Да нет, не приходилось, — сознался Фред. — У нас в Норвегии другие сорта.
А Вилли полез в карман своего анорака.
— Постойте‑ка! Постойте‑ка! — Он с торжествующим видом извлек плоскую баночку из розоватого металла с поролоновой наклейкой на крышке. — Марси, я случайно прихватил с собой нашу мазь. По‑моему, для такого снега в самый раз. На, попробуй!
Марси с сомнением разглядывала баночку.
— Никогда не видала… А что это за надпись сбоку? Разве у норвежцев не такой же алфавит, как у нас?
— Да это по‑саамски, — объяснил Вилли. — Ну, язык лапландцев, понимаешь?.. Пользоваться очень просто. Намазываешь губочкой — и все. М‑м… новая мазь, только что изобрели.
— Хм, ну что ж, после обеда попробую. Спасибо вам огромное.
Марси надо было распрягать собак. Полтроянцы не стали ей мешать и пошли смотреть забег другой весовой категории. Здоровые маламуты резво тянули салазки с грузом по тонне на каждую собаку. Фред и Вилли восхищались выносливостью мохнатых четвероногих, а больше всего их заинтересовал призер‑погонщик, неосознанно применявший телепатическую связь с собаками.
По окончании гонки Фред и Вилли от души его поздравили. Фред имел неосторожность похвалить его телепатические поощрения и заработал в ответ такое словечко, что у него с головы чуть шапка не свалилась.
— Я?! Я в их паскудные игры играю? Ах ты, падла, да знаешь ли, что за это я мозги вышибить могу?!
Черноволосый верзила с квадратной челюстью и номером 22 на куртке грозно придвинулся к ним. Вокруг столпилось еще несколько погонщиков, и вид у всех был далеко не дружелюбный, а ведущий маламут зловеще оскалился на полтроянцев. К счастью, хозяин крепко держал его за ошейник.
Фред пустился в извинения:
— Не обижайтесь, пожалуйста! Вы меня не так поняли! Мы прибыли из Норвегии и не знали, что… э‑э… подобное поведение здесь считается неспортивным.
Двадцать второй смягчился.
— Ну так и быть… коли вы иностранцы, прощу на первый раз. Но ты впредь остерегись, приятель. В наших краях, ежели кого умником назовешь, так и схлопотать недолго.
— Да уж, — подхватили остальные. — Что верно, то верно!
Здоровяк подозрительно прищурился.
— А сами‑то вы не из энтих?
— Нет‑нет, что вы! — заторопился Вилли. — Мы из Лапландии. Саамы, племя оленеводов, может, слыхали?
— Оленеводы? — переспросил погонщик. — Вроде слыхал чтой‑то.
— У нас тоже бывают снега. Наши собаки в основном из породы шпицев. Похожи на маленьких лаек.
Погонщик ничуть не заинтересовался сообщением Фреда, а его огромная косматая зверюга продолжала рычать.
— Во, видал? — Он ткнул пальцем в большой круглый значок, приколотый слева от стартового номера. — Гляди и запоминай, коли жизнь дорога.
Фред и Вилли хорошенько рассмотрели значок. На нем был изображен голубой диск с белыми мазками — Земля, снятая из космоса.
— Красиво, — заметил Фред.
Человек неприятно ощерился.
— Я Сын Земли, смекаешь, коротышка? Нормальный человек и горжусь этим! Слыхал про нас?
— Да, — нейтральным тоном отозвался Вилли.
— То‑то! Бог создал Землю для нормальных людей, а не для всякой там сволочи, которая плюет на законы природы и мнит себя выше всех.
— Святая правда! — загомонили погонщики. — Верно говоришь, Джерри!
Маламут, заливаясь хриплым лаем, едва не оборвал ошейник.
— Уж не знаю, как у вас, в Норвегии, а тут мы не допустим, чтоб всем заправляли сучьи умники. Понял мои слова?
— Понял, понял! — испуганно попятился Фред и заметил только теперь, что у многих в толпе такие же голубые бляхи на куртках.
— Что ж, спасибо за науку, — сказал Вилли. — И примите наши поздравления. Собаки у вас и впрямь славные.
Они поспешили прочь, преследуемые презрительно‑враждебным сотрясением воздуха. Отойдя подальше, остановились у буфетного киоска и перевели дух.
— Проклятый невежа! — проворчал Фред. — Да, влипли мы с тобой.
— Эти бляшки, должно быть, ввели не так давно. В прошлом году на состязаниях по прыжкам с трамплина в Нью‑Гемпшире я их не видел. Тогда Сыновей Земли не очень жаловали, и они пытались скрывать свою принадлежность к данной организации.
— А теперь все наоборот. — Фред огляделся. — Клянусь Любовью, на каждом третьем эта бляха! Пожалуй, надо известить власти.
— Да они, я думаю, уже в курсе. Но все равно лишний сигнал не помешает.
До второго забега с участием Марси оставалось еще немного времени. Перед тем как идти болеть за новую подругу, полтроянцы решили подкрепиться. Вилли выудил из кармана кредитную карточку и взял в буфете две сосиски с квашеной капустой и горчицей и две кока‑колы. Закусывая на ходу, гуманоиды проследовали к месту гонок. Напиток бодрил, хотя на их вкус был недостаточно сладким, и они добавили в него четыре леденца из кленового сахара. Сосиски оказались вполне съедобными, жаль только, что белки чересчур питательны для здорового обмена веществ — впрочем, не смертельно.
В спортивном азарте рассеялся неприятный осадок от инцидента с Сыновьями Земли. Собаки лаяли, погонщики вопили, снег припорашивал все вокруг искрящейся пылью. Великолепное зрелище! Вдобавок при подсчете очков оказалось, что Марси победила.
Фред и Вилли кинулись к ней с поздравлениями, и, как мать детишек, она заключила их в объятия.
— Это все ваша мазь! Только благодаря ей. Я вас обожаю, мальчики!
Волосы Марси совсем побелели от инея. Фред и Вилли, позабыв о цвете кожи и несовместимых хромосомах, крепко расцеловали ее в румяные щеки, так как прочли у нее в уме такое желание. Затем она отстранилась, пригладила выбившиеся из‑под капюшона пряди, развязала жилет с номером 16, сняв его через голову.
Под ним на куртке обнаружилась голубая бляшка.
Марси все тараторила, загоняя собак в фургончик.
— Послушайте, ребята, нынче будет вечеринка с пивом и танцами. Приходите! Я угощаю! Заодно расскажете всем о вашей чудодейственной лапландской мази.
— Мы бы с удовольствием… — уныло начал Фред.
— Но нам надо ехать, — закончил Вилли. — Возьми себе мазь на память. Я бы дал тебе про запас, но у меня была только одна баночка.
Марси пригорюнилась.
— Жалко! Я так хотела еще с вами встретиться. Может, как‑нибудь в другой раз, а? В Адирондаке через две недели…
— Да мы недолго пробудем в Штатах, — перебил Фред.
— Нам тоже очень жаль, — добавил Вилли.
— Ну что ж, — вздохнула она. — Рада была познакомиться. Буду вас вспоминать.
Полтроянцы повернулись и зашагали вдоль трассы. Из громкоговорителя донеслось объявление о новом забеге. Погонщики торопились распрячь и увести собак.
— Домой пора, — сказал Фред.
— Ох, если б это было возможно!
— Как будто не знаешь, что я имел в виду.
Бок о бок они направились к стоянке машин.

12

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Мы пока не стали изгоями, но к нам уже относились с недоверием.
Страшное преступление и молниеносное наказание в Алма‑Ате многократно показывали на телеэкранах всего мира. Его последствия обсуждались на разных уровнях и с неодинаковой эмоциональной нагрузкой, но обвинительного приговора никто вынести не решался: человечество еще не было готово к тому, чтобы повернуть вспять и оттолкнуть от себя оперантов.
В ходе расследования, длившегося больше года, советские судебные эксперты с помощью ученых из других стран выявили, что орудием убийств Генерального секретаря и великого муфтия послужила не психоэнергетика, а химическое взрывчатое вещество, почти  не оставляющее следов. Оперантность агента‑провокатора засвидетельствовали все делегаты во Дворце культуры имени Ленина и главным образом члены президиума. Специальными псевдогипнотическими приемами киллер одурманил находившихся в непосредственной близости от Генерального секретаря. Лишь Дени и Тамара избежали временного умственного паралича, но и они не смогли предотвратить убийство.
Подлинную личность преступника установить так и не удалось. Вначале он заслонил свое лицо букетом, потом, перед взрывом, когда бросился бежать, низко опустил голову, а заживо настигшая его кремация окончательно уничтожила все улики.
После гибели советского руководителя мир оцепенел от ужаса.
Особая комиссия по расследованию, назначенная Организацией Объединенных Наций и состоявшая из виднейших метапсихологов, представила подробный анализ так называемого Акта Возмездия. Вкратце выводы ее следующие:
1. Убийцу Генерального секретаря дотла спалила психоэнергетическая проекция.
2. Источником энергии стали оперантные умы делегатов конгресса, ставших свидетелями преступления.
3. Психоэнергетика была сфокусирована и направлена посредством так называемого «метапсихического концерта», то есть умственной синергии, в которой коллективное усилие по мощности превосходит сумму составляющих.
4. Силу энергетического порыва с предельной точностью вычислить невозможно, ибо ее характеристики являются аномалией. (В частности, не было никаких акустических эффектов, в отличие от взрыва, снесшего голову Генерального секретаря.) Тем более не представляется возможным подсчитать процент энергии, порожденной каждым делегатом в отдельности.
5. Психокреативная метафункция, способная порождать энергию, пока мало изучена. Кроме случая Вайнштейна, не имеется никаких данных о разрушительном воздействии психической энергии. В равной мере не до конца исследован метаконцерт. Его проявления регистрировались в экспериментальных условиях магнитными приборами, но ни одному ученому еще не доводилось лицезреть эффект, даже отдаленно сопоставимый по силе с Актом Возмездия.
6. Комиссия единодушно утверждает, что возмездие стало результатом стихийной, неосознанной ярости делегатов. Проще говоря, их так потрясла смерть советского лидера, что общая ненависть к преступнику вылилась в мгновенный убийственный залп.
7. Комиссия считает нецелесообразным принятие каких бы то ни было судебно‑административных мер к исполнителям Акта Возмездия: если учесть чудовищность преступления, коему делегаты стали свидетелями, в силу неизбежно вступает правило ограниченной ответственности.
8. При аналогичных провокационных обстоятельствах не исключены повторы Акта Возмездия.
9. В связи с этим Комиссия рекомендует юристам, социологам, теологам, специалистам в области этики и морали рассматривать проблемы виновности, связанной с проявлением метапсихической оперантности, в каждом конкретном случае. Извечный вопрос о том, правомерно ли считать волю деянием, необходимо всякий раз ставить заново, когда ipso facto note 117 первая обернется вторым.
Споры о философских и правовых аспектах оперантности породили множество статей, брошюр и монографий, причем поток этот не схлынул, пока данная тема окончательно не разрешилась во Вторжении. Дени, разумеется, не участвовал в работе следственной комиссии. (Факт его непричастности к деструктивному метаконцерту был доказан лишь в 2017 году, когда по его личной просьбе протекторат Симбиари предпринял повторное расследование трагических событий.) Люсиль же, которая на конгрессе не присутствовала из‑за новорожденного Филипа, не только вошла в комиссию, но и обнародовала свой собственный случай порождения психокреативной энергии — такая акция требовала в те годы немалого мужества. К счастью, комиссия решила не включать ту давнюю историю в свой отчет.
О, мой потенциальный читатель, ради Бога, не подумай, что массовая реакция на Акт Возмездия была столь же благоразумной и осмысленной! Куда там — в Штатах поднялась невероятная шумиха, средства массовой информации до тошноты обсасывали подробности и даже ввели в обиход термин «психоудар» наряду с уничижительным «умник» (последний, кстати сказать, был принят оперантами и в дальнейшем употреблялся как обычное нарицательное).
По мере приближения третьего тысячелетия из щелей выползали подонки и фанатики всех мастей. Так, к 1999 году движение Сыновей Земли имело приверженцев во всем мире; им даже удалось сорвать девятый конгресс метапсихологов в Лондоне.
Страшное землетрясение в Калифорнии заставило людей вспомнить предсказания Нострадамуса, несмотря на то что время сейсмической катастрофы можно отнести к любому столетию после шестнадцатого, а координаты местности, приводимые знаменитым астрологом, также весьма туманны. Вдобавок были извлечены на свет еще два пророческих катрена из «Столетий» Нострадамуса.
L'an mil neuf cens nonante neuf sept mois,
Du ciel viendra un grand Roi deffraieur.
Resusciter le grand Roi d'Angolmois.
Avant que Mars rйgner par bonheur.
Apres grand troche humaine plus grande s'appreste,
Le grand moteur des Siиcles renouvelle.
Pluie, sang, laict, famine, fer et peste
Au feu ciel veu courant longue estincelle.
Приблизительно это можно перевести так:
В месяц седьмой года тысяча девятьсот девяносто девятого
Сойдет с неба Царь Ужаса
И воскресит могучего Царя Монголов,
Прежде чем наступит безумие Марса.
На смену человеческим страданиям придут еще более страшные.
Обновится великая причинная сила веков.
Дождь, кровь, молоко, голод, железо note 118 и болезни
Протянутся по небу длинной вереницей огненных искр.
Истерические прогнозы отождествляли с Царем Ужаса воинственного лидера Советского Союза — маршала Камышинского. А в мятежах, прокатившихся по Средней Азии, людям с богатым воображением виделся новый Чингисхан. (Никто пока не предполагал, что китайцы с живейшим интересом наблюдают за ускоренным распадом Советского Союза.) Непрекращающееся кровопролитие в странах ислама, естественно, приносило народам жестокие страдания, обезумевшая стихия гноила урожаи в одних районах мира и выжигала в других — все это, по видимости, укладывалось в пророчества. При упоминании о молоке всем вспомнился Армагеддон, отравивший на несколько лет молоко и кровь не только на Ближнем Востоке, но и на Балканах. Июль девяносто девятого прошел относительно спокойно, зато в августе наблюдавшееся в Европе солнечное затмение вновь укрепило страхи суеверных насчет близкого конца света. Кризис миновал; за ним последовал новый, 11 ноября, когда Земля попала в огромный метеорный поток Леонида и подтвердилась Нострадамусова «вереница огненных» искр. Однако Земля выстояла, День Гнева опять был отложен на неопределенное время, хотя эсхатологи, как прежде, нацелились на рубеж двух тысячелетий.
Как ни горько об этом писать, в те годы клан Ремилардов постигли новые утраты, разумеется не замеченные историками Содружества под наплывом более грандиозных событий. Я же, как семейный хронист, вынужден о них поведать.
По следам «алма‑атинского дела» Дени много и напряженно размышлял о злоупотреблении метафункциями и наконец, всесторонне обсудив вопрос с Ургиеном Бхотиа и Тамарой Сахвадзе, пришел к убеждению, что единственно приемлемым курсом для людей, наделенных высшими умственными силами, должен стать непреклонный пацифизм. Тем не менее одиозная проблема Виктора оставалась открытой. Дени поделился с женой всем, что знал или подозревал о преступлениях младшего брата. Люсиль одновременно пришла в ярость и встревожилась за Солнышко и латентных братьев и сестер, находящихся под опекой Виктора. Она стала теребить Дени, чтобы тот предпринял шаги к их спасению. В ответ Дени решительно заявил, что никакие происки не подвигнут его на братоубийство, даже ради спасения жизни матери и остальных.
Он остался в стороне, когда Луи и Леон, которым в девяносто девятом исполнился двадцать один год, подверглись промыванию мозгов и стали доверенными лицами Виктора в штате треста «Ремко индастриз». В отличие от многих оперантных помощников, близнецы были сообразительны, смелы и абсолютно надежны, — Виктор был ими вполне доволен. Теперь с Солнышком оставались только девятнадцатилетний Жорж и семнадцатилетняя Полин. Первый (я всегда считал его малохольным) изучал по наущению Виктора компьютерную технологию; вторая же выросла в поистине очаровательное создание. Если б не темные глаза, Полин была бы точной копией матери в молодости, и, когда я в тот год увидел ее на пасхальном сборе клана такой повзрослевшей, такой лучезарно женственной, у меня аж сердце захолонуло.
Их старшая сестра Ивонн вышла в девяносто шестом за Робера Фортье, оперантного прохвоста не первой молодости, чья мегера мать до сих пор числилась у Солнышка экономкой, но фактически жила на положении хозяйки в доме. Виктор и Робер, применяя устаревшие метапсихические варианты традиционного рэкета, превратили «Ремко» в международный концерн, куда теперь входили не только компания по заготовке древесины, но и большая целлюлозно‑бумажная фабрика в Нью‑Брансуике, химический комбинат в Мэне и другие предприятия на базе лесной промышленности в городах, разбросанных по всей Новой Англии и северо‑восточной Канаде. Успех первой стадии династического плана окрылил Виктора настолько, что он решил разыграть более масштабную вариацию на ту же тему.
Одним из недавних закулисных приобретений моего племянника явилась небольшая фирма в Берлингтоне (Вермонт), специализирующаяся в области генной инженерии. Она взрастила и запатентовала чудодейственную бактерию, способную перерабатывать древесные отходы в химикаты, которые до сей поры добывались из ценных нефтепродуктов. «Золотого жука» можно было уже запустить в производство и получать баснословные прибыли, но перед «Ремко» индастриз встала проблема, хорошо известная всем средним корпорациям, — недостаток средств. Как правило, в таких ситуациях они уступают лицензию промышленному гиганту и довольствуются лишь куском пирога. Естественно, Виктора это не устраивало. Бактерия и ее основной разработчик были выкрадены с немалым риском из Мичиганского университета. К тому же Виктор вложил кучу денег в окончательную доводку процесса и, почти выиграв эту партию, не собирался отдавать плоды своей победы аутсайдерам.
На примете у Виктора имелся лишь один финансовый источник, откуда, по его понятиям, он мог черпать, не идя на крупные жертвы, и откуда ему уже поступало предложение о сотрудничестве, но было тогда отвергнуто. Теперь же он решил, что приспело время пересмотреть свое решение, и позвонил в чикагский офис О'Коннора. Дождался, пока его имя передается по всем буферным зонам корпоративной, иерархии, и сделал встречное предложение Боссу Всех Боссов.
Их компании сольются в целях взаимной выгоды, при этом, дабы скрепить сделку, Виктор женится на Шэннон О'Коннор, а Киран возьмет за себя Полин Ремилард.
Внутренне О'Коннор как безумный хохотал над планом первобытного франка. Палеолит! Сицилия! Однако надо признать, что в свои двадцать девять лет Виктор многого добился. Конечно, капитал в шестьдесят два миллиона долларов — семечки по сравнению с империей Кирана, но если учесть, что малыш сколотил его, имея за душой лишь пьяницу отца, пикап «шевроле» семьдесят четвертого года и две валочно‑пакетирующие машины, украденные у поставщика лесозаготовительного оборудования, то это, пожалуй, производит впечатление. А у древесного микроба явно большие перспективы. Цепкий ум Кирана мгновенно набросал сценарий: процесс может стать краеугольным камнем мировых поставок энергии. Что до Виктора, его надо либо взять в союзники, либо уничтожить. Династическая связь открывает возможности и для того, и для другого.
После десятиминутного телефонного разговора Киран объявил Виктору, что склонен принять предложение. Но прежде хотел бы уточнить детали. Во‑первых, обладает ли Виктор такой же полной властью над сестрой, как он над дочерью? Во‑вторых, действительно ли Полин красива и невинна?
Разумеется!
Ладно, поверим на слово, заявил Киран. Есть еще один деликатный момент. Он не собирается жениться на Полин или брать ее на содержание. По причинам, о которых предпочитает умолчать, он овладеет ею всего один раз, а потом выдаст замуж за своего помощника Уоррена Гриффита, недавно потерявшего при трагических обстоятельствах третью жену. Грифф воистину блестящий ум, как в принуждении, так и в деловой хватке, однако у него свои странности. Он официально женится на Полин, но жить они будут втроем: третий — молодой человек вполне определенных склонностей. Он понятно выразился?
О вкусах не спорят, сказал Виктор. Однако ему необходимы гарантии того, что Полин не постигнет участь третьей жены Гриффита.
Киран лично позаботиться об этом.
Тогда нет проблем.
Соглашение было достигнуто. Но Виктор совершил ошибку, введя в курс дела сестру, пока она находилась в его принудительной связке. В один из ясных октябрьских вечеров, когда поросшие лесом холмы стояли во всей многоцветной осенней красе, он три часа беседовал с ней на заднем дворе большого дома на Суиден‑стрит, а потом оставил на грубо сколоченной скамейке под раскидистым кленом. Вскоре из колледжа вернулся Жорж. Полин попросила прокатить ее вдоль берега Андросконина и по пути с полным отсутствием эмоций (именно так сказывалась на людях Викторово промывание мозгов) поведала о том, что ей уготовано.
Жорж отреагировал в своей тупоголовой манере. Подумал о собственной участи букашки под ногтем Виктора, о тщетности всех надежд на помощь Дени и велел Полин ни о чем не тревожиться. Они доехали до Милана, где в оружейном магазине Жорж приобрел отменный двадцатишестидюймовый дробовик с прикладом ручной работы (все же они с Полин не какие‑нибудь подзаборные). Затем нашел уединенное местечко, чтобы сестра могла полюбоваться прекрасным видом на реку, пока он не исполнит задуманное. В бардачке Жорж откопал веревку и привязал ее к предохранителю и курку, чтобы потом позаботиться и о своей судьбе.
Вик узнал о трагедии, как и я, в момент ее свершения. Правда, он не получил телепатического послания, переданного мне за секунды предсмертной агонии Жоржа, и потому поехал на место происшествия, где обнаружил и сжег прощальную записку, прежде чем вызвать полицию. Вне себя от ярости он сразу позвонил в Чикаго.
Киран О'Коннор воспринял новости спокойнее, пообещал все обдумать и связаться с Виктором в начале будущего года, когда уляжется суматоха по случаю празднования третьего тысячелетия и финансовый мир вернется в нормальное русло. Возможно, им все же удастся заключить союз.
Последняя душевная травма почти полностью оборвала и без того непрочную связь Солнышка с действительностью. На двойных похоронах она непрестанно улыбалась, уверяла всех, что Дон и пятеро детей разговаривают с нею и зовут к себе в рай. Виктор уже не возражал против ее переселения в Хановер, поэтому оставшиеся месяцы жизни она провела в уютном доме на Ист‑Саут‑стрит, нянча новорожденного Мориса и читая вслух маленькому Филипу.
Я навещал ее почти каждый день. Она узнавала меня, если я обращался к ней по имени, как тридцать восемь лет назад, когда мы познакомились в Берлинской публичной библиотеке. Мы часто вспоминали те времена. Порой ее блуждающее сознание воспринимало Мориса как маленького Дени, и мы вместе с нею заставляли его выполнять придуманные мною простейшие метапсихические упражнения. Ее они очень успокаивали, для меня же были мучительны. Но пытка продолжалась недолго. Солнышко умерла весной, в марте, так и не дождавшись, когда все зацветет.

13

Гора Вашингтон, Нью‑Гемпшир, Земля
31 декабря 1999 
Где же отметить третье тысячелетие?.. Отец отправится в Вену на костюмированный бал в византийском стиле, где будет весь цвет их международной корпорации. Ее он также приглашал, но она отказалась. В роковые часы вальсировать с подвыпившими финансистами среди сверкающих брильянтами звезд, а потом, в полночь, взяться за руки и петь «За дружбу старую до дна», роняя сентиментальные слезы в марочное шампанское?.. Ну нет!
Если и впрямь, как пророчат кликуши, наступит конец света, надо встретить его в более впечатляющей обстановке.
Киран снисходительно рассмеялся и напомнил ей, что в понедельник, третьего января, она непременно должна быть в Цюрихе, на церемонии учреждения всеевропейского спутникового консорциума, номинальным председателем которого ей надлежит стать. Быть может, небрежно предложил отец, она остановится в шале под Берном и покатается на лыжах в новогоднюю ночь, пока он веселится на балу?
Шэннон задумалась. Она была страстной лыжницей, а благодаря своей оперантности обладала особенным талантом к этому виду спорта. Но в Швейцарию она не поедет. Во‑первых, потому, что это идея отца. Во‑вторых, там полно знакомых и все как‑то уж слишком искусственно. Ее воображение сразу нарисовало иную картину: обрывистый склон, припорошенный нетронутым снегом, и она в лунном свете летит в зияющую бездну. Вот то, что нужно!
И тут же у нее появилась мысль о месте и спутнике.
Она позвонила ему и спросила, катается ли он на лыжах.
— Да, — ответил он.
— Почему бы нам не встретить Новый год на горе? Я пошлю за тобой самолет и заранее предупрежу лесника. Рано или поздно мы все равно должны будем увидеться, что, если сделать это потихоньку от него?
— Он не знает?
— Нет. Он в Европе. И я… свободна.
После недолгой паузы он откликнулся:
— Если тебе хочется суровой романтики, у меня есть более захватывающее предложение…
— А именно?
Он сообщил ей свою идею, и настала ее очередь выдержать паузу.
— Это возможно?
— Почему бы и нет, если у тебя есть хоть капля ясновидения и психокинеза. Я дважды такое проделывал.
— Но ведь это, наверное… запрещено.
— О да, конечно! — послышался смех в трубке.
— Где встретимся?
Они условились, и наутро в аэропорту округа Дю‑Паж она сама села за штурвал самолета. Чтобы добраться от Иллинойса до Нью‑Гемпшира, она затратила больше двух часов, поскольку дважды чуть не попала в циклон над Буффало. Но в горах Уайт‑Маунтинс ее встретили солнце и свежий снег. Взять напрокат машину оказалось невозможно, поскольку в аэропорт нахлынула целая толпа безумцев, ожидающих трубы архангела Гавриила. Но молодой клерк из прокатной фирмы поддался ее принуждению и вручил ей ключи от своего спортивного «БМВ». Она двинулась на север, к горе Уайлдкэт, где провела остаток дня, разминая мышцы на высоких склонах, время от времени поглядывая в сторону сверкающего многолетними снегами великана, который словно бросал вызов ее смелости.
Еще вопрос, доберутся ли они туда без проводника! Он сказал — да, несмотря на то что это запрещено и смертельно опасно. Разумеется, подобные слова решили для нее все.
Около семи, как следует себя измотав, она вошла в сельскую гостиницу, заказала на ужин жареного омара, салат из шпината, эндивия и красного лука под горчично‑ускусным соусом, вымоченную в коньяке телячью отбивную с грибами, картофелем и приготовленной на пару молодой фасолью. Все это она запила стаканом роскошного калифорнийского каберне, оставив на столе, к немалому потрясению хозяина, почти полную бутылку, а закончила трапезу куском тыквенно‑орехового торта и рюмкой кальвадоса.
Наконец пришло время ехать на свидание с Виктором Ремилардом.
Следуя его инструкциям, она добралась до заброшенной стоянки у подножия горы Вашингтон. Ворота были открыты. Она выключила фары и покатила по глубоким колеям в сугробах, временами нависавших над крышей машины. Небо на юге освещали склоны Уайлдкэта, расположенные километрах в трех; единственной иллюминацией были звезды. Месяц на ущербе еще не перевалил через восточные гребни. Возле сиротливой хижины Шэннон заметила расчищенную площадку со стоящим на ней фургоном на гусеничном ходу. Она остановилась и стала восхищенно разглядывать странную машину.
Не прошло и нескольких минут, как огромный лимузин лихо развернулся рядом, взметнув искрящуюся под звездами снежную пыль. Водитель вышел и направился к ней под аккомпанемент хрустящего снега. Натянув капюшон и перчатки, она выбралась из «БМВ» и шагнула ему навстречу.
Если не ошибаюсь, Шэннон О'Коннор?
Ошибки быть не может, Виктор Ремилард!
Ого, вот это экранчик!
Не лучше твоего.
Есть что скрывать?
А у тебя нет?
Touchй! note 119
Pas du tout note 120.
Жаждешь острых ощущений?
Еще как!
Небо ясное.
И ветра нет.
Снег рыхлый!
Блеск!
Психокинез в норме?
?? Да. ??
На обратном пути
Ты что, умеешь водить эту штуку? сгодится
Marchons! note 121 Без рук, малыш! На случай снегопада?
Я готова, а ты? Подумаешь! Не только.
Epatant! note 122 Я большая ценность. А еще зачем?
А это что? Для папочки? Чтоб в дерево
Факелы. А для тебя? не врезаться.
И защитный Поглядим. ух ты!
шлем, да? ВАЛЯЙ!   Кочки бомбить
Со стереосвязью. можешь?
Зачем тогда Не сомневайся!
ясновидение? И с воздуха?
Ночью‑то? Не шути! Уж как‑нибудь!
Четыре черненьких чумазеньких чертенка!
Чертили черными чернилами чертеж!
Под рев дизельного мотора они тронулись с места и поползли вверх по Вашингтону. Но не к вершине, а к краю Такерманова обрыва, крутого обледенелого котлована, оставшегося на юго‑восточном склоне со времен ледникового периода. Этот обрыв — хорошая ловушка для снега, сдуваемого с Президентской гряды ураганными ветрами. В последнюю зиму второго тысячелетия глубина снега на дне обширного кратера достигла двадцати пяти метров. Несмотря на запреты, люди катались тут весной, когда часть снега на прилегающих склонах стаивала и сюда можно было добраться из ближайших горных приютов. Отчаянные смельчаки спускались до самого низа. Последний раз такой трюк выполнил Тони Мэтт в 1939 году. Со дна чаши по крутой нехоженой тропе можно было взобраться на шоссе. Но среди зимы еще никто не осмеливался лезть на Такерман, ведь такого дьявольского климата больше нигде на свете нет — только и жди бурана или убийственной лавины.
Однако в канун нового тысячелетия ничто не предвещало смертельной опасности.
— Ты сконструировал этот вездеход специально для меня? — спросила Шэннон.
— Вот еще! Он принадлежит метеообсерватории, что на вершине. Зимой подъем с полдороги непроходим, и раз в неделю они гоняют по ней трактор с припасами и сменой.
— А ты просто садишься в него, когда тебе взбредет в голову совершить приятную прогулку?
Он засмеялся.
— У меня свои методы.
Они сидели рядышком, опутанные паутиной привязных ремней. Шэннон поставила самый непробиваемый из своих экранов — двухслойный, с фальшивым субстратом, с помощью которого обычно отражала отцовские атаки. Виктор ткнулся было в него и тут же отступил, но она успела почувствовать его могучую силу, словно прожектор, бьющий по наглухо закрытому ставню. А еще раньше, когда увидела его на темной стоянке, разглядела багряную, пронизанную голубовато‑стальными вспышками ауру.
Но внутри ползущего вверх вездехода Виктор Ремилард уже не казался ей черным дьяволом, каким описывал его отец. Голову прикрывает лишь темная шапка волнистых волос, одет в лыжный комбинезон с подогревом, оснащенный всеми достижениями новейшей техники: регулятор температуры, местный массаж, устройство связи, стереоустановка, радиолокационный маяк — одним словом, ко всему готов. Она же напялила старую красную куртку с капюшоном и заплатой на спине!
— В Вене уже наступило третье тысячелетие, — сказала Шэннон. — Мой отец и его друзья плутократы резвятся на маскараде, как в последнем акте оперетты Штрауса. На будущей неделе он открывает консорциум по спутниковой инженерии — европейский филиал Звездных Войн.
— Как мило с его стороны!
— А я буду почетным председателем.
— Как мило с твоей стороны!
— Папа надеется сделать меня своей марионеткой.
Шэннон улыбнулась и открыла ему часть своего плана: захватить управление консорциумом. Как она и ожидала, Виктор набросился на эти крохи и сокрушил хрупкий барьер. Подобно отцу, уверен, что она распахнула перед ним весь ум! Но ее истинное «я» находится за вторым, невидимым слоем, и пока Виктор копался в том, что счел стратегией Кирана О'Коннора, ум его остался уязвимым для нее… и она тихонько вошла.
О Боже, ну с силища! Правда, он не так умен, как отец, и амбиции не столь масштабны, но какой принудитель, какая первобытная творческая сила — ее бы только сформировать и направить. О да, он ей подойдет!
Она закончила сканирование задолго до того, как Виктор справился со своим. Он ничего не заметил, и когда наконец устранился, посмеиваясь над ее наивными планами овладеть консорциумом, Шэннон угрюмо насупилась, притворясь обиженной его умственным вторжением.
— Тебе надо быть похитрее, если хочешь свалить своего предка.
Она помолчала, поставила на место внешний барьер.
— Ты‑то наверняка мог бы придумать кое‑что получше.
— Да, мог бы, — ответил он, сосредоточенно глядя на монитор, показывающий глубину и плотность снежного покрова.
Они миновали полуразрушенный перевалочный пункт и выехали на открытое пространство. Но тут им преградили путь заносы, порой достигавшие шести метров. Виктор внимательно изучил их форму, характер погребенной под ними скалистой почвы и двинулся в объезд. Когда они поднимались зигзагами по крутому склону, в заднюю стенку кабины ударила оторвавшаяся ледяная глыба. Но, слава Богу, все обошлось; вездеход принял относительно горизонтальное положение и продолжил путь по едва различимой тропе.
— Отлично сработано! — похвалила Шэннон. — Так, значит, мои детские планы тебя заинтересовали? А я думала, ты собрался заключить союз с моим отцом. Ты бы мог, скажем, сообщить ему о моих подрывных действиях и выгадать на этом.
— Предположим, я намерен вести двойную игру. Точно так же, как ты:
Мощные фары вездехода выхватили из тьмы отрезок пути, проходивший по кромке еще одного кратера, не такого глубокого. Потом они въехали в коридор между деревьями и обледенелым кустарником, что украшал каменные уступы, сверкая, точно сахарный. Виктор прибавил газу, обуздал небольшую лавину и направился на просвет, туда, где северовосточные ветры почти что счистили снег со склона. Ночь была тихая. Специальные приспособления раздвигали густую растительность, и вездеход неуклонно полз вверх.
— Отец думает, что держит мой ум под контролем, — сообщила Шэннон. — Он уверен в моей преданности. У него есть… специальная техника, чтобы навсегда привязать к себе людей.
— Но на тебя она не действует?
— Действует — вблизи. Тогда я, как все остальные, попадаю под его чары… И еще в некоторые моменты могу ему принадлежать. Например, когда чувствую свое одиночество, боюсь самой себя и остальных, мечтаю скорее покончить со всем… и меня захватывает его видение Абсолюта, кажется, что папа избрал единственно верный путь… Но временами он отпускает вожжи. Быть может, отвлекается на другие вещи, на другие низшие умы, которые боготворят папу и вращаются по его орбите… Я помню, как он меня привязывал. Точно пламя опалило позвоночник, все чувства взорвались, и мое сопротивление было сожжено дотла. Он хотел привязать меня навечно. Но не привязал… во всяком случае, не полностью. Думаю, папа проявил слабость, потому что я его дочь и у него не хватило духу растоптать мою индивидуальность. Я очень долго вспоминала. И наконец убедилась, что мой внутренний мир умер вместе с искренней дочерней любовью. Теперь я люблю его… уже не как отца. А как только становлюсь сама собой — понимаю, что он со мной сделал, и ненавижу.
Его внезапный порыв одобрения, понимания искренне изумил Шэннон.
— Ненависть, — глухо произнес он, — твоя панацея, И моя. Но, в отличие от тебя, я ненавидел всегда.
Стараясь казаться спокойной, она принялась медленно, палец за пальцем, стягивать лыжные перчатки. Потом аккуратно свернула их и засунула в карман куртки.
— Тебя он тоже попытается привязать. Иначе он не допускает до себя оперантов.
Виктор засмеялся отрывистым лающим смехом. — Ya pas de danger!.. note 123 Или, как там у вас, у ирландцев — хрен ему в глотку! Погляжу я, как он раскроит мне череп!
— Он не раскроит. Это совсем даже не в его стиле. Он заставляет себя любить. А к тем, кто не поддается, применяет гипноз для ослабления психической защиты, а после совращает их. Если человек догадывается о том, чему подвергается, папа его убивает. Он уже убил около двухсот естественных оперантов и привязал сорок шесть. А подручных он подбирает в основном из преступного мира — мошенников, рэкетиров, киллеров. Их легко узнать по ментальному почерку. Сами они чаще всего знают о своих способностях, а он, совращая их, показывает, кем они могут стать с его помощью. Это грандиозно. Вот почему мы готовы для него на все, на любое зверство. Человек, убивший русского президента и великого муфтия Средней Азии, был одним из его ставленников. Папа намеренно разжигает войну, и ему для этих целей нужны глобальные подонки, а не просто кучки тупоголовых фанатиков.
— Да, в уме ему не откажешь, — признал Виктор, вцепившись в руль, чтобы обогнуть еще одну лощину, наполненную рыхлым снегом. — Власть нуждается в консолидации, и тут он дока. Я по сравнению с ним щенок, молокосос… Но времена меняются.
— Если ты пойдешь ему наперекор, он тебя убьет, — возразила она. — А захочешь стать его союзником — готовься к моей участи.
Виктор несколько минут молчал, пробираясь сквозь нагромождение льдин. Несмотря на мощную подвеску, вездеход трясся и подпрыгивал, швыряя крепко привязанных пассажиров, будто тряпичных кукол, пока они не одолели перевал и не выбрались опять на тропу.
— Все хотят нас привязать, Шэннон, — вновь заговорил он. — Начиная с родителей. Привязывают, не дают подняться выше их убогого уровня. Хотят жить через нас — вроде психологических вампиров. Это и есть любовь. Главная ее цель — во всяком случае, в интерпретации твоего папаши — не оставить тебе собственного хребта.
— А вот над этим я не задумывалась.
— Ну так задумайся. В твоем подсознании это уже заложено, потому ненависть и привела тебя к частичному освобождению. Я всегда их всех ненавидел, оттого‑то никому и не удалось меня привязать. У меня есть армия маленьких зомби, и с ее помощью я давлю проклятых любовников, пытающихся насиловать мой ум. Вот так когда‑нибудь раздавлю и твоего отца, и моего брата Дени, который еще хуже.
— Папа тебя одолеет, едва ты подойдешь к нему поближе. Я понимаю твой замысел. Ты рассчитываешь жениться на мне, а его держать на дистанции, чтобы постепенно присвоить себе все. Не обольщайся, Виктор, ничего у тебя не получится. Ты сам увидишь, что ему невозможно сопротивляться.
Он ворочал рычагами, глядел на приборы и ловко продвигался сквозь бело‑голубые туннели.
— А может, я его к себе привяжу. Ты мне только покажи, как он это делает.
Шэннон открылась и показала.
Merde et contremerde! note 124 Ненависть непроизвольно хлынула из его ума прежде, чем он успел перекрыть поток.
Блаженство и боль давно прошли, без слов говорила Шэннон, остался только сухой бесформенный Абсолют, я уже ничего не чувствую, кроме желания раздавить его, лишить власти и дать ему понять, что это сделала я. Но мне не обойтись без твоей помощи.
Виктор вновь выругался по‑французски. Затем взглянул на монитор и обнаружил, что они сбились с пути. Должно быть, он не заметил указателя поворота. Дал задний ход на им же проложенной колее. В лучах удаляющихся фар ледяные глыбы выглядели как‑то нереально.
— Ты должен мне помочь, — продолжала Шэннон. — Я тебя вовремя предупредила. Можно сказать, спасла от него.
— Заткнись! Дай подумать.
Справа он разглядел дорогу: ухабистая, но довольно открытая, и склон не слишком крутой. Улыбнулся и прибавил газу. Мотор яростно взревел.
— Осталось километра два… И все же, какой капитал у твоего старика?
— Не знаю. Он и сам‑то, наверное, не смог бы с точностью сказать. Владеет сотней крупных корпораций, телекомпаний, двумя авиалиниями, крупнейшей нефтяной компанией, пятью подрядными организациями по освоению космоса — это все только в Северной Америке. А еще контролирует промышленные концерны в Европе, Японии, Корее.
— А политика? Правду говорят, что республиканская партия у него под каблуком?
— Вся? Нет, не думаю. Это даже для него чересчур. Ему подчиняются четыре сенатора и девятнадцать представителей от всех крупных штатов. Политики не операнты, и у каждого есть своя цена. Многие понимают, что они марионетки, но не знаю, кто именно дергает за ниточки. А некоторые, даже принимая папину помощь, воображают, что сохранили свою независимость. Как, например, президент.
— Пикколомини? Да брось ты!
— Нет, Баумгартнер. Его выберут осенью. Папина команда подготовила победу на всех фронтах. Баумгартнер ярый приверженец закона и порядка. Он ненавидит арабов, блокирующих нам нефтяные поставки, и очень настороженно относится к России и Китаю. Он принял папину антиоперантскую стратегию, это его козырь в борьбе против Пикколомини. Ты ведь знаешь, как теперь все воспринимают оперантов. Папа нарочно создал в стране разветвленную сеть Сыновей Земли, чтобы обострить напряженность на предстоящих выборах.
— Твой отец антиоперант? Не понимаю.
— Все очень просто. Мозговой трест Пикколомини и операнты, радеющие о благе общества, угрожают папиному личному благосостоянию. Если в Штатах будет принята программа метапсихического образования для всех и оперантов станет много, папе волей‑неволей придется обнаружить себя. Это станет его крахом. Не финансовым — тут он надежно застрахован. Но основной источник власти ускользнет у него из рук.
Они поднимались теперь уже по гладкой поверхности; гранитные скалы, покрытые плотной коркой снега, отшлифованные ветрами, выровненные ледниками, облегчили вездеходу продвижение. Перед стеклом кабины плясали подсвеченные фарами алмазные льдинки. Сверкающая белизна сменилась чернотой, когда машина вползла на край Такерманова обрыва. В серебристом свете убывающей луны, что поднялась над вершиной Уайлдкэта, они ясно увидели почти отвесный спуск в бездну.
Виктор сбросил скорость, чуть свернул в сторону, чтоб не занесло, и выключил мотор. Затем погасил фары. Несколько секунд они сидели молча, неподвижно. Лыжная трасса Уайлдкэта сияла огнями. По шоссе внизу изредка проезжали автомобили и грузовики: кто‑то, должно быть, ищет тихое пристанище, надеется переждать надвигающийся конец света.
Виктор отстегнул сначала свои ремни, потом ее. Они прошли в глубь фургона за лыжными ботинками и прочим снаряжением. Шэннон взглянула на часы: четыре минуты до полуночи. Виктор оставил ключи в зажигании, захлопнул, но не запер дверцу, и они бок о бок, неся в руках лыжи, подошли к краю обрыва.
— Ты оставляешь машину здесь?
Виктор кивнул на лес антенн, едва различимый на фоне бархатного неба, испещренного невероятным количеством звезд. В одном из строений на вершине светился крохотный огонек.
— Утром кто‑нибудь с метеостанции наденет ботинки с шипами и спустится за ним. Хорошо бы погода не испортилась. А то ветер может сдуть наш десятитонный багги и занести его аж в Массачусетс.
Они застегнули крепления, надели шлемы с ветрозащитными козырьками. Палок ни у него, ни у нее не было. Психокинетикам, умеющим управлять своими движениями, палки ни к чему.
Шэннон сняла колпачок с факела, запалила искру, и над головой у нее взметнулся язычок белого пламени. В мгновение ока он перестал дымить и разгорелся ярче. Над склонами Уайлдкэта вспыхивали фейерверки, и золотистая река текла вниз. Наступил новый год; лыжники‑факелоносцы отмечали неумолимый ход времени.
— С новым тысячелетием, Виктор!
Он поднял свой факел и, не снимая колпачка, зажег его психокреативной силой.
— С благополучным избавлением от конца света, Шэннон. По крайней мере, на какое‑то время.
Так ты мне поможешь?  — спросила она. Нет, не просто убить, а уничтожить в расцвете его надежд, когда он уверен, что черный Абсолют у него в руках. 
Когда? 
Еще не скоро. Я дам тебе знать. Иди своей дорогой, не делай ничего, что пересекалось бы с его интересами, и ты будешь в безопасности. Его странным образом тянет к тебе, и в то же время он тебя побаивается. Он будет выжидать. Я разработала свой план. Я тебя посвящу во все детали, когда мы будем внизу и поедем обратно в лес… 
О'кей. 
Спуск не был вертикальным, только казался. Чуть покачавшись на вершине, они полетели по безупречно гладкой, припорошенной снегом поверхности в бездонную чистую глубину.
ВПЕРЕД. 
Умы подталкивали их вниз. Зажженные факелы оставляли в воздухе два параллельных следа, точно пара летящих по ночному небу комет.

14

Стокгольм, Швеция, Земля
10 декабря 2003 года 
Отгремели фанфары, оркестр заиграл национальный гимн. Королева Виктория Ингрид со свитой вышла на сцену концертного зала, и публика в партере и ложах встала. Церемония воздаяния высоких почестей началась, но слишком поздно, чтобы это могло иметь какое‑то значение.
Темно‑зеленое бархатное платье Люсиль путалось в ногах, незаметным психокинетическим усилием она расправила складки и поддернула края длинных белых перчаток, то и дело собиравшихся нелепой гармошкой. Несмотря на рассеянные попытки самокоррекции, дико болели ноги в туфлях на высоченных каблуках, и не меньшую боль доставляла грудь, на целые сутки оторванная от маленького, но усердного дояра Северена. Жерар Трамбле почувствовал ее дискомфорт и положил ей руку на локоть.
Ничего, Джерри, все в порядке. 
Не морочь голову, детка, что я, не вижу, покорный раб у твоих ног, коррекция наша специальность. 
Ты хотя бы придерживался скрытого модуля, хочешь, чтобы вся метапублика узнала, что у жены лауреата ноги ломит и сиськи разрываются? Ну вот! Ее Величество уселась, и нам можно… О‑ох! 
Pauvre de toi! note 125 
Заткнись! Господи, сколько брильянтов! А меха‑то, меха, это что, соболь? Надо же, пропасть бедных животных постреляли, и вообще, не сравнишь с той милой, домашней церемонией, которую устроили в прошлом году Джеймсу и Тамаре в Осло… 
Ага, очень милой, особенно взрыв бомбы! 
Да ладно тебе, как будто не понимаешь, что я имею в виду! Там король, и тот был такой приветливый, земной, как все остальные… А эта толпа, ей‑ей, ослепну, ничего подобного в жизни не видела — mate‑moi ca! note 126  Неужели это настоящие изумруды, надо поглядеть глубинным зрением… Боже Праведный, настоящие, вижу инклюзии, подумать только, величиной с каштан!
Слышишь, дорогая, опять фанфары, как ни печально, придется снова вставать при входе героев. 
— Нет‑нет, мсье, вовсе не обязательно! — раздался шепот справа.
Люсиль удивленно повернулась: только что пустовавшее место справа теперь занял благообразный старичок в белом галстуке.
— На сей раз, — тихо продолжал он, — лауреатов приветствует стоя одна королева, тем самым признавая их в этот вечер равными себе.
— Как мило, — пробормотала Люсиль.
Под звуки духового оркестра в зал строем вошли лауреаты, каждый об руку с каким‑нибудь шведским академиком, отдавшим ему свой голос. Люсиль зрелище показалось абсурдным: раззолоченный зал с мраморными статуями, тяжелыми портьерами, флагами, факелами, юная королева в сверкающем платье и диадеме, слова древней приветственной речи, а главное — собственный муж, какой‑то пришибленный, бесцветный рядом с блестящей валькирией (известным профессором психиатрии), которой надлежит представить его публике и произнести соответствующий панегирик. Люсиль скользнула взглядом по рядам почетных гостей, лауреатов прошлых лет, отыскивая среди них Джеймса Сомерледа Макгрегора и Тамару Сахвадзе, получивших Нобелевские премии Мира в 2002‑м. Люсиль не посмела бы тревожить мужа в такой момент, а к ним обратилась без колебаний на личном модуле. Оба повернули головы к ложе, отведенной для близких родственников. Тамара ободряюще улыбнулась ей; Джеймс подмигнул и передал карикатурный умственный образ: оборванец с медалью Нобелевского лауреата сидит на углу заснеженной улицы и протягивает прохожим кружку для подаяний.
Зазвучали аплодисменты. Герои церемонии склонили головы перед Ее Величеством и под музыку расселись. Председатель Нобелевского комитета взобрался на кафедру.
— Сегодня большой праздник для всех оперантов, не так ли? — заметил сосед Люсили. — Наконец‑то ваш гениальный супруг получил заслуженное признание, а годом раньше — двое его коллег. Да к тому же премию в области физики присудили профессору Сюн Пиньюну за его универсальную теорию поля.
— Наверняка он теперь гадает, есть ли кому‑нибудь до этого дело, кроме горстки профессоров да разряженной толпы, — вставил Джерри.
Старик тихонько хмыкнул.
— Что, в вашей стране так плохи дела?
— Как везде, — сказала Люсиль. — Мне думается, нынешний широкий жест приобрел бы еще большую ценность, если б у входа не стояли усиленные наряды полиции.
— Ну, мы ведь тоже проживаем в свободной стране, мадам. Однако хочу подчеркнуть, что очень и очень многие всем сердцем расположены к вам. — Он слегка нагнулся к ее руке. — Я — доктор Паульсон, член Королевской академии наук. А вы, мадам, равно как и знаменитый доктор Трамбле, в представлениях не нуждаетесь.
— Куда мне до некоторых! — со смешком возразил Джерри.
— Всем хорошо известно, что вы ближайший друг и коллега профессора Ремиларда. Ваши работы по принудительной технике являются краеугольным камнем, на котором другие исследователи воздвигли целое научное здание. Профессор Ремилард высоко оценивает вашу деятельность и не скрывает, сколь многим вам обязан.
— Наоборот, это я всем обязан Дени. — Он перевел взгляд на сцену. — Для меня большая честь, что он нашел применение моим скромным разработкам.
— Джерри и профессор Гленн Даламбер с самого начала были в одной команде с моим мужем, — сообщила Люсиль. — Кроме того, многие другие сотрудники Дартмута внесли посильный вклад в развитие метапсихологии. — Она улыбнулась. — Даже я.
— Однако самая трудная часть исследования — его синтез, вы согласны? Ученые вносят свою долю в растущий организм познания, а потом один блестящий ум складывает все кусочки в последовательное логическое целое.
— В самую точку! — заявил Джерри Трамбле. — За то Дени сегодня и чествуют. Жаль, что с опозданием.
— Многие члены Комитета придерживаются такого же мнения, доктор Трамбле. Но моя родная академия весьма консервативный орган. Мы увенчиваем лаврами не столько за единичные открытия, сколько за многолетнюю плодотворную деятельность.
— Да будет вам! — отмахнулся Джерри. — Тут замешана политика, и вы это знаете не хуже меня. Основополагающая работа Дени — «Метапсихология» — была опубликована тринадцать лет назад. С тех пор он лишь разрабатывал тему. Его уже не раз выдвигали, а вы отбрыкивались, да и норвежцы десять лет тянули с присуждением премии Мира Джеймсу и Тамаре. И все почему?.. Потому что скандальные фигуры. Каждая собака знает, что они давно заслужили премию, но ваши политиканы боялись создать прецедент, отметив высшие умы. Такая же участь постигла и старика Сюна. Он два десятилетия корпел над своей теорией в Уханьском университете. Его еще в восемьдесят восьмом выдвигали! Беда в том, что, когда операнты открылись миру, он последовал их примеру. Бедняга, он‑то за что пострадал? За каплю телепатии да крохи творчества — и говорить‑то не о чем! А в остальном у него традиционный склад ума, сродни эйнштейновскому. Однако же его жалких метафункций оказалось достаточно, чтобы вся ваша академия от него нос воротила. Профессор Сюн Пиньюн нечестно играет, он супермозг, так ведь?..
На них начали оборачиваться, поскольку шепот Жерара Трамбле звучал все громче и яростней. Старый швед слушал, опустив голову. Взрыв аплодисментов возвестил окончание речи председателя. Джерри тоже умолк и откинулся на стуле, плотно сжав губы. Люсиль, протянув руку в перчатке, коснулась его пальцев.
Остынь, Дон Кихот. 
А теперь Комитет расщедрился исключительно из чувства вины… операнты нынче в загоне, все нормальные вызверились на нас… 
Джерри, опять ты сместился с интимного канала! Умоляю, держи себя в руках! 
— Как ни прискорбно, доктор Трамбле, но все, что вы сказали, правда. И мы, и норвежский Нобелевский комитет в случае с профессором Макгрегором и академиком Сахвадзе действительно попытались исправить положение. Мы крайне удручены проявлениями враждебности, обращенной против оперантов. Главным образом это от непонимания и страха. Но поверьте, наряду с нарастающими публичными демонстрациями нетерпимости люди доброй воли все больше ценят вашу деятельность!
— Хотелось бы верить! — вздохнула Люсиль.
На сцене член Королевской академии наук по‑шведски превозносил талант Сюн Пиньюна. Закончив дифирамбы, он сказал старому математику несколько фраз по‑китайски. Затем лауреат, одетый в строгий черный костюм с высоким воротом, поднялся, пересек сцену и склонил свою седую голову перед Ее Величеством. Настроив умственный слух, Люсиль и Джерри уловили обмен любезностями между лауреатом и юной королевой.
— Склоняюсь перед вами, королева Виктория Ингрид, не как перед особой, облеченной монаршими обязанностями, а как перед прекрасным живым смыслом великой нации, оказавшей мне такую честь.
Королева протянула ему руку, глаза ее лукаво блестели.
— Поздравляю вас, профессор Сюн Пиньюн. Вот ваш диплом и медаль. Позже, когда мы с вами будем сидеть рядом на торжественном обеде, вы популярно изложите мне свою теорию. Если хоть что‑нибудь пойму, я тоже охотно склонюсь перед вами.
Старик довольно рассмеялся, отвесил еще один поклон и возвратился на место под аплодисменты присутствующих.
— Прежде, — прошептал Паульсон, — бедняге пришлось бы два раза подниматься на сцену и спускаться. Первый раз для приветствия монаршей особы, а второй непосредственно для вручения. Но наш покойный король Густав упразднил этот обычай и посадил лауреатов на сцене. Все‑таки шведы медленно прогрессируют вместе со всем остальным человечеством. Старые традиции уступают дорогу новым, как бы ни был мучителен процесс.
Получил диплом лауреат в области литературы, потом в области химии, но Люсиль уже отвлеклась на свои мысли. Паульсон, конечно, прав: переходный период самый тяжелый. А вот прав ли он насчет того, что нормальные начинают понимать. С приходом к власти Баумгартнера гонения на оперантов усилились. Он ликвидировал мозговой трест, а теперь в Верховном суде ожесточенно дебатируется Акт Бенсона об исключении оперантов из правительственных учреждений. Такой закон противоречит Конституции, тут двух мнений быть не может…
Выше нос, Люсиль, детка, справедливость восторжествует. 
Прости, Джерри, я понимаю, глупо здесь распускать нюни. 
Нобелевские премии повысят престиж оперантов и помогут нам сражаться с охотниками на ведьм, вот увидишь, Верховный суд вынесет решение в нашу пользу, ведь мы такие же граждане, они не в силах лишить нас всех гражданских прав. 
Ну почему, почему нормальные никак не возьмут в толк, что оперантность лишь относительное понятие? Ее семена заложены в мозгу каждого человека! Метафункции существуют и будут существовать, развиваться, охватывать все население. Они хотят вернуться к мракобесию, с таким же успехом можно запретить карие глаза! 
Они понимают, Люсиль, но боятся упустить власть… В такой ситуации мы тоже не должны сидеть сложа руки. 
Джерри, это что, еще одна из ее великих идей? 
Между прочим, у нее есть имя. И тебе придется время от времени его употреблять, когда она станет моей женой. Знаю, ты не одобряешь ее идей, но она права в том, что единственный способ избежать подавления — иметь сильные кулаки. И власть. 
Так у тебя с ней серьезно? 
Эмили дает мне развод. На прошлой неделе мне удалось ее уговорить. Вы с Дени были так взволнованы предстоящим действом в Стокгольме, что я не стал морочить вам голову своими делами. Мы расстанемся мирно. Дом в Хановере и дети останутся за Эм, она будет по‑прежнему работать почасовиком на отделении. А я… я ухожу из Дартмута. Мы с Шэннон переезжаем в Кембридж. Когда зарубят Акт Бенсона, я буду баллотироваться в Конгресс. 
Боже! 
Оперантам есть что предложить нормальному обществу. Надо быть дураками, чтобы спокойно смотреть, как они ставят нам палки в колеса. Массачусетс — родина охоты на ведьм! Оттуда мы и начнем свое великое сопротивление. 
Еще одна блестящая мысль Шэннон О'Коннор? 
Она тоже оперант… хотя и в небольшой степени. 
Ты уверен, что в небольшой? Меня лично берет сомнение… Джерри, прошу тебя, не объявляй об этом Дени как о свершившемся факте, прежде обсуди все с ним, с Тленном, Салли, Митчем, с другими… Ты нам НУЖЕН! 
Больше не нужен. Дени уже взял все, что я мог дать. И я желаю ему удачи. 
!!! 
— Имею честь представить Нобелевского лауреата в области медицины, профессора Дени Ремиларда из Дартмутского колледжа — Соединенные Штаты Америки!
Пожилой шведский ученый легонько тронул ее за плечо, привлекая внимание к ярко освещенной сцене. Дени подошел к королеве и грациозно поклонился в пояс, как учила его Уме Кимура. Он заговорил, улыбаясь одними губами, — взгляд оставался угрюмым. Ему вручили кожаный футляр с медалью, папку с дипломом, он вновь поклонился и вернулся на место. Люсиль изо всех сил хлопала в ладоши, хотя не услышала ни слова из того, что ее муж сказал королеве.
Последнему лауреату воздали почести, одарили его овациями, и председатель кратко закрыл церемонию. Взревели фанфары, королева удалилась, оркестр исполнил бодрый марш Хуго Альвена. Снаружи уже выстроились колонны машин, чтобы везти лауреатов, родственников и других почетных гостей на торжественный обед в ратуше.
Люсиль вдруг осознала, что щеки ее мокры от слез.
— Прости, Джерри, пойду попудрюсь, а то вид у меня…
Она выпорхнула из ложи, оставив Трамбле наедине с доктором Паульсоном.
— Вы едете? — вежливо осведомился Джерри.
— Нет, для меня на сегодня довольно треволнений. На прощание, доктор, примите добрый совет от старика.
Джерри состроил мину заинтересованного внимания.
— Вам кажется, что Дени Ремилард не оценил ваших трудов по достоинству. Так это или нет — не важно. Не позволяйте зависти и разочарованию подвигнуть вас на безрассудные поступки, которые могут навлечь беду не только на вашу голову, но и на голову ваших коллег‑оперантов.
— Не понимаю, о чем вы, — усмехнулся Джерри. — Да вы, наверно, и сами не вполне понимаете.
— Работать с гением трудно. Я не виню вас за дезертирство. Вы решили, что в лаборатории у вас всегда будет конкурент и потому направляете стопы в другую сторону. Будьте осторожны. Вы заблуждаетесь относительно того, что вас использовали. Дени Ремилард этого не делал, а другие сделают.
Лицо Жерара Трамбле окаменело. Он испытующе заглянул в серые глаза старика и в его ум, но наткнулся на нерушимый монолит.
— Я не надеялся отговорить вас, — добавил Паулъсон. — Но все же решил попытаться. Нынешний вечер я не скоро забуду… Прошу вас, предайте мои наилучшие пожелания мадам Ремилард… А еще в порядке утешения я хочу сказать вам, что Сюн Пиньюн своим великим открытием тоже во многом обязан чужим идеям. Мысль об универсальной теории поля подал ему не кто иной, как ваш покорный слуга. Но это было давно. С тех пор я успел позабыть о своем увлечении высшей математикой. A bientфt note 127, доктор Трамбле.
И он вышел из ложи.
Чокнутый  , подумал Джерри. Чокнутый и зловредный шведский старик! Небось каждый год выползает из щели, пытаясь кому‑нибудь отравить праздник. 
Утвердившись в этой мысли, он отправился разыскивать Люсиль.

15

Чикаго, Иллинойс, Земля
27 февраля 2004 года 
Киран О'Коннор. Входи, Джерри. Я рад, что ты так скоро собрался. Я бы не стал мешать моим голубкам в разгаре медового месяца, если бы речь не шла о деле чрезвычайной важности… Ну что, Шэннон устроилась на новом месте?
Жерар Трамбле. Дом полон декораторов — малюют стены, настилают ковры. Вы дали мне приятную возможность хоть ненадолго удрать с поля боя.
О'Коннор. А офис в Кембридже оборудовал?
Трамбле. Да, вполне. Подыскиваю штаты.
О'Коннор. Тут главное не торопиться. Откуда ты их набираешь? Небось из моей альма‑мамы — из Гарварда?
Трамбле (смеется  ). Я баллотируюсь от демократов, сэр.
О'Коннор. Неужто в университетской лиге еще остались либералы? Ну давай, дружище, садись! И ради всего святого, не называй меня «сэр». Не хочешь «папой» — зови Киром. Выпьешь чего‑нибудь? В такую холодину не грех кровь разогреть.
Трамбле. Благодарю вас… Кир. (Восхищенно озирается  .) Бог мой, что за вид! А в ясную погоду…
О'Коннор. Можно увидеть Милуоки. Теперь смога стало меньше. Единственное преимущество нехватки энергии. Скотч? Шерри? Кампари?
Трамбле. Кампари с содовой, если можно.
О'Коннор. Как тебе Маркизские острова?
Трамбле. Фантастика, сэр… Кир. У меня отсутствует ВЭ, поэтому я не могу наслаждаться ментальными путешествиями. А настоящими на жалованье профессора‑почасовика тоже не насладишься.
О'Коннор. Ну, это дело поправимое.
Трамбле. Благодарю вас.
О'Коннор. Ложной гордостью не страдаешь? Добрый знак.
Трамбле. Мы с Шэннон понимаем друг друга. Ее деньги являются средством для достижения нашей общей благородной цели.
О'Коннор. Вот‑вот, во имя вашей цели я и пригласил тебя сюда. Мы пока мало друг друга знаем. Вернее… ты меня мало знаешь. Я, признаться, следил за твоими политическими устремлениями еще до того, как ты познакомился с моей девочкой, во время избирательной кампании демократов. Вас породнили партия, которая теперь, когда ты решил занять в ней подобающее место, делает очень много полезного.
Трамбле. Я добился кое‑какого успеха лишь благодаря советам Шэннон. К тому же она субсидировала кампанию. Акт большого мужества, в то время как вся страна знала, что ее отец выступает за Баумгартнера.
О'Коннор. Шэннон взрослый человек и имеет право на собственные политические убеждения. Обладая весьма скромными метафункциями, она очень расстроилась, когда Баумгартнер развернул кампанию против оперантов, порвала с республиканцами в Иллинойсе и сделала свой выбор в пользу Кеннеди. А Нью‑Гемпшир — идеальное место для такого поворота.
Трамбле. Не знаю. Чтобы действительно чего‑то добиться на политической арене, необходим штат с большей численностью населения.
О'Коннор (смеется  ). Прежде всего крепкие кулаки нужны! Можешь не продолжать, я сам родом из Массачусетса. Ты правильно решил сменить место жительства, Джерри, и я желаю тебе всяческих успехов… Но из пожеланий шубы не сошьешь, верно? Я намерен оказать тебе конкретную помощь. Не деньгами — их у Шэннон больше, чем тебе понадобится, — а людьми. Я порекомендую тебе двух лучших консультантов в стране. Лена Уиндхема — менеджмент, маркетинг, и прочее — и Невиля Гаррета, чье агентство осуществляет связи со средствами массовой информации для верхушек обеих партий.
Трамбле. Кир… даже не знаю, что и сказать!
О'Коннор. Просто скажи — да. И они завтра же пошлют своих людей в Кембридж для координации твоей кампании.
Трамбле. Ну… да, конечно! Господи, я и мечтать не смел… чтобы такой консерватор, как вы… но почему? Ведь не из родственных чувств? Все‑таки я не совсем без мозгов…
О'Коннор. Разве ты не читаешь моих мыслей, Джерри?
Трамбле. Нет, сэр! Для нормального у вас самый загадочный склад ума из всех, какие мне встречались. А мы, операнты, не умеем читать мысли с той легкостью, какую приписывают нам нормальные. Это еще одно недоразумение, которое необходимо устранить, если мы не хотим, чтобы антиоперантная истерия вылилась в национальную трагедию.
О'Коннор. Полностью с тобой согласен. Ни экстремизм, ни фундаментализм не должны определять нашу политику в таком деликатном вопросе, как метапсихическая оперантность. Черт возьми, ведь моя девочка тоже принадлежит к «умникам»! Так неужели я стерплю, когда всякие полоумные фанаты называют ее и ей подобных прохвостами и служителями дьявола! Все‑таки мы живем в Соединенных Штатах, а не в стране, где люди ездят на верблюдах и поклоняются аятоллам. Я сам был обеспокоен, когда во время последней кампании Баумгартнер занял антиоперантную позицию и поддержал законодательство Бенсона. Можно только благодарить Бога, что у Верховного суда хватило мозгов не вляпаться в это безумие.
Трамбле. Но сенатор Бенсон долгие годы был вашим ставленником.
О'Коннор. Теперь уже нет, клянусь небом! Он на старости лет совсем свихнулся. Именно он втянул Баумгартнера в антиоперантное движение. Сомневаюсь, что президент всерьез верит тем идиотским слухам, что про вас распространяют. Думаю, его просто дезинформировали, дали плохой совет.
Трамбле. Однако занятая позиция помогла ему победить на выборах. Действовал ли он по убеждению или ради выгоды — вот в чем вопрос.
О'Коннор. Понимаю, понимаю, к чему ты клонишь. Нет, поверь мне, Баумгартнер не безнадежен. Если честно, Джерри, я не думаю, что Кеннеди этой осенью пробьется в президенты. Плохо ли, хорошо, но еще четыре года нам придется быть под Баумгартнером. А ты, если войдешь в палату представителей, будешь иметь законное основание дать отпор антиоперантам. Баумгартнер — мой приятель. Когда я говорю, он слушает! Согласен, в последнее время он несколько отбился от рук… но у нас есть возможность это исправить, коль скоро Верховный суд зарубил Акт Бенсона. Баумгартнер не дурак. Когда поймет, что благоразумно, а что нет, он изменит свои взгляды. Твое дело — способствовать повышению престижа оперантов, с тем чтобы президенту ничего не оставалось, как откреститься от фанатиков.
Трамбле. И вновь создать мозговой трест!
О'Коннор. Гм… с этим бы я не торопился, Джерри. В бывшем тресте всем заправляли ученые, абсолютно не понимающие настроения масс. От них шел этакий элитарный душок, который американцы терпеть не могут. Когда Корленд стал претендовать, чтобы обычной совещательной комиссии придали статус чуть ли не кабинета министров, ей‑Богу, это было смешно! А проводить закулисную кампанию за всеобщие метапсихические тесты со стороны Элен Моррисон и ее братии из Стэндфорда — просто самоубийство, ведь младенцу ясно, что вся страна восстанет против них. Как только устранили ядерную угрозу, Психоглаз стал восприниматься скорее как зло, чем как благо. Ну скажи, я не прав? Американский эквивалент Двадцатого отдела КГБ!..
Трамбле. Если меня выберут, я буду продвигать программы использования оперантов только на благо нормального большинства. Никакого элитарного образования… никакой умственной полиции… сконцентрируемся на добрых метафункциях… на коррекции, например. Психоцелительство в действии! Вы что‑нибудь об этом слышали? Нет? Ну еще бы! Все фонды идут на ВЭ… а теперь и вообще всем метапрограммам урезали субсидии… и мое поле, принуждение… скажем, брать малолетних преступников и перевоспитывать их… странно… что‑то г‑голова к‑кружится…
О'Коннор. С тобой все в порядке, Джерри? Ты так побледнел.
Трамбле. Не знаю, видно, грипп подхватил… В голове совсем пусто.
О'Коннор. Джерри, что ж ты мне раньше не сказал? Тебе бы в постели лежать, а по моей милости ты потащился в такую даль!
Трамбле. Да утром я… хорошо себя чувствовал… странно…
О'Коннор. Не волнуйся, мой мальчик! Давай сюда стакан, так, расслабься. Закрой глаза и посиди минуты две. Закрой глаза. Отдохни, Джерри, отдохни.
Трамбле. Отдохни…
О'Коннор. Отдыхай, Джерри. (Нажимает кнопку внутренней связи  .)
Арнольд Паккала. Слушаю вас, сэр.
О'Коннор. Мы с доктором Трамбле немного здесь задержимся, Арнольд. Вы все можете быть свободны.
Паккала. Вас понял, сэр.
О'Коннор (выждав  ). Джерри! Ты слышишь меня? Нет? Ты меня слышишь, Джерри? 
Трамбле. Да. 
О'Коннор. Хорошо, расслабься, дорогой. Закрой глаза и расслабься. Я выключу свет, а после ты откроешь глаза и посмотришь на меня, понял? 
Трамбле. Да… Боже! Краски, поющие краски, лиловое, солнечно‑золотое, горьковато‑сладкое облако… водные глубины, краски, вкусы, запахи… о Боже, амброзия… 
О'Коннор. Лети в эту глубину, Джерри! Я помогу тебе. Лети! 
Трамбле. КрасотакрасотаГосподиволшебноневероятно… Бог мой! J'ai besoin de toi… note 128 
О'Коннор. Ну конечно, я тебе нужен, а ты мне. Лети, Джерри. Лети. 
Трамбле. Кто ты, что ты, не покидай меня… 
О'Коннор. Je suis ton papa ta maman ton amour ton exstase! note 129 
Трамбле. Exstase! 
О'Коннор. Смотри на меня… Оттуда, из красочной глубины. 
Трамбле. Ярко, слишком ярко, свет режет глаза, Papa… 
О'Коннор. Вот, сынок, закрой глаза и почувствуй, какое утешение — чернота. Я должен был увидеть тебя всего, Джерри, увидеть, насколько ты не похож на других, насколько ты лучше, чувствительнее, тоньше, образованнее всех, у тебя ум профессионального психолога, тебе ведомы тайны, скрытые от низших умов, да, сын, да, прекрасный мой, ты все поймешь, мне многое надо тебе показать, чтобы ты обрел то счастье, которого заслуживаешь. 
Трамбле. Papa, почему ты весь в черном? 
О'Коннор. Абсолют черен, а я пребываю в Абсолюте. Когда не было ни Солнца, ни Луны, ни Земли, ни планет, ни Вселенной, была только тьма, и в ней конечное спокойствие, оно воцарится снова. 
Трамбле. Тьма, кромешная, непостижимая, откуда все вышло и куда все уйдет… 
О'Коннор. Да, сын мой, теперь ты видишь форму в бесформенном, смысл в бессмыслице, источник жизни есть смерть, всякий свет гаснет с наступлением ночи. Абсолюта. 
Трамбле. Бога? 
О'Коннор. Бог — это свет, и мы отвергаем его жгучую яркость. 
Трамбле. Нет, нет, нет СВЕТ ТВОРЕНИЕ ЖИЗНЬ РОСТ РАЗЛИЧИЕ УСЛОЖНЕНИЕ МЫШЛЕНИЕ СОПРИЧАСТНОСТЬ ЕДИНСТВО СВЕТ… 
О'Коннор. Подделка, жестокая шутка, розыгрыш — они ведут лишь к боли. Бог приносит нам боль, мы рождены в ней, живем и умрем в ней. Бог заботится о своих творениях, делает так, чтобы всякий рост был неизбежно сопряжен с болью. Но есть тайный путь, я его знаю и делюсь с теми, кого люблю. Мы не создаем, а разрушаем, чернота дана нам по праву рождения, наша Черная Мать с огромным пустым животом, который вбирает нас… нам‑дам‑там‑там‑нам‑дам‑дам‑там‑нам… до полного изничтожения. 
Трамбле. Papa, papa, я не понимаю, я боюсь черноты! 
О'Коннор. Она страшна, лишь когда облетишь ее, а стоит погрузиться в нее — и ты выучишься любить черноту. 
Трамбле. Но как? 
О'Коннор. Под сомкнутыми веками создай свою собственную черноту, следуй за мной, держись левой стороны, это старый забытый путь… Болезненный свет разлагает, а ты следуй за мной в черноту, и мы вместе познаем миг нетленной красоты, совершенства, счастья без границ. Все дороги ведут в пустоту. 
Трамбле. Я понимаю. Это истина. Я устал от боли. Покажи мне. Покажи, Papa! 
О'Коннор. Идем. 
О'Коннор. Джерри? Ты меня слышишь, мальчик мой? Слышишь?
Трамбле. Боже! Кир? Что случилось? Я потерял сознание?
О'Коннор. По всей вероятности. Как чувствуешь себя?
Трамбле. В голове туман. Но в целом ничего. Вот черт, опять эти сволочи с Востока завезли к нам вирус…
О'Коннор. Поедем домой. Я велю доктору Пристайну тебя осмотреть.
Трамбле. Да нет, со мной все в порядке, честное слово!.. Вернемся к делу. Вы хотели, чтобы я провел закулисные действия в отношении президента Баумгартнера. Но вы же понимаете, что вновь избранный конгрессмен от оппозиционной партии не располагает практически никаким влиянием.
О'Коннор. Ты не прав, Джерри. Он будет к тебе прислушиваться. Сделает все, чего ты хочешь, чего я хочу…
Трамбле. Вы хотите, чтобы я его принудил?
О'Коннор. Не люблю это слово. Не принудил, а убедил!.. Послание, которое ты ему передашь, крайне важно. Мы с тобой как раз его обсуждали, когда ты отключился. Помнишь? Мы хотим, чтобы Баумгартнер настаивал на утверждении антиоперантного законодательства. С Актом Бенсона покончено, но мы подготовим за кулисами другие законы, учитывающие наши интересы. Для ограничения деятельности оперантов. Кому, как не тебе, Джерри, предупредить страну об опасности, которую сулит оперантность? Ты же видел, как они строят заговоры, чтобы захватить власть… Тебе известно, к чему приводят амбиции злонамеренных умов… Известно, Джерри, не так ли?
Трамбле. Да.
О'Коннор. Президент Баумгартнер проявил излишнюю мягкотелость. Мы посадили его в Белый дом, а теперь, когда второй срок, можно сказать, у него в кармане, ублюдок начал забывать, кто его друзья, а кто враги! Он нормален, но ум его — крепкий орешек. Он был космонавтом, президентом военно‑промышленной корпорации, понимаешь, Джерри? Словом, привык сам принимать решения.
Трамбле. А ваши люди с ним уже не справляются…
О'Коннор. Верно. Придется тебе им заняться. Но операцию надо провести очень тонко. Постгипнотическая суггестия, игра на полутонах и все такое. Открытое принуждение прибереги на крайний случай. У него и мысли не должно возникнуть, к чему ты ведешь. И представиться надо очень искусно. На поверхности ты либеральный демократ, ратующий за права оперантов и других меньшинств.
Трамбле. Понял.
О'Коннор. Все понял, Джерри? Весь мой план? Его правоту, величие неизбежности?.. 
Трамбле. Да , да , oui, oui, mon cher Papa… 
О'Коннор. Вот и отлично. Бери пальто. Движение уже схлынуло, так что мы доберемся до дома без хлопот. (Нажимает кнопку связи с гаражом  .) Фрэнк? Выведи, пожалуйста, мой «бентли». Благодарю.

16

Вашингтон, округ Колумбия, Земля
20 января 2005 года 
Телохранители спецслужб расчистили ей путь, и Нелл Баумгартнер ворвалась в Ротонду Капитолия. Опоздать на вторую инаугурацию мужа! О Господи, помоги! — внутренне молилась она. Только не это… А ее новости! Как отреагирует Ллойд? Сказать ему сразу или подождать до церемонии приведения к присяге?
Агент Расмуссен, держа ее под руку, проговорил:
— Все будет в порядке, миссис Баумгартнер. Председатель суда только поднимается на трибуну. Вы успеете.
В огромном беломраморном зале ощущалась прохлада, несмотря на то что он был забит народом — членами Конгресса, сотрудниками Белого дома, влиятельными республиканцами, личными друзьями и родственниками первой четы государства. Снаружи бушевала метель, поэтому впервые с 1985 года инаугурация проходила в закрытом помещении. Именно из‑за погоды первая леди задержалась в аэропорту Рейгана. Она только полчаса как приземлилась в Вашингтоне, а несколько дней провела у постели своей двухлетней внучки Аманды Дентон.
Когда они с агентом Расмуссеном достигли трибуны, сводный оркестр военно‑морского флота уже гремел вовсю. Нелл внутренне собралась, глубоко вздохнула и лучезарно улыбнулась мужу. В его ответной улыбке чувствовалось облегчение. Ребенок поправится.
Она смутно сознавала, что рядом люди — вице‑президент с женой, лидер сенатского большинства Бенджамин Скроуп, спикер палаты представителей Элия Скрэггс Бенсон, глава партии Джейсон Кессиди, а рядом с ним старый друг и помощник Киран О'Коннор с дочерью Шэннон и зятем — конгрессменом Трамбле. Глаза Шэннон Трамбле полны тревоги. Неужели она слышала о болезни маленькой Аманды? Нелл Баумгартнер послала и ей обезоруживающую улыбку. Но в следующую же секунду забыла о Шэннон, поскольку ей вложили в руки Библию, которую она будет держать, пока президент произносит слова присяги.
Главный судья Верховного суда торжественно выступил вперед. Президент положил левую руку на книгу, открытую на псалме номер восемь (этот самый псалом он читал много лет назад, когда впервые ступил на Луну), а правую поднял.
— Клянусь ревностно исполнять свой долг президента и по мере сил охранять и оберегать Конституцию Соединенных Штатов.
Заиграл оркестр, и президент направился к трибуне, откуда произнесет инаугурационную речь. У нее оставались какие‑то секунды, а она все еще сомневалась: сказать ему или нет? Внутренний голос как будто нашептывал ей: промолчи, оставь все как есть… Но она знала, о чем собирается говорить Ллойд и не могла допустить, чтобы он произнес заготовленный текст, пребывая в неведении.
Послышались заключительные такты марша. Она быстро подошла к нему, тронула за руку. Он оглянулся.
— С маленькой Амандой все в порядке, — прошептала она. — Неврологи в клинике Джона Хопкинса установили, что у нее нет никакой эпилепсии. Наша внучка, Ллойд, будет оперантом‑метапсихологом. Слишком резкий выход из латентности и вызвал судороги.
— Они уверены? — только и вымолвил президент.
Нелл молча кивнула и отошла в сторону.
Музыка смолкла. Все глаза устремились на президента. Он вдвое сложил листки, зажатые в руке, и сунул их в нагрудный карман.
— Друзья мои! — начал он. — Составленная мною инаугурационная речь потеряла всякий смысл… Позвольте поделиться с вами невероятной новостью, которую только что привезла мне моя жена Нелл…
Он помедлил, провел рукой по лбу, публика удивленно зароптала. Но президент резко выпрямился и говорил уже без остановки в течение десяти минут. По завершении его речи в Ротонде мгновение царила тишина, затем раздались неловкие аплодисменты, перешептывание и все заглушили трубные звуки сводного военно‑морского оркестра.
Ну что, папа?  — спросила Шэннон.
Все зависит от Джерри, будь он проклят, если подведет нас. 

17

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Канун Дня Всех Святых, 2007 год 
Передо мною фото, освежающее память о той дате. Три маленьких чертенка, мои внучатые племянники Филип, Морис и Северен — возраст соответственно десять, восемь и четыре, — на нечетком снимке, сделанном их нянькой, великомученицей Айешей.
Благодаря откровениям Призрака я в то время уже знал, что всем троим суждено стать магнатами — основателями Консилиума, а благодаря его состраданию еще не знал, что один из них погибнет, сражаясь за вывод человеческой расы из Галактического Содружества, в Метапсихическом Мятеже 2083 года… Но это уже другая история, она пока подождет. Сейчас я пишу о событиях, приведших к Вторжению, и о своей роли пешки в его осуществлении…
Весь день моя книжная лавка подвергалась осаде полтергейстов, поскольку Хановер уже кишмя кишел потомками оперантов. Каждый канун Дня Всех Святых, по старой американской традиции, местных торговцев одолевали ряженые детишки, выпрашивающие подачку, лишь откупившись от них, бедняга избавлялся от страшных козней. Во времена моей молодости шантаж был довольно безобидным: намыленные окна, опрокинутые мусорные корзины, снятые с петель садовые калитки, гирлянды из туалетной бумаги на кустах, дорожки и крылечки, засыпанные светлячками и тухлыми яйцами… А в новый Век Разума канун праздника стал единственным днем в году, когда оперантные юнцы могли более или менее безнаказанно творить свои умственные фокусы. Сбросив узду родительского принуждения, напялив на себя что попало, сорванцы пускались во все тяжкие. В силу неписаного закона бесовские проделки лимитировались возрастным цензом — до двенадцати лет, и никакая собственность не подлежала разрушению или приведению в негодный для дальнейшего употребления вид. В остальном никаких ограничений.
Как я уже упомянул, мою лавку и в тот злополучный день не миновала горькая чаша сия. Книги прыгали на полках и валились на пол, витрины с образцами товара превращались неизвестно во что, в уголке юного читателя плясали стулья и столики, сворачивались ковры, извиваясь змеями на полу. Мой огромный кот Марсель с затравленным видом удалился в складские помещения, поскольку видеть не мог, как пища в его мисочке вертелась колесом, а из шерсти сыпались искры. У меня для задабривания краснокожих гангстеров было заготовлено блюдо со сникерсами, но зачастую, добрые детки, поблагодарив за угощение, уже на выходе откидывали еще какое‑нибудь пакостное коленце.
Другое неписаное правило — издевательства должны были закончиться к 22. 00. В будни я, как правило, закрывал книжную лавку раньше, но лишь безумец мог оставить помещение без присмотра в канун Дня Всех Святых. Помню, в тот год, перед десятью вечера я даже удивился, отчего сыновья Дени до сих пор не заглянули ко мне, но потом решил, что они, видно, приберегли меня на десерт, измыслив для старого дядюшки что‑нибудь воистину ужасное.
И в самом деле вскоре мои рецепторы напружинились. Я поднял глаза от каталога, и передо мной в окне замелькали рога, перемазанные киноварью рожицы и черные лохмотья злоумышленников.
Дверь отворилась сама собой, угрожающе звякнул колокольчик, и три телепатических голоса пропели:
Видишь, смерть с косой идет?
Вот настал и твой черед!
В белый саван завернут
И под землю упекут!
Приглушенное хихиканье все же прорвалось из ума четырехлетнего Севви. Хор смолк, и я увидел, как в дверь проникает вереница маленьких, белых, скользких существ — они передвигаются, пищат, расползаясь по всей лавке. И естественно, тут же последовало музыкальное сопровождение:
Выползают червячки!
Выползают червячки!
Заползают под очки
И играют в дурачки.
Под землей теперь твой дом,
Обрастешь зеленым мхом,
Пропитаешься дерьмом
И не жалуйся потом!
Три бесенка, пасущих свое мерзкое стадо, с криками и смехом ворвались внутрь.
— Кошелек или жизнь, дядя Роги!
Книги вновь начали танцевать фанданго. Ящик старого кассового аппарата со звоном выскочил; купюры и мелочь разлетелись фонтаном и засыпали извивавшихся на полу червячков.
— Прекратите! — взвыл я.
— Обещаешь научить нас ругаться по‑французски?
— Jamais! note 130
Выползают червячки!
Выползают червячки!
— Ну ладно, — зловещим шепотом произнес я и полез в карман брюк. — Есть только один выход из положения. Берегитесь! Берегитесь, разбойники! Сила Большого Карбункула обрушится на вас!
Я вытащил ключи за цепочку, мраморно‑красный шарик в металлической оплетке зазвенел у меня в руках. Используя старый психокреативный трюк, всегда восхищавший детишек, я сделал так, чтобы брелок засверкал. Одновременно обхватил три маленьких умишка силой своего взрослого принуждения и с помощью психокинеза парализовал двигательные центры ползущих червяков.
Мальчишки завизжали, высунули языки, выпучили глазенки посреди размалеванных лиц и один за другим попадали на пол, держась на безопасном расстоянии от денег, перемешанных с непонятными белыми тварями.
Я размахивал над ними Большим Карбункулом, словно coup de grвce note 131, потом засмеялся и отставил принуждение. Племянники весело запрыгали, а я велел им обождать, пока заряжу видеокамеру. Они встали в позу, состроили рожицы, и я их запечатлел.
— Давай посмотрим, давай посмотрим! — закричали они и устремились было в мой кабинет, но я их остановил строгим окриком:
— Стоп! А кто будет убирать вот это безобразие?
Маленький Северен подкупающе улыбнулся.
— Дядя Роги, да это же просто порезанные спагетти. Правда, похожи на червяков?
— Правда! — вздохнул я, подумав о том, сколько моих коллег стали жертвами подобного обмана.
— Пошли, посмотрим кассету, — сказал Филип.
— Только быстрей, дядя Роги, — предупредил Морис. — А то мама нас убьет, если мы не вернемся к десяти домой.
Я достал пластиковый пакет и швабру.
— Сперва соберите ваших червячков и деньги. А когда придете домой, рассортируете, отчистите и все до последней монетки мне вернете.
Зазвонил телефон. Погрозив бесенятам, я снял трубку. Дени решил не полагаться на мою телепатию.
— У нас плохие новости… Нет‑нет, — поспешно добавил он, — никто из близких не пострадал. Но тебе лучше поскорей прийти к нам домой. Новое развитие событий обернулось принудительным выпадом, похожим на недобрую шутку.
— Дети здесь. Я приведу их.
Я повесил трубку и телепатически окликнул:
Оставьте! Бросьте эти макароны, мы идем домой. 
Они сразу поняли, что я настроен серьезно и превратились из маленьких дьяволов в послушных оперантных мальчиков. Я выключил свет, запер лавку, мы свернули за угол на Саут‑стрит и прошли квартал до их дома. Ряженых детей на улице уже почти не осталось. Мы быстро миновали библиотеку, где перед входом красовалась экспозиция вырезанных тыкв — творчество хановерской молодежи. Возле дома Дени и Люсиль я с удивлением обнаружил пять припаркованных машин. Мы поднялись на крыльцо, дверь отворилась; нянька Айеша Эль‑Джоали, сильная субоперантка, — повела детей наверх, а мне мысленно передала приглашение присоединиться к остальным в гостиной.
Почти вся Группа была в сборе. Гленн и его жена Колетта, Салли и Гордон Макалистер, здоровяк Эрик Бутен, после ухода Трамбле занявший место начальника отдела общественных связей, уселись вокруг столика с разложенным атласом и тихонько переговаривались. Дени, Туквила Барнс и Митч Лозье сидели рядышком в креслах, принесенных из столовой, и за спиной у них стояла Люсиль. Мужчины пребывали в состоянии внетелесного транса. Настенный телеэкран работал с выключенным звуком и представлял расплывчатую картинку какого‑то города, снятого с воздуха. Часть городских зданий была объята пламенем, другую окутывали облака дыма.
— Бог мой, что стряслось?! — вскричал я.
Люсиль приложила палец к губам и кивнула на внетелесников, занятых дальним созерцанием бедствия.
Алма‑Ата  , мысленно сказала она. И другие города тоже. В советской Средней Азии началась гражданская война, развязанная силами извне. Первый удар нанесен по Алма‑Ате из‑за ее университетского корпуса оперантов. 
Тамара!.. 
В безопасности. После конгресса в Монреале она с тремя детьми и Петром заехала погостить к Джейми в Эдинбург… Слышал, Тамарин средний сын Илья и Кэти Макгрегор на прошлой неделе объявили о своей помолвке? 
Нет. 
Представь себе, так вот, жених и невеста отправились на Айлей навестить бабушку Джеймса, ей девяносто шесть лет, и там застряли. Они уже два дня назад должны были улететь, сам Бог их удержал… Но другие… весь цвет советской метапсихологии… Ох, Роги, там собралось так много МИРОЛЮБЦЕВ, высших умов, а вся университетская территория в вихре огня. Барнс сканирует ее, и мы так боимся!.. 
Который час теперь в Алма‑Ате? 
Раннее утро. Все вышли на улицы, и тут налетели самолеты из Пешавара, а советские мусульмане‑саботажники указывали им путь радарами. Конечно, Москва их перехватила, но слишком поздно, мусульманские пилоты уже творили свой намаз… 
Туквила Барнс, американский абориген, без сомнения, самый талантливый адепт ВЭ из всей Группы, открыл глаза и тихо застонал. Люсиль бросилась к нему. Лицо у него было пепельно‑серое, черные глаза подернуты пеленой слез. Он выламывал пальцы, словно чувствовал приближающийся эпилептический припадок. Я подошел и помог Люсиль его держать, а Колетта Рой ввела ему что‑то в мозг. Когда лекарство подействовало, он скрючился и чуть не грохнулся на пол, к счастью, он довольно хрупкого телосложения, потому я легко подхватил его и уложил на кушетку. Кто‑то принес плед, Колетта подложила ему под голову подушку. Все мы стояли и ждали, когда он вынырнет из прострации. Впрочем, его рассказы никому и не были нужны. Из потрясенного ума выплывали образы катастрофы в жутком психическом увеличении. По всему дому раздавались отчаянные крики маленьких Ремилардов и жалобный плач двухлетней Анны.
— Черт! — прошипел Гленн Даламбер, наклоняясь над Туквила и кладя руку ему на лоб.
Гленн — самый сильный принудитель в Группе, конечно если не считать Дени, и едва он овладел умом адепта ВЭ, затянувшая его пелена кошмара начала постепенно рассеиваться.
— Все! — объявил Гленн. — Люсиль и Колетта, позаботьтесь о детях.
Барнс медленно открыл глаза и уже спокойно проговорил:
— О'кей…
Гленн отпустил мозговую хватку. Салли Дойл подала ему стакан воды. Барнс мотнул головой.
— Не надо, а то могу сблевать… Боже мой, трудно себе представить, чтобы кто‑то из них уцелел.
— Они сбрасывали ядерные бомбы? — спросил Эрик Бутен.
— Нет. Обычную тяжелую взрывчатку, но самую современную. Алма‑Ата не такой уж большой город. Одиннадцать самолетов пролетели — и хватит с него. Университет разрушен.
Никто ничего не сказал — ни вслух, ни мысленно.
— Ладно, полежи, обратился Гленн к Барнсу — Подождем, пока не вернутся Дени и Митч. Дени совершает общий облет, а Митч решил проверить, что делается в Кремле. Советские информационные агентства сообщают, что весь проклятый Среднеазиатский регион вспыхнул одновременно. Вооруженное восстание. Власти, по их словам, контролируют ситуацию, однако минут двадцать назад по Си‑эн‑эн передали, что иранцы ведут массированное наступление с воздуха на нефтеперерабатывающие предприятия возле Баку, в районе Каспийского моря.
— Их поддерживают наземные силы, — добавил Дени.
Все головы повернулись нему.
Он поднялся со стула. Лицо бледное, нахмуренное, губы сжаты, но острый, пронзительный взгляд говорит о том, что мой племянник полностью владеет собой — как физически, так и духовно. Он прошел к камину, зажженному по случаю праздника, и вытянул руки над огнем. На каминной доске были расставлены резные тыквы и соломенные куклы.
— Сначала я совершил большой облет по сорок пятой параллели, — сообщил он, глядя на языки пламени, облизывающие груду поленьев. — Пытался локализовать сильные эмоциональные всплески среди нормального населения. Около дюжины очагов между Тянь‑Шанем и Каспийским морем: Алма‑Ата, Фрунзе, Ташкент, Душанбе… Дайте‑ка взглянуть в атлас. — Он приблизился к столику и склонился над картой, водя по ней пальцем. — Вот здесь, здесь и здесь — все города к востоку от Ташкента, где было сосредоточено узбекское восстание. Обстановка снова накалилась. — Он перевернул страницу, указывая на Прикаспийский регион. — Тут я обследовал повнимательнее, в окрестностях Баку и вверх по западному побережью. Вот это Азербайджан, там сильная турецкая община, давно противостоящая власти Москвы. Думаю, произошло следующее: тегеранские эскадрильи подлетели на небольшой высоте с моря и разбомбили Баку с двумя его нефтепроводами, железную дорогу и автомагистрали, ведущие на запад, еще один нефтепровод и нефтеочистительный комплекс на побережье, в Махачкале. Местные повстанцы поддержали их взрывами почти на всех нефтеперегонных заводах, на бензоколонке и летном поле к югу от Махачкалы.
— Боже правый! — выдохнул Гордон. — И это вдобавок к потере узбекских месторождений! Советы и впрямь теперь в глубокой клоаке.
— Москве едва ли удастся навести порядок в Азербайджане с помощью наземных сил. Уже выслан воздушный и морской десант с базы в Астрахани на Волге, но узбекское восстание лишило советскую армию многих пехотных и артиллерийских подразделений. С новой вспышкой Камышинский вряд ли справится, если не пустит против мятежных городов авиацию… а может быть, и тактические нейтронные бомбы…
— Несчастная страна, — заметил я.
— Да нет, — возразил Дени. — Они могут сократить свои потери, оставив в покое среднеазиатские республики и сосредоточившись на удержании жизненно важного закавказского региона… Боюсь, война с Ираном и Пакистаном лишь вопрос времени. — Он покосился на Митча Лозье, который все еще неподвижно сидел на стуле с прямой спинкой. — Когда вернется Митч, он, возможно, предоставит нам новую информацию на этот счет.
Люсиль и Колетта, утихомирив детей, возвратились в гостиную, и Дени посвятил их во все детали своей разведки. Мы расселись. Я, как почетный член Дартмутской Группы, устроился в уголке на полу, держа рот и ум на замке. Эрик Бутен налил всем кофе и чаю из установки Круппа, встроенной в низкий столик.
Люсиль сообщила Дени, что травмы детей, к счастью, оказались неглубокими и легко поддались корреляции. Айеша приняла успокоительное и шепчет молитвы о страждущих. Туквила Барнс заявил, что голоден и принес из холла корзинку с пирожками, выставленную туда специально для умасливания маленьких разбойников. Гордон, Гленн и Колетта обсуждали подробности принудительного выпада, совершенного темной лошадкой Дартмута, Жераром Трамбле. Нынешнего конгрессмена из Массачусетса обвиняют в покушении на президента Соединенных Штатов с отягчающими вину обстоятельствами. Сотрудники министерства юстиции выясняют, что еще можно ему инкриминировать. Джерри сотворил грязное дело в понедельник. Сегодня среда. Остается только гадать, какие еще сюрпризы ожидают нас на этой неделе…
Долго ждать не пришлось.
Митч Лозье, кашлянул, открыл глаза и вздохнул. Самый солидный и добродушный из всей Группы, толстяк с седеющим волосами и плешью, он напоминал сельского пастора или доктора. Видя, что общее внимание сосредоточено на нем, он неторопливо поднялся, подошел к столу, принял из рук Эрика чашку чаю, положил в нее сахар и лишь тогда внес свой вклад в описание катастрофы.
— Москва объявила войну всем вместе и каждой в отдельности исламской нации в мире. Оставляя за собой право воздать за сегодняшние преступления по заслугам, она временно воздерживается от применения силы и пытается найти мирные средства для разрешения конфликта путем переговоров с главами Ирана, Пакистана, Турции и Кашмирской республики.
— Слава тебе Господи! — воскликнула Люсиль.
— Это хорошие новости. — Митч помешал чай и отхлебнул из чашки. — А плохие состоят в том, что Камышинский, мать его так, взял под арест всех метапсихологов Советского Союза. Он заявил во всеуслышание, что они предали свой народ. Их допросят и будут держать под стражей до ликвидации чрезвычайного положения в стране, а потом отдадут под суд по обвинению в государственной измене.
В черные дни, когда у самых миролюбивых людей в душе поселилась ненависть, многие в Соединенных Штатах смотрели на распад Советского Союза с чувством снисходительного торжества: наконец‑то безбожники коммунисты получили по заслугам. А для Сыновей Земли, к тому времени завоевавших немалый авторитет среди низших слоев американского общества, советская катастрофа стала подлинными именинами сердца. Ведь они давно предупреждали, что все операнты, включая советских, участвуют в заговоре с целью уничтожить веру в Бога, свободу и суверенные права личности. А тут сам красный диктатор объявил высшие умы «величайшей угрозой коммунизму». Однако судьба вдруг сделала иронический виток. Камышинский кричал о мнимых злоупотреблениях Двадцатого отдела, и политические обозреватели всего мира постепенно убеждались в том, что подрывные действия КГБ направлены в основном против правого крыла партии и военных, мешающих возродить в Советском Союзе принципы открытого общества, преданные забвению после трагической кончины предшественника маршала Камышинского. Адепты ВЭ из разных стран мира сделали эти намерения достоянием гласности и выступили свидетелями защиты гонимых советских оперантов на форуме общественного мнения. В конце концов даже самые невежественные и запуганные из нормальных уверовали в то, что заключенные под стражу операнты проповедовали добро, а не зло.
Американские Сыновья Земли еще пытались разглагольствовать насчет идеологического парадокса, но движение утратило всякий пыл, не имея морального обоснования своей антиоперантской позиции. Религиозные деятели — в том числе и мусульмане — теперь позволяли себе делать сакраментальные заявления в защиту гражданских прав оперантов. Папа даже написал энциклику «Potestatis insolitae mentis» note 132, в коей заявил, что метапсихические силы являются частью естественного порядка вещей, а вовсе не порождением дьявола, что они столь же «милы» взору Всевышнего, сколь и всякое иное Его творение, — конечно, при условии, что их намеренно не употребляют во зло.
Мы, операнты, не сразу поняли, что наступил перелом, что, даже несмотря на принудительный выпад и другие преступления, волна слепой антиоперантной ненависти медленно схлынула. Безусловно, за одну ночь общественное мнение вспять не повернешь. Группировки фанатиков сохранялись в Штатах, как везде, и продолжали свои вылазки вплоть до самого Вторжения. Но запуганное, одержимое собственными предрассудками и невежеством большинство переживало постепенный душевный поворот, коему в недалеком будущем, когда для гигантов метапсихологов настал самый темный и грозный час, суждено было породить весьма неожиданные плоды.

18

Квебек, Земля
5 февраля 2008 года 
— Слава те Господи! — говорил в микрофон Виктор Ремилард на американизированной версии языка канюков. — Я уж думал, хреновый процесс никогда не пойдет, думал, не послать ли его к монахам, не сплавить ли священный микроб Сен‑Лорану… Чтоб я сдох, как он меня соблазнял!
Аудитория, состоящая из рабочих нефтеочистительного завода, калибровщиков и матросов с танкера, недоверчиво загомонила; мысль можно было читать черным по белому: «Ты, босс? Да чтоб ты поддался! Tu te fiches de nous! Брось нас дурачить!»
Виктор передернул плечами и захохотал со всеми вместе. Он был одет в потертый енотовый полушубок, длинный вязаный свитер и жесткую белую шляпу — как у всех рабочих, только погрязней. Стоя рядом, Шэннон О'Коннор в песцовой шубке‑макси, с серебряным ведерком для шампанского в руках составляла с ним разительный контраст. Это ее танкер ожидал погрузки в доках.
— Когда мы наконец справились с проблемами производства, то обнаружили, что есть еще проблемы распределения, — продолжал Виктор. — Но теперь и они разрешены. Сегодня наше предприятие отправляет скованной энергетическим кризисом Европе первую партию газогола, полученного из лигнина!
Гром приветствий.
— Вы вправе спросить, чего мы тут яйца морозим, когда в цеху хорошо укутанные червячки пожирают древесину и выдавливают из заднего прохода жидкое золото? Законно! Потому я прекращаю болтовню и покажу вам, чего мы все ждем… и чего ждет танкер мадам Трамбле!
Новые рукоплескания; и Шэннон подала ему серебряное ведерко в обмен на мегафон. Виктор поставил его под огромный гибкий шланг, по такому случаю протянутый на скорую руку из цеха, и крикнул:
— Открывай, Депюи! Но только потихоньку, слышь?!
Главный инженер‑химик, стоявший у ручного вентиля за распределительным щитом, ухватился за колесо, чуть повернул его, и розоватая жидкость потекла в ведерко. В холодном воздухе распространился острый органический запах.
— Стоп! — скомандовал Виктор, и поток прекратился.
Он отнес ведерко к шикарному черному «мерседесу», в котором теперь разъезжал с инспекцией по отделениям «Ремко интернэшнл». Машина была украшена канадскими и американскими флагами и гроздьями разноцветных шаров. Управляющий предприятием вставил пластиковый шланг в бензобак. Под грохот аплодисментов Виктор залил туда жидкость.
— А теперь, друзья, наступает момент истины! Вправду ли мы произвели новое горючее или это просто моча насекомого?
Не обращая внимания на смех, он сел за руль. Мотор мгновенно завелся, и новые приветствия потонули в реве огромной трубы танкера, нависшей над насосной станцией.
Все знали, что машина давно заправлена и мотор прогрет, но важен был символический жест. Виктор выскочил, открыл другую дверцу для Шэннон, она помахала публике и уселась. Итак, церемония закончена, толпа разбрелась, а кран на танкере опустил огромный шланг, чтобы начать заливку.
По набережной они выехали из города и покатили к новому аэропорту: Шэннон должна была немедленно улетать в Вашингтон, где назначила встречу с лучшими адвокатами по уголовным делам, нанятыми для защиты Джерри. Виктор замедлил ход «мерседеса» и свернул с дороги под густую сень деревьев, скрываясь от проезжающих машин, сорвал с автомобиля украшения, воткнул флажки в ствол и выпустил наполненные гелием шарики в свинцово‑серое небо. Затем снова забрался в салон.
— Как это отец тебя отпустил?
— Он откармливает тебя, словно тельца, чтобы потом сожрать со всеми потрохами. Несмотря на феерию в Вашингтоне, он внимательно следит за тобой. Его очень вдохновило, как ты провел это дело и не упустил контроля. Так что берегись акул.
— Пусть только попробует… А скандал с мужем тоже твоих рук дело? Ты используешь его, чтобы свалить отца?
Она рассмеялась томным, гортанным смехом.
— Зачем спрашиваешь? Прочти мои мысли.
— Я уже читал.
Он притянул Шэннон к себе; ледяные губы и язык завладели ее горячим ртом. Капюшон манто упал у нее с головы, и длинные рыжие волосы рассыпались огненной волной по белому меху. Его руки крепко обхватили ее затылок, она застонала, а ум ее кричал от желания. Другая рука Виктора вцепилась ей в шею. Кончики пальцев на позвонках, казалось высасывали всю энергию ее напряженных нервов до самого тазового пояса.
Вик, прошу тебя, не так, не так, ну давай хоть раз попробуем по‑настоящему, пожалуйста! 
Нет. 
Дурак чертов, это же не любовь, никакой потери, никакой связи, почему ты не хочешь, ведь его там нет, только я, ну пожалуйста! 
Я дам тебе наслаждение, но по‑своему… 
Подонок!.. О Боже, я ненавижу тебя, ненавижу!.. 
Держись за свою ненависть. Оберегай ее как зеницу ока, пока не созреешь для того, чтобы поменять его на меня. 
— Он по крайней мере человек! А ты…
Она судорожно всхлипнула, чувствуя приближение оргазма, и погрузилась в теплую волну.

19

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Теперь волей‑неволей придется рассказать вам о Жераре Трамбле, чей всенародный позор стал для оперантов одним из тех сомнительных благословений, что, казалось, граничили с шутками небесной канцелярии.
Папская энциклика открыто ссылалась на источники соблазна, которые могут таиться в сильной оперантности, как ни пытался американский метапсихический истэблишмент спрятать их под коврик. Тактика страуса, стремление закрыть глаза на грозящую беду, пока она не даст тебе в зубы, видимо, типично американская черта. Даже в худшие времена мы были оптимистами и верили, что добрые намерения покроют все наши грехи. Молодая нация, богатейшая, удачливая, снявшая сливки планетарного Разума, обладала юной дерзостью и нахальством, коим ворожит фортуна. Мы считали себя сильнее, умнее, непобедимее всех. За это нам периодически доставалось, но мы не склонны извлекать уроки из своих ошибок. Граждане американского происхождения, входящие в Конфедерацию землян, и поныне выказывают свое упрямое и недальновидное самодовольство.
Американские метапсихологи в начале двадцать первого века точно так же страдали этим национальным пороком. Сокрушаясь по поводу преступления Нигеля Вайнштейна, они объяснили его временным помрачением рассудка. Единодушно порицаемые зверства Огненного Убийцы также приписывались безумству. В других странах, где публичное признание оперантности не встретило таких этико‑культурно‑экономических преград, нередко выносились приговоры за совершенные с помощью метапсихики уголовные преступления с заранее обдуманным намерением, в Америке же — по причинам, ставшими очевидными лишь после Вторжения, — такие преступления, как правило, вообще не преследовались законом и уж во всяком случае ни одно из них до «дела Трамбле» не получило широкой огласки. Американские операнты тщательно затушевывали этический аспект своего дара, выдвигая на первый план его научное и социальное значение. Лишь немногие — в их числе Дени — знали о существовании злонамеренных оперантов и сетовали на досадные пробелы в нашей правовой системе. Американский закон с его уважением прав личности не предусматривает ментального обследования подозреваемых, ибо оно противоречило бы Пятой Поправке, которая гласит: ни один человек, даже подозреваемый в тяжких уголовных преступлениях, не обязан свидетельствовать против самого себя, и никто не вправе его к этому вынудить. Однако, если придерживаться такого принципа, преступления отдельных оперантов навсегда останутся недоказуемы. Шотландские судебные власти пришли к такому выводу в процессе разбирательства дела Вайнштейна. Должно быть, Киран О'Коннор и его ставленник Жерар Трамбле (окр. Массачусетс), сговариваясь оказать принуждение на президента, на то и рассчитывали. Причастность О'Коннора к этому делу так и не удалось доказать, а бедный Джерри, получив по заслугам, заставил коренным образом пересмотреть понятие оперантной этики и в то же время стал последним одиозным случаем политических злоупотреблений О'Коннора.
Как вам уже известно, я всегда недолюбливал Джерри. Можно было бы усмотреть в этом элемент ясновидения или же просто чутье недоверчивого канюка. Психоаналитики в один голос заявили бы, что Джерри попался в ловушку О'Коннора по причине врожденной неуверенности в себе и глубоко запрятанной зависти. К тому же на него, вероятно, оказала психическое воздействие жена, в чьи планы входило уничтожить и Джерри и отца.
Джерри, впервые избранный на двухлетний срок в 2004 году, входил в Специальную комиссию по метапсихическим делам, и уникальный статус операнта‑конгрессмена обеспечивал ему постоянную рекламу и растущее влияние. Он занял на удивление консервативную позицию, что весьма разочаровало метапсихический истэблишмент. Именно с его помощью провалился проект федерального финансирования школ для оперантных детей. В речи, транслировавшейся на всю страну, он подчеркнул, что программа, принятая либеральными правительствами Японии, Западной Германии, Великобритании, Нидерландов и Скандинавских стран, ведет к созданию элитарных групп того же типа, что безуспешно пытались захватить политическую власть в Советском Союзе. Хотя советских оперантов, по всей видимости, нельзя обвинить в своекорысти, но где гарантии тому, что поголовно все операнты придерживаются высоких моральных устоев? В связи с этим представитель Трамбле, сам оперант, рекомендует соблюдать осторожность. Американцы должны решительно отмежеваться от всяких программ, отделяющих юных метапсихологов от нормальных детей и тем самым порождающих нездоровые претензии на умственное превосходство. Безусловно, он не противник оперантного обучения как такового, однако надеется, что оно навсегда останется придатком обычных общественных и частных школ для совместного обучения. Американский путь, утверждал конгрессмен из Массачусетса, безусловно, лучший путь, как для самих оперантов, так и для нации в целом.
Речь Джерри имела сногсшибательный успех и во многом способствовала его восхождению. Напрасно прогрессивные операнты доказывали, что федеральное финансирование жизненно необходимо — во времена депрессии штаты не имели налоговой оборачиваемости, чтобы потратить хотя бы малую часть ее на оперантное обучение; частные учебные заведения для оперантов, такие, как Дартмут, Массачусетский технологический институт, Стэндфорд, университеты Техаса, Виргинии и Калифорнии, где уже давно учреждены отделения метапсихологии, для большинства одаренных детей и юношества недоступны. Таким образом, предупреждали метапсихологи, умственные способности будут пропадать втуне.
Ничего подобного, отвечал Трамбле. Со временем, когда государство сможет себе это позволить, Конгресс пересмотрит финансирование всей оперантной программы. Но, не теперь, когда Америке угрожают не только безработица, инфляция и дефицит, но и эскалация священной войны мусульман‑фундаменталистов, что ныне распространилась на Африку, Индию и Ост‑Индию, а Китай занял позицию, тревожащую в равной мере его соседей и Соединенные Штаты. Трамбле призвал коллег‑оперантов проявлять терпимость и думать не о том, что страна должна сделать для них, а о том, что они могут сделать для страны.
Как агент Кирана Джерри получил два крайне важных задания. Во‑первых, повлиять на президента и демократов — членов Конгресса в пользу военно‑промышленных подрядчиков О'Коннора и в особенности тех, кто связан с системой спутниковой обороны, новой орбитальной станцией ON‑1 и потенциальной базой на луне. Тут Джерри повезло; Баумгартнер всегда проявлял большой интерес к американской космической программе, а либеральных демократов оказалось очень легко убедить в ее преимуществах.
Другое задание Джерри состояло в том, чтобы отвратить Баумгартнера от предоставления оперантам особых привилегий и тем самым лишить метапсихический истэблишмент самой основы его власти. Провал Билля по обучению оперантов стал большим успехом Джерри, однако он вскоре понял, что устремления О'Коннора обречены.
Тщательно разработанный план сорвался по причине смехотворно ничтожной — из‑за внучки президента Аманды Дентон. Антиоперантные убеждения Баумгартнера, никогда не имевшие под собой твердой почвы, сильно пошатнулись после заявлений религиозных вождей и были вдребезги разбиты маленькой девочкой. Вместе с родителями и двумя старшими братьями она жила в Белом доме. Эрни Дентон, муж единственной дочери Баумгартнера, был одним из его помощников, и стоило президенту почувствовать упадок духа, он тут же посылал Эрни за Амандой. Эта обаятельная кроха умела всегда подбодрить деда. (Со временем она вырастет в Великого Магистра коррекции, блестящего метапсихолога‑целителя.) Так вот, именно потому, что Аманда вечно вертелась поблизости от Овального кабинета, Джерри никак не представлялось возможности возродить былые антиоперантные настроения Баумгартнера.
Это серьезно беспокоило О'Коннора. В 2006 году Джерри снова выбрали в Конгресс… наряду с семерыми оперантами из других либеральных штатов. Был принят ряд биллей, направленных на усовершенствование службы ВЭ при отощавшем без ассигнований министерстве обороны. ФБР, озабоченное происками исламских террористов, опять нацелилось на Университетскую лигу для вербовки оперантных агентов. Несмотря на противодействие консерваторов, такая агентура теперь широко и эффективно использовалась в других странах, хотя и была непопулярна.
И тут появилась самая большая угроза планам О'Коннора: поскольку Двадцать вторая поправка не позволяла Баумгартнеру баллотироваться в третий раз. О'Коннор прочил на выборы в 2008‑м другого своего ставленника — сенатора Скроупа. Однако теперь вся страна считала Баумгартнера кем‑то вроде Георгия Победоносца, призванного избавить ее от дракона, поглотившего остальной мир. И несмотря на все закулисные маневры О'Коннора, Конгресс в мае 2007 года провел отзыв Двадцать второй поправки, а к середине октября необходимые три четверти штатов в законодательном органе ратифицировали его. Баумгартнеру при желании открыта зеленая улица. А коли такое желание обнаружится, ближайшие четыре года не сулят ничего хорошего О'Коннору и его оперантной каббалистике.
27 октября делегация Национального республиканского комитета (правда, без председателя Кессиди, полностью утратившего свое главенство и выполнявшего лишь номинальную роль) должна была нанести визит президенту и официально просить его баллотироваться на третий срок. О'Коннор дал Джерри Трамбле совершенно четкие инструкции. Все, никаких тонкостей! Джерри остался единственным партизаном О'Коннора, имеющим доступ в западное крыло и обладающим потребной для принудительного броска ментальной силой. Он должен был условиться об аудиенции у президента сразу после приема делегации и в ожидании расположиться в приемной Овального кабинета, откуда можно вести телепатическое подслушивание, а в нужный момент заявить — устами президента, — что, по его мнению, отмена Двадцать второй поправки — неразумное и крайне опасное решение и что он ни при каких обстоятельствах не будет баллотироваться вновь.
Отчаянный план, возможно, и сработал бы. Дав впоследствии обратный ход своему заявлению, Баумгартнер разрушил бы свой имидж человека стальной воли и несгибаемой решимости, а признаться в том, что его принудили, и вовсе означало бы поставить себя в смешное положение. Он почувствует, что умом его манипулируют, но не поймет — кто. О'Коннор был убежден, что выпады Джерри в течение нескольких следующих недель полностью деморализуют президента и заставят смириться с неизбежностью. В худшем случае создастся видимость нервного срыва, и доказать факт умственного принуждения будет невозможно.
День настал. Джерри прибыл раньше назначенного часа и был препровожден в приемную специальным сотрудником Белого дома, ставшим жертвой тонких принудительных маневров. Джерри видел, как другой сотрудник ввел делегацию в сопровождении одного‑единственного репортера с миниатюрной видеокамерой, что должна была запечатлеть исторический момент. Его охватило легкое сомнение, когда он узнал среди делегатов метапсихолога — доктора Беатрису Фейруэтер из Виргинского университета. Однако ее метафункции были не настолько сильны, чтобы зарегистрировать принудительный импульс, к тому же она не имела причин для каких‑либо подозрений.
Дверь в Овальный кабинет закрылась. Двое секретарей спокойно работали за письменными столами в глубине приемной. Джерри напряг ясновидение и вызвал в уме образ президента крупным планом.
Послышался гул приветствий и обмен незначительными репликами, затем глава делегации, бывший губернатор Делавэра, перешел к сути дела:
— Господин президент, мы хотели бы обратиться к вам с просьбой величайшей важности, продиктованной интересами республиканской партии и миллионов американских граждан, которые осаждают наши штаб‑квартиры, бомбят нас письмами, видеограммами и телефонными звонками. Двадцать вторая поправка к Конституции отменена по одной‑единственной причине — с тем чтобы вы не сошли с политической арены в момент, когда измученный народ так отчаянно нуждается в вашей помощи. В связи с этим мы вынуждены поставить вопрос ребром: готовы ли вы баллотироваться на следующий срок?
Джерри в ту же секунду заграбастал ум Ллойда Баумгартнера. Он видел глазами президента, слышал его ушами, говорил его языком.
— Леди и джентльмены, вы оказали мне огромную честь, могу заверить вас, что всю прошлую неделю я обдумывал эту возможность.
ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ С ДЕДУШКОЙ? 
— … решение мое взвешено, и я глубоко верю, что оно послужит на благо нашей великой нации. Я… я… я обязан отказаться.
ДЕДУШКА! ДЕДУШКА! ВЫПУСТИ ЕГО ИЗ ГОЛОВЫ! 
Глазами президента Джерри видел, как дверь Овального кабинета распахнулась, и Аманда, словно ангел‑мститель в джинсовом комбинезончике, подлетела прямо к столу, за которым сидел дед. Позади нее в приемной стоял Эрни Дентон и, разинув рот, глядел на пятилетнюю дочь.
— Я обязан отказаться…
Баумгартнер боролся с хваткой. А проклятый ребенок давил на него всей своей необузданной детской силой. Образы присутствующих расплывались в голове Джерри, а ум пленника тоже начал ускользать от него.
Пошатываясь, он поднялся на ноги, зная, что сможет восстановить контроль, как только встретится взглядом с президентом, девочка верещала и указывала на него сквозь дверной проем. Шестеро членов делегации и репортер повернулись к нему. Аманда звонким голоском выкрикнула:
— Это не дедушка говорит! Это вот он! Он внутри дедушкиной головы. Дядя Джерри заставляет его говорить, а он не хочет!
И небытия материализовались агенты спецслужб, схватили Джерри за локти. Последним безумным усилием он вырвал у Баумгартнера слова:
— Обязан… отказаться…
И ментальная связь оборвалась. Доктор Беатриса Фейруэтер, маленькая женщина с добродушным лицом, подошла к Джерри, положила пальцы ему на лоб и вскрыла слабеющий ум, точно банку сардин.
— О Боже! — воскликнула она. — Боюсь, девочка права.
Президент рухнул в кожаное кресло и хрипло пробормотал:
— Клянусь своей задницей, что права. Арестуйте… этого человека!
Джерри обмяк и даже сумел выдавить жалкую улыбку в объектив, после чего охранники увели его.
В июле 2008 года Джерри судили. Показания Беатрисы Фейруэтер не были приняты ввиду статута, запрещавшего самоинкриминирование. Главным свидетелем обвинения выступила маленькая Аманда Дентон. Ее свидетельства вкупе с заявлением президента оказалось достаточно, чтобы обвинить Жерара Трамбле в преднамеренном покушении на представителя власти с отягчающими вину обстоятельствами. Его апелляцию Верховный суд отклонил. Он был выведен из Палаты представителей и отсидел два с половиной года, осужденный по статье от трех до двадцати пяти.
В 2012 году обе палаты Конгресса утвердили Двадцать девятую поправку к Конституции, позволяющую подвергать обвиняемых в уголовных преступлениях (как оперантов, так и нормальных) перекрестному умственному допросу, проводимому группой из трех корректоров: один со стороны защиты, другой со стороны обвинения и третий, действующий в качестве amicus curiae. Поправка, представленная в высший законодательный орган, к моменту Вторжения еще не была ратифицирована ввиду отсутствия трех четвертей голосов.
Выпущенный на поруки в 2012 году Жерар Трамбле поступил в фирму «Рогенфельд акуизишнз», специализирующуюся на аэрокосмических подрядах. Через пять месяцев после его освобождения Шэннон подарила ему дочь Лору, которой сорок лет спустя предстояло сыграть заметную роль в частной жизни некоего магната Консилиума. Трамбле проявил благородство и признал дочь своей.
В отличие от своего тестя, он так и остался в неведении относительно того, что 29 октября 2007 года именно Шэннон послала маленькую Аманду к деду и подстроила так, чтобы в делегацию в последний момент включили доктора Фейруэтер.

20

Судно слежения «Сада» (Симб. 220‑0000)
Бассейн Подкаменной Тунгуски СССР, Земля
30 июня 2008 года 
Огромный флагман слежения Симбиари и его сопровождение из двадцати шести более мелких судов средь бела дня медленно двигались к месту события. По замыслу Лилмика поминовение носило намеренно открытый характер, дабы напомнить населению раздираемой войнами страны истину, некогда ими провозглашенную: человеческие существа не одиноки в звездной Вселенной.
Капитан Шассатам, его старший помощник Мади Ала Ассамочис и старший магнат Адасти с мостика «Сады» наблюдали пейзаж, а вернее, глядели на обзорный экран, отображавший местность в натуральную величину, по мере приближения заболоченной равнины, кое‑где перемежающейся хвойной порослью.
— Достигаем высоты статического равновесия, — сказал старпом.
— Хорошо, — отозвался капитан.
Быстро взглянув назад, он убедился, что формирование отменно держит строй и несколько секунд спустя судно неподвижно зависло метрах в шестистах над лесом. Капитан призвал все экипажи к вниманию и подал знак жрецу‑симбиари ввести в действие торжественный метаконцерт, направленный на принуждение божества.
О Источник и Вседержитель жизни! Разум Конфедерации Симбиари из самых отдаленных пределов галактики восславляет тебя в день, когда мученики твои на судне слежения «Рисстими» сто планетарных оборотов тому назад пожертвовали собой, дабы не нанести ущерба миру, вверенному их опеке. Помоги нам понять и оценить великий акт любви мучеников твоих. Утешь безутешных, тех, что потеряли друзей и близких в той несчастной экспедиции. Поелику сие во власти твоей, дай нам мужества повторить их бескорыстный подвиг, всели в нас уверенность в том, что наши неумирающие умы будут приняты в объятия Великого Разума, если телам нашим суждено погибнуть. Мы верим, что ты встретишь нас, как встретил их в божественной обители нескончаемого света и мира, любви и радости. Хвала тебе, Творец Вселенной, образ совершенного Единства! Хвала на все времена и во всех пределах. Мы, симбиари, обращаемся к тебе как единый Разум!
ВЗЫВАЕМ К ТЕБЕ!
— Вертолет из Ванавары, — сообщил старпом, поместив образ в уголок обзорного экрана.
Трое симбиари принялись изучать провидческими глазами крошечный аппарат и находящихся в нем людей. Буквы на борту вертолета указывали на принадлежность местному колхозу оленеводов.
— Я рассчитывала на свидетелей более высокого статуса, — высокомерно заявила магнат Консилиума, выпуская из пор на лице зеленую слизь. (Как старшая по чину она считала своим долгом выразить ритуальную скорбь во время молитвы.)
— Аэродромы в Усть‑Илимске и Туре закрыты, — пояснил капитан. — Реактивные самолеты пришлось бы посылать из Красноярска.
— Военные наблюдатели вызывают у землян большее доверие, — возразила магнат. — Надеюсь, они там не заснули у щитов ПВО.
— Внутри только пилот и нештатный корреспондент эвенкского телевидения. Он зарядил камеру, снял колпак с объектива и сейчас пытается поймать в него весь наш флот.
— Слава священной Правде и Красоте! — вздохнула Адасти.
Однако маленький летательный аппарат ошибочно взял курс над верхушками елей. Магнат настроила свои мысли на более высокий лад, вспоминая вслух то, что, по ее представлениям, свидетельствовало о дружелюбии.
— Моя блаженной памяти тетушка Бами Ала числится среди мучеников Тунгуски. Я хорошо ее помню, хотя была еще ребенком, когда она отправлялась на свое первое задание. Будучи всего лишь техником таксонометрической службы, она мечтала привнести просвещение Содружества в субоперантный мир. Милая тетя… Она показала мне первые образы людей. Я чуть не лишилась рассудка, увидев их ужасную сухую кожу, как у полтроянцев, только иной пигментации — от серо‑черной до розовой, как рыбьи потроха. Тетушка объяснила мне их странную физиологию, чем также потрясла меня до глубины души. Никаких симбиотических водорослей в эпидермисе, потому что постоянно едят и испражняются посредством гипертрофированного желудочно‑кишечного тракта. Более того — делают из еды ритуал! А я‑то считала гии неотесанными! Тетушка поведала мне о первобытном состоянии человеческой технологии и психосоциального развития, а в довершение всего страшно шокировала меня, объявив, что лилмики возлагают на Землю огромные надежды. Но должна вам сказать, капитан, что даже теперь я с трудом могу себе представить более неподходящую сущность для сопричастности, нежели здешний Разум.
— Кто знает, — отозвался капитан. — В технике они нас еще обгонят, помяните мое слово. Их ускоренные темпы развития приводят меня в замешательство. — Он указал на замысловатые механизмы своего судна. — Дайте человечеству еще несколько десятилетий, и у него все это будет. Универсальная теория дала им возможность приступить к созданию магнитно‑гравитационной тяги. И лишь по недомыслию они еще не изобрели термоядерный сплав. Дурака валяют, разбазаривая ресурсы на программы пилотируемых спутников!
— Капитан, — предупредил старший помощник, — экзотический летательный аппарат находится слишком близко от центральной зоны ро‑поля. Может, его оттолкнуть?
— Пожалуй. Не то упадет с неба, как сбитый комар. Да, вот так лучше. Дадим ему еще несколько минут, а потом отправим назад. Эмоциональный настрой пилота, прямо скажем, необычен.
— Но журналист должен зафиксировать наше присутствие, — заявила магнат Адасти. — Лилмик совершенно определенно выразился на этот счет.
Капитан потягивал газированную воду из платиновой фляги; на лице его было написано отвращение.
— Неужели Контрольный орган всерьез надеется, что наша манифестация отвратит Советы от внутренних конфликтов? Боюсь, при нынешней ситуации в Закавказье простое появление звездных кораблей над Подкаменной Тунгуской даже в вечерние газеты не попадет.
— Капитан, сейчас не время для вульгарного цинизма.
Магната покоробило от столь явного пренебрежения этикетом. Заправляться влагой среди равных или в неофициальной обстановке никому не запрещено. А здесь… капитан даже не удосужился спросить ее разрешения напиться и притом проделал это в присутствии подчиненного! Все‑таки летные экипажи уж чересчур эгалитарны.
Капитан только хмыкнул в ответ.
— На мой взгляд, Советский Союз на грани полнейшего разложения. А посему цинизм вполне оправдан.
— Ерунда! Народ жестоко пострадал, но экономика и правительственные структуры практически остались в неприкосновенности. Отчет о нашем присутствии здесь будет направлен в Москву и вскоре распространится по всей планете. Что до смысла данной манифестации… то мы ожидаем долгосрочных положительных эффектов.
— На Земле ничего долгосрочного быть не может. Если умный Лилмик затянет со Вторжением еще хоть немного, весь второй этап наблюдения можно будет псу под хвост. Мы снова окажемся перед лицом субоперантного мира! Нормальные, как вам известно, уже охотятся на сопричастные умы.
— К несчастью, это правда, — признала Адасти. — Ох, если б только находящиеся в заключении советские операнты заняли миролюбивую позицию, как им рекомендуют их коллеги из других стран. Бедные, сбившиеся с пути горемыки! Военный диктатор в Кремле неприятно удивлен попыткой массового побега агрессивных адептов. Около тысячи четырехсот умов потеряно в повальном стремлении к сопричастности. Боюсь, мораль непротивления слишком тяжелая ноша для землян.
— Группа из Дарджилинга держалась миролюбивых взглядов, пока озверелая толпа мусульман не разорвала их в клочья. Да, земным оперантам сейчас не позавидуешь. На других планетах такое тоже случалось.
— Лилмик не теряет надежды. Согласно уточненному плану, Вторжение либо состоится в ближайшие пять лет, либо не состоится вовсе…
— Кэп, геликоптер удаляется, — вставил старпом.
— Да, Мади Ала, вижу. Бедняга пилот! Со страху чуть с ума не своротился. Да еще с перепою, как и журналист.
На щите зажегся сигнал тревоги, и старший помощник объявил:
— Нас сканируют инфракрасным излучением со спутниковой системы слежения, а также фазовыми лучами из Красноярска. Это позволительно?
Капитан повернулся к магнату, и та кивнула.
— Допустимо. Но пресекайте любую попытку сканировать «Саду» с помощью светорасширителей. Я не хочу, чтобы наше присутствие регистрировалось слишком явно. Мы останемся в этом положении еще несколько минут и позволим евроспутникам увидеть нас на следующем витке. Три измерения будут вполне достоверны и дадут землянам кое‑какую пищу для размышлений.
— Хорошо. — Капитан снова с неуместной фамильярностью хлебнул из фляжки. — Вам уже приходилось пролетать над Сибирью, магнат Адасти?
Она отказалась от светских условностей и вытащила собственный питьевой запас, кивком дав разрешение и старпому утолить жажду.
— Нет, я занималась в основном административной работой. А за границу летала во время прошлых пяти круговращений — для наблюдения за ходом метапсихических конгрессов… В прошлом году в Монреале — как вы помните, с Москвой они решили не рисковать… Париж, Пекин, Эдинбург — все большие города. До этого же посетила заседание, состоявшееся в помещении весьма странной сельской гостиницы в Бреттон‑Вудз, в Нью‑Гемпшире. Но из вашего упоминания о комарах могу заключить, что вы, капитан, уже не первый раз в Сибири. — Она содрогнулась. — Эти насекомые так падки на телесные гуморы симбиари.
— Верно. Я был тут вскоре после катастрофы. Один из моих приятелей входил в состав экспедиции на «Рисстими». Незабываемое зрелище! Деревья в зоне удара стояли прямо, но вся тайга вокруг превратилась в делянку уполовиненных, излучающих радиацию стволов. Ни один житель Земли не пострадал. Но если бы экипаж «Рисстими» не поддержал метаконцертом отказавшие системы управления, корабль продолжил бы свой путь в глубь континента и упал бы прямо на Санкт‑Петербург, где в то время проживало два миллиона человек.
— Святая Красота! — воскликнул старпом. — Я и не знал, что их так много.
— Неужели дикая планета не оценит того, что мы для них сделали? — размышлял вслух капитан. — Не только экипаж «Рисстими», но и все остальные. Шестьдесят тысяч лет следить, направлять, оберегать, молиться, чтобы эти болваны не погубили себя.
Магнат Адасти улыбнулась ему изумрудными губами.
— Если вторжение состоится и мы возьмем на себя протекторат, то уж позаботимся об их соответствующем изъявлении благодарности. Приобщение столь варварских умов к участию в Консилиуме потребует героических усилий. И это после всего, что мы вытерпели по их вине!
— Капитан! — окликнул старпом. — На нас от Красноярска идет звено «Мигов».
— Давно пора! — выпалила магнат.
Мади Ала после некоторого колебания констатировал:
— Согласно показаниям мониторов, советские власти считают нас китайским секретным оружием.
— Китайским? — вспыхнул капитан, — Китайским?! Идиоты! Они что, уже не могут распознать по виду НЛО?
Магнат Лаши Ала Адасти неосторожно роняла зеленую слизь на сверкающий приборный щиток и большими глотками заправлялась жидкостью.
— В Космическую Всеобщность! — скомандовала она. — Безмозглые тупицы!
— Вот вам и блестящий план Лилмика! — усмехнулся капитан. — Какие будут распоряжения, магнат?
— Возвращаемся на невидимую орбиту. Думаю, распоряжения вскоре последуют от контрольного органа.

21

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Появление летающих тарелок над Сибирью действительно не вызвало сенсации. Видеокассета, запечатлевшая событие и проданная советским правительством за баснословную сумму западным немцам, была такой четкой, что ее сочли очередным шедевром киномагов. Специалисты НАСА заявили, что ни один известный науке космический двигатель не соответствует движению предполагаемых тарелок. Они попросту опровергают законы Ньютона. Подобные суждения вкупе с подозрительной датой — сотая годовщина падения Тунгусского метеорита — привели к тому, что кассета была объявлена подделкой.
В течение следующих лет из различных частей света поступали сообщения о тарелках — правда, не в таком впечатляющем количестве, как над Подкаменной Тунгуской. Но, увы, мир был слишком озабочен своими насущными проблемами, чтобы удивляться внеземным посетителям. Опять летающие тарелки? Подумаешь, дело большое! Вроде дождя в Испании, пылевой бури в Оклахоме и убийственного смога в Лондоне и Токио.
В один из мрачных ноябрьских вечеров 2008 года, закончив сочинять длинную и ворчливую видеограмму Уме, которая прошлым летом вернулась в Саппоро, я сидел дома, выпивал и читал свой любимый исторический роман Прескотта «Человек на осле». В стакане поблескивала восхитительная темная жидкость — виски, подаренное мне Джеймсом Макгрегором, когда он в последний раз приезжал в Хановер. Дождь лупил по стеклам, огонь в камине затухал, мои ноги в шерстяных носках уютно зарылись в косматое брюхо кота Марселя, развалившегося на изодранной когтями оттоманке.
Уже после одиннадцати в дверь позвонили. Я с неохотой направил на улицу луч ясновидения и обнаружил Дени. Со вздохом отложив Прескотта, вытащил ноги из теплого пристанища и потянулся к кнопке домофона.
Входи, сказал я племяннику, случилось чего? 
И да, и нет. Просто хотел потолковать, если не возражаешь. 
Я не совсем трезв. 
Ничего, я приведу тебя в чувство. 
Только попробуй — натравлю на тебя Марселя… 
Я распахнул перед ним дверь гостиной; с него ручьями текла вода.
— Иду из лаборатории, — сообщил он, снимая дождевик. — Ну и погодка!
Я достал еще один бокал, плеснул туда скотча и протянул ему. Дени редко употреблял спиртное, но не надо быть телепатом, чтобы понять, что в данный момент ему это необходимо. Он опустился на софу с бокалом в руке и вздохнул.
— Сегодня мне звонил президент.
— Должно быть, он на седьмом небе, — предположил я. — Убедительная победа. Заполучил свой третий срок, а при желании наверняка выбьет и четвертый, и пятый…
— Дядя Роги, помнишь, как я мальчишкой учился дальнему сканированию? Тогда мы не называли это ВЭ, а просто блужданиями ума.
— Как не помнить? И меня везде за собой таскал. Я тогда впервые перешагнул границы нашего округа — в умственном смысле.
— Мы с тобой осуществляли ясновидческую смычку умов. Я не умею исполнять метаконцерты ни с кем, кроме тебя и Люсиль. Гленн говорит, что для командного мыслителя я слишком ревниво оберегаю свою независимость. А по мнению Люсили, я просто боюсь доверяться людям… Но как бы там ни было, факт остается фактом. А на сегодня я ищу партнера, чтобы расширить ясновидение. Люсиль исключается. Она опять беременна, и я не хочу ее утомлять.
Я, признаться, струхнул.
— Судя по всему, речь идет о чем‑то исключительном…
— Я сам попробовал выглянуть нынче вечером после звонка президента… Он получил сообщение от министра обороны: сотрудники Психоглаза кое‑что обнаружили, и мне поручено проверить.
Я плеснул себе еще скотча и опрокинул его, прежде чем Дени успел меня удержать.
— Так что же стряслось? Сбросили ядерную бомбу на Кремль?
— Да нет, в Китае нечто странное… Один я не смог выудить больше, чем соглядатаи из Вашингтона. Потому мне нужен ты. Хотя твой личный потенциал минимален, но в упряжке с моим испытывает тройное расширение благодаря синергии.
Минимален!
— К твоим услугам! — пробормотал я.
Дени подтянул оттоманку к кушетке и согнал Марселя. Зашипев от такой наглости, котяра удалился на кухню.
— Садись сюда, рядом со мной. Задерем повыше ноги, и нам будет почти так же удобно, как в экспериментальных креслах. Наверно, следовало бы попросить тебя прийти в лабораторию, но…
— Но ты знал, что я с места не двинусь, да и вообще, какая разница, где мы будем этим заниматься?
— В принципе никакой.
Телесный контакт неприятно встревожил меня. Господи, неужто я боюсь Дени? Его ум хранил полное безмолвие. Я закрыл глаза, продолжая умственным взором видеть гостиную, но не сделал ни одного шага ему навстречу. Протянув взгляд дальше, на кухню, я поглядел, как Марсель открыл хлебницу и стянул французскую булку. Вот старый дурак, забыл покормить бедное животное! Затем я продолжил путь за стену дома, на почему‑то лишенную теней улицу под ледяным дождем, по которой туда‑сюда сновали машины, шелестя покрышками.
Иди сюда  , сказал Дени.
Ладно… просто это было так давно, ты был совсем маленький, а теперь tu es un gros bonnet, самая крупная шишка среди умников, и я, конечно, хочу тебе помочь, но не знаю, пойми, Дени, пойми, не может отец‑франк появиться перед сыном в голом виде… 
Да нет, слияние будет совсем иное, так что не тревожься. Оно не будет похоже на твои сношения с Уме или с Элен, доверься мне, я все тот же маленький Дени, et tu es mon vrai pиre! Зa va note 133, дядя Роги? 
Зa va, зa va, mais allez‑y doucement note 134,  черт бы тебя побрал!
Он захватил меня…
Я не большой умник, но пользуюсь телепатией безо всяких усилий для повседневных целей, скажем, читаю невскрытые письма, выслеживаю в лавке нечистых на руку покупателей или предупреждаю броски безумных водителей. А более существенные метафункции я расходую экономно (если, конечно, речь не идет о женщинах!), и после всегда у меня остается неприятный осадок, как будто я предавался тайному пороку. Внетелесные экскурсы даются мне с трудом. Я могу перекрывать вполне приличные расстояния, но «видеть» — не говоря уже о других чувствах — для меня слишком утомительно, а то и вовсе невозможно. И тут я приготовился к совместному путешествию с Дени, ожидая привычного напряжения. Отнюдь! Даже не знаю, с чем сравнить… Бывает, во сне ты не то чтобы летишь, а делаешь семимильные шаги, один за другим. Давным‑давно я подсматривал, что делается в уме у маленького Дени, когда он медленно обшаривал Нью‑Гемпшир в поисках других оперантов, и видел странный умственный ландшафт, алмазные вспышки света, отмечавшие местонахождение живых человеческих мозгов — латентные светились тускло, операнты горели, как звездочки. Что‑то было в этом эффекте, когда мы с Дени летели на запад вдоль континента, каждый рывок покрывал все большее расстояние и достигал все большей высоты, пока на Тихоокеанском побережье мы не стали парить без передышки и не описали обширную дугу над темным немым пространством северной части океана. Но так ли уж оно было немо? Никаких звездных скоплений не наблюдалось, но было нечто иное — внутренний шепот, доносившийся снизу, а вокруг, точно миллионы тихих голосов вели беседы… или даже пели, поскольку в ощущении присутствовала ритмическая пульсация и ритм все время менялся, подчиняясь, однако, некой оркестровке.
Это жизненное поле мира, объяснил Дени. Жизнь и Разум взаимодействуют. Биосфера образует довольно целостную решетчатую конструкцию, а ноосфера, Мировой Разум, пронизывает ее пока что весьма несовершенно, поэтому мы и воспринимаем поле только как шепот. 
А что мы услышим, когда Мировой Разум будет соткан полностью?  — спросил я.
Песню  , ответил племянник.
Мы достигли мерцающей арки Японии. Но у меня не было времени разыскивать Уме, хотя и мелькнула такая мысль. Спустя миг Дени уже замедлял скорость над Китаем, низко летя над большой рекой Янцзы, что протекает по самому многонаселенному району мира. Там день был в самом разгаре, и умы, естественно, светились. Я перестал ориентироваться, впечатления совсем задавили меня. Но Дени увлекал мой ум все дальше, теперь цель была уже на виду; в следующее мгновение мы зависли над огромным городом Ухань и приготовились к спуску.
Так, дядя Роги, давай‑ка исполним настоящий метаконцерт, сказал Дени. В полете осуществляется лишь периферийная связь, вроде автомобиля с прицепом. А теперь ты прежде всего должен расслабиться. Мы сольем наши воли для достижения единства. Вот что такое метаконцерт. ОДНА ВОЛЯ, один вектор метафункции, в данном случае направленной на то, чтобы обследовать помещение маленькой лаборатории в скромном университетском здании. Когда я тебя попрошу, ты должен помочь мне проникнуть туда, употребив всю свою силу. Понял? 
Понял. 
Тебе может показаться, что ты лишился чувств, но не волнуйся, видеть буду я и подхвачу тебя, даже если ты ослабеешь, но держись сколько можешь, хорошо? 
Да. 
Давай! 
Мне показалось, что взошло солнце. То, что было тусклым, окрасилось в насыщенные цвета, а то, что было ярким, приобрело блеск, который трудно выдержать обычному глазу. В те времена население Ухани составляло около шести миллионов, и примерно десять тысяч обладали оперантностью в разной степени. Главным образом операнты группировались в университетском городке, что раскинулся к востоку от Янцзы, на берегу небольшого Озера. Мы словно спикировали на него с неба. Эффект умственного созвездия резко исчез, и мы очутились во дворе, заполненном студентами и преподавателями; они входили, выходили, разъезжали на велосипедах, слонялись под безлистыми деревьями, пронизанными осенним светом.
Дени уверенно двинулся вдоль стены из белого камня; мы проникли в небольшое здание, где люди работали на компьютерах, перебирали бумаги, беседовали. Наконец мы добрались до лаборатории, где застали троих мужчин и двух женщин; я сразу догадался, что это отделение метапсихологии. Так называемое «парикмахерское кресло» со встроенной аппаратурой для измерения мозговой деятельности было почти идентично подобным приспособлениям в Дартмуде. Вокруг кресла, на голом бетонном полу я увидел трехметровое кольцо маленьких, соединенных между собой датчиков; от них тянулись тяжелые провода к более массивным приборам. На некоторых были сняты передние панели, электронные внутренности торчали наружу, и над ними колдовали техники.
Я уже записал основные параметры цепей, сказал Дени, а теперь хочу попробовать микросканирование. Держись за шляпу, дядя Роги. Постараюсь побыстрей. 
Он незаметно вклинился внутрь кольца, и я почувствовал, будто у меня вырвали оба глаза. Но, разумеется, мое физическое зрение ничего общего не имело с экстрасенсорным восприятием; боль шла откуда‑то из нервной системы, где импульсы ясновидения лишь частично принадлежали физической Вселенной, чудовищно эзотерическим образом расширяли ум моего племянника. Яркость была мучительной. Какие‑то детализированные картинки мерцали, словно глянцевые иллюстрации в старомодной книжке. Порой я видел их целиком, правда в жутком искажении, порой как фрагменты головоломки. Для меня они не имели никакого смысла, а слишком быстрая смена образов вызывала тошнотворное чувство. Кажется, я пытался закричать. Мне очень хотелось освободиться от Дени, прекратить агонию, но я обещал, обещал…
Наконец все оборвалось.
Я обливался слезами, корчился в судорогах. И все же какая‑то часть моего ума держалась прямо, гордясь своей героической выдержкой. Муки прекратились, и я снова увидел китайскую лабораторию.
Очень хорошо  , одобрил Дени. Прибыла испытуемая. Я на минутку разорву метаконцерт и обследую ее. 
Сверхъестественно яркое зрелище тут же приобрело размытые, пастельные тона. Я обнаружил, что лишь один из сотрудников лаборатории является оперантом. Его аура была бледная, желто‑зеленая, как у светлячка. Дверь отворилась, и вошла молодая женщина с аурой, по цвету напоминавшей объятый пламенем дом; подопытная запихивала в рот остатки сладкого пирога с рисом и облизывала пальцы. На ней был красный комбинезон и белые сапожки на высоких каблуках. Перед тем как опуститься в кресло, она со скучающим видом кивнула ученым. Один привязал ее к креслу, другие возились с оборудованием, затем все вышли, затворили дверь и оставили женщину одну.
Дени восстановил метаконцерт. И снова каждая деталь камеры стала на удивление четкой; я впервые заметил параболическое блюдце, висящее над головой китаянки. Оно походило на световой рефлектор с замысловатыми штуковинами в центре.
В соседнем контрольном помещении команда готовилась к эксперименту. Руководитель‑оперант дал телепатический сигнал, и подопытная начала монотонно считать на декларативном модуле.
На счете «десять» возник зеркальный купол и скрыл из виду женщину вместе с креслом. Одновременно оборвалась телепатическая речь. Купол имел форму полусферы, наподобие половинки яйца, отшлифованную, как стекло. Сверху он чуть‑чуть не доходил до висящего рефлектора, а снизу прикрывал кольцо датчиков.
Не успел я удивиться, как Дени предупредил меня:
Еще один рывок, дядя Роги. Все, на что ты способен… через зеркальную поверхность! 
Наши сцепленные умы рванулись вперед, на этот раз я и впрямь потерял сознание, испытав лишь секундную вспышку смертельной агонии. А когда пришел в себя, уже сидел на софе в своей хановерской квартире, и голова моя пульсировала, словно ее только что сунули в унитаз и спустили воду. Я услышал в ванной звуки рвоты и воды, бегущей в раковину. Через несколько минут с видом живого трупа вошел Дени, вытирая полотенцем мокрые волосы.
— Ну что, мы прорвались через чертов купол? — прошептал я.
— Нет.
— Механический умственный экран, не так ли?.. Говорят, его невозможно создать.
— Я этого не говорил.
Он поднял с пола свой дождевик. Никогда еще я не видел племянника в таком измочаленном состоянии. Его эмоции были от меня полностью скрыты.
— Ты понимаешь, что они могут преградить доступ Психоглазу? — допытывался я. — За этой штукой они вольны делать все, что им заблагорассудится, а адепты ВЭ никогда не узнают! Если ты не смог через нее прорваться, значит, ни один мета не сможет… Есть какой‑нибудь способ его вскрыть?
— Разрушить генератор, — сказал Дени. — А помимо этого — не знаю. Надо будет создать собственный и поэкспериментировать. — Он открыл входную дверь. — Еще раз спасибо, дядя Роги.
— Но мы снова на нуле! — закричал я. — Китайцы дико ненавидят русских и наоборот. Они начнут гонку вооружений и, может, даже нанесут упреждающий удар!
— Спокойной ночи. — Дверь закрылась.
Я выплюнул ему вслед грязное ругательство и удивился, как это Марсель упустил случай, выйдя из кухни, облить меня презрением. Он лишь вскочил на хромоногий стул, встопорщил усы и уставился на почти полную бутылку шотландского виски.
— Самая разумная идея за ночь, — согласился я и прилег на софу приканчивать виски под барабанный гром дождя по стеклу.
А кот снова свернулся калачиком у моих ног.

22

Нью‑Йорк, Земля
4 марта 2012 года 
В Институте Слоуна‑Кеттеринга работала целая группа оперантов, поэтому доктор Колвин Пристайн врубил умственный щит на максимальную мощность. Напряжение после трехчасовой консультации отпустило лишь в такси, и он пришел в себя уже перед входом в отель «Плаза», услышав, как перепуганный водитель стучит в стекло.
— Ради Бога, ничего страшного! — простонал Пристайн. — Уж и задремать нельзя на минутку! — Он вставил кредитную карточку в прорезь бронированной перегородки. — Возьми пятнадцать.
— Могу я чем‑нибудь помочь, доктор Пристайн? — Швейцар предупредительно поднял над ним зонтик и протянул руку в белой перчатке.
— Нет. — Доктор вытащил карточку, вышел и зашагал к отелю.
Арнольд Паккала ждал его в вестибюле.
Что он сказал? 
Черты Пристайна были сложены в привычную гримасу рассеянного добродушия. Ум его оставался непроницаемым за верхним слоем.
Передай Киру, что я поднимаюсь. 
??? 
Пристайн повернулся спиной к помощнику и направился к лифту. Он держался начеку, чтобы отразить любую попытку принуждения, но Арнольд лишь постоял немного, глядя ему вслед и строя догадки, затем вошел в телефонную кабину.
Не успел доктор выйти из лифта, как двери апартаментов распахнулись перед ним. Адам Грондин, более замкнутый, чем Паккала, даже не пытался любопытствовать.
— Босс в гостиной.
Пристайн кивнул, сбросил пальто и вытащил папку из дипломата
— Собери вещи. Он отправится немедля.
— Черт! — прошептал Грондин. — Черт, черт, черт!..
— Свяжись с миссис Трамбле и попроси ее подождать у телефона. Думаю, он сам захочет ей сказать.
— О'кей, док.
Пристайн прошел в гостиную и плотно закрыл за собой дверь. Киран в халате стоял у окна, сцепив руки за спиной.
— Садись, Кол. Выпьешь чего‑нибудь?.. Не утруждай себя словами — просто откройся.
Со слезами на глазах доктор повиновался.
Киран О'Коннор глянул вниз на центральный парк. Клочья тумана запутались в набухших почками ветвях деревьев. Конный полицейский остановился у скамьи, где лежал укрытый газетами бродяга, и поднес к губам мегафон.
— Надо же, — сказал Киран, — любопытный случай божественного возмездия… Это было бы знаменательно, когда б не тот факт, что меня уже не остановить.
— Но, Кир, у тебя метастазы. И лимфография и изоферменты показывают…
— Хватит, я все понял.
— Я договорился, тебя немедленно положат под чужим именем…
— Нет.
— Но это необходимо!
Киран засмеялся.
— Вы, доктора… привыкли выносить решения о жизни и смерти. (Не будь дураком, Кол, на кой черт мне твои паллиативы, твоя ослабляющая мозг химия, я всю жизнь прожил в боли и это приму… Я сохраню свои силы, пока Черная Мать не заберет меня и всех остальных… мне даже приятен Ее жест в доказательство того, что я самый любимый, как Она всегда говорила, где твоя вера, где твоя любовь, я скорректирую чертову заразу, отражу материю умом, другие операнты могут, почему не я?  )
Ты не достиг таких высот в коррекции. Есть хорошие целители, есть плохие, а самокоррекция, наименее изученная область, она вся состоит из подсознательных факторов, способных не только стимулировать, но и усугублять… 
Киран повернулся, взмахом руки оборвав разглагольствования доктора.
— Довольно, Кол. Я согласился на твое обследование, потому что… мне было интересно. Наверно, я предчувствовал что‑то в таком роде, когда еще только выходил на старт. Л это лишь сигнал.
— Но если отказаться от всякой терапии, боль станет невыносимой.
— Ты же знаешь, для меня ничего невыносимого нет. (Кроме неверности  .)
Пристайн обреченно свесил голову.
— Ты босс. — Он помедлил. — Я попросил Адама соединить тебя с дочерью. Решил, что ты захочешь ей сообщить. Извини, если я был не прав.
Лицо Кирана окаменело. Странно искаженный образ Шэннон засверкал на его безупречно гладком и твердом умственном экране. Но тут же исчез, и Киран улыбнулся.
— Учитывая твое мрачное пророчество насчет самокоррекции, сколько мне еще осталось терпеть?
— То, что ты сейчас терпишь, уже чудо!
Киран одобрительно хмыкнул.
— Что ж, все просто, как апельсин. Думаю, мне лучше всего вернуться в Чикаго. Поди скажи Шэннон, что это ложная тревога. Что я здоров как бык.
Пристайн вздохнул.
— Ты босс, — повторил он.
Беззвучно смеясь, Киран снова повернулся к окну.
— Бедная девочка. То‑то обрадуется!

23

Выдержки из «Нью‑Йорк таймс»
1 мая 2012 года 
СИГМА‑ПОЛЕ — ДЕШЕВЫЙ И НАДЕЖНЫЙ 
ИСТОЧНИК ТЕРМОЯДЕРНОЙ ЭНЕРГИИ 
находит применение в разработке механического умственного экрана
БАРБАРА ТРИН, 
спецкор «Нью‑Йорк таймс» 
Принстон, Н. — Й. — Долгожданный прорыв в работе над компактными генераторами термоядерной энергии был на прошлой неделе зарегистрирован на МИППЯГе в Принстонском университете, отделение энергетических исследований МИППЯГ (аббревиатура означает миниатюрный протонно‑протонный ядерный генератор) отличается тем, что использует «бутылку» сигма‑поля, ядерную реакцию, а не электромагнитные потоки.
Более 50 лет ученые терпели фиаско в своих попытках приручить термояд из‑за ограничений, свойственных замкнутым электромагнитным системам, которые требовали специальных предохранительных мер. Предприятия по производству ядерной энергии до сего дня оставались весьма неэкономичными не только из‑за их сложности, но и из‑за того, что типичная ядерная установка на дейтериум‑тритии выдает лишь около одной десятой энергии реактора ядерного расщепления такого же размера. Новая система на основе сигма‑поля совершенно надежна в отличие от установок на основе магнитного поля, где за долю секунды накапливается достаточная энергия для возможного разрушения реактора в случае каких‑либо неполадок. Система сигма‑поля имеет добавочное преимущество, поскольку впитывает гамма‑излучение в процессе выделения протонно‑протонного термояда на МИППЯГе. Куда девается поглощенная радиация — этот вопрос пока остается одной из величайших загадок новой развивающейся отрасли науки, получившей название физики динамических полей.
Согласно утверждениям д‑ра Джорджа Т. Викса, разработавшего механизм МИППЯГ на основе сигма‑поля, «закупоривание» термоядерной энергии является лишь первым шагом на пути ценнейших эффектов упомянутого поля.
«Сигма есть примерно то, что в научной фантастике называют силовым полем, — говорит Викс. — Это существующий в шести измерениях эффект, непосредственно связанный с пространственно‑временной протяженностью космоса».
Многим такое объяснение покажется сложным — так оно и есть! Но вы можете легко понять, на что способно сигма‑поле, если представить его себе как своеобразную невидимую стену. Имеются различные типы сигма‑полей. Тот тип, что использовался в создании установки МИППЯГ, действует как преграда огромному накалу термоядерной энергии».
Другие типы сигма‑полей, по словам Викса, способны блокировать типы энергии — и даже материи.
«Когда‑нибудь мы сумеем так настроить сигма‑поле, чтобы оно могло служить крышей, или барьером метеорному потоку, или щитом против радиации, или дзотом, или обычным зонтиком! Оно порождает тягу, известную из научной фантастики и позволяющую космическим кораблям тянуть, толкать или выхватывать предметы из вакуума».
Еще более экзотическое применение сигма‑технологий станет первым в мире эффективным механическим экраном мысли.
«Пока, — заявляет Кэрола Маккарти, коллега Викса из Принстона, — никто еще не сумел поставить надежных барьеров телепатии, ВЭ или другим умственным силам, потому что мысль не распространяется в четырех пространственно‑временных измерениях, подобно звуку и другим формам энергии. Умственные импульсы распространяются в шестимерном пространстве, называемом эфиром. Сигма‑поле, также имеющее шесть измерений, может вступать с эфиром в реакцию, способствующую замораживанию мыслей».
Такой тип умственного экрана был предложен покойным лауреатом Нобелевской премии Сюн Пиньюном незадолго до его смерти в 2006 году. Сюн получил премию за разработку универсальной теории поля, на которой и основано исследование сигмы. На Западе ходят упорные слухи, будто Китай уже работает над созданием подобного аппарата, и растущая напряженность в отношениях с Советским Союзом стимулирует эти эксперименты.

24

Округ Дю‑Паж, Иллинойс, Земля
4 августа 2012 года 
Удушливый ветер Среднего Запада, точно горячее полотенце парикмахера, облепил лицо Виктора Ремиларда, едва он высунул голову из реактивного самолета «Ремко». Шэннон Трамбле в белом хлопковом казакине ждала его у трапа. Беременность освежила краски в ее лице и добавила женственности фигуре. Виктор не удержался и обследовал пятимесячный плод. Чистое совершенство. В уме уже сейчас проявляются фамильные оперантные черты. Девчонка будет дьявольски хитра.
Шэннон почувствовала сканирование и рассмеялась.
— Да уж, у Лоры ого‑го какая хватка! Оттого папа и решил допустить тебя в организацию, не привязывая. Он жутко суеверен. Лора для него символ, улучшенный вариант меня. Наверняка он захочет ее использовать…
Под навесом они прошли к автостоянке. Температура выше сорока по Цельсию, солнце раскаленным жезлом пронзает сгущающиеся грозовые тучи.
— Ты скажешь Джерри? — спросил Виктор.
— Почему бы и нет? Ему будет приятно. Папу огорчало, что у нас нет детей, и он винил меня, поскольку в том, что Джерри не бесплоден, сомневаться не приходится. А я до сих пор не хотела — сам понимаешь почему. Лора будет нашим с тобой творением, а не папиным.
Мотор черного «феррари‑аутома» работал, не перегреваясь. Она коснулась замка, и сразу обе дверцы открылись.
— Садись ты за руль. Я до конца дня поставила на автоматическое управление.
Он кивнул и со вздохом опустился на прохладное кожаное сиденье. Пот лил с него градом. Он умел управлять либо температурой тела, либо рефлексами волнения‑страха, но не тем и другим вместе. Сверив маршрут по электронной карте, он вывел «феррари» на автостраду.
— Когда выходит Джерри?
— На будущей неделе.
— Твой старик небось готов его придушить.
— Нет, что ты! Джерри хоть и запятнан, но еще пригодится. — Губы ее дрогнули в усмешке. — Нам с тобой пригодится, поэтому не морочь мне голову разводом. Пока мы не победим, никаких разводов.
— Как знаешь.
На автостраде он нажал кнопку автопилота и блаженно откинулся на мягкую спинку. Машина плавно влилась в поток движения, ползущий с запада. На шоссе второго класса только из двух полос в обоих направлениях они сдерживали скорость до ста двадцати, а когда повернули на юг, на автостраду из пяти полос, прибавили до двухсот, и «феррари» начал искусно обходить другие роскошные машины.
— Вот бы нам разграничительные полосы! — мечтательно сказал Виктор. — В Северном Нью‑Гемпшире везде, кроме самых больших автострад, разрешено только ручное управление, и то при строгом ограничении скоростей. У нас в глуши в прогресс не верят.
— В Иллоинойсе все радовались, когда сняли ограничения, пока не поняли, а в какую сумму это влетит. А Нью‑Гемпшир сбивает цены, давая престижным клиентам бесплатный проезд до Массачусетса.
Виктор хмыкнул.
— Старая песня янки. Никаких налогов, никакой роскоши, всяк за себя, один Бог за всех.
— Вот‑вот, — пробормотала Шэннон. — Нам, кстати, его заступничество очень даже может понадобиться… Но я должна показать тебе то, что есть у папы.
Лампочка на щитке предупредила их об окончании запрограммированного времени автопилота. Виктор опять взялся за руль, и они свернули на Мидуэст‑роуд. Он ни разу не был в усадьбе О'Коннора, но стрелка на электронной карте указывала ему дорогу. «Феррари» замедлил ход до девяноста в час и стал пробираться меж лесистых холмов, перегороженных белыми заборами, что отмечали границы больших земельных владений. Проехав еще с полкилометра, они остановились перед массивной оградой из красного кирпича. Четырехметровые кованые ворота с двумя укрепленными сверху бронзовыми фонарями распахнулись, едва Шэннон включила зажатый в руке фонарик. Виктор увидел пышные кусты роз, за которыми скрывалась двойная цепь электрической сигнализации. Еще один высокий забор окаймлял подъездную аллею; из‑за него настороженно следили за продвижением «феррари» свирепые мастифы и доберманы. Через каких‑нибудь полсотни метров путь преградила обнесенная колючей проволокой стена с встроенной в нее сторожевой будкой, — внутри Виктор углядел видеокамеры, проекторы, окна из одностороннего стекла и несколько ненавязчивых бойниц. На стальных воротах красовалась вывеска:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. ОСТАВАЙТЕСЬ В МАШИНЕ.
СТРОГО СОБЛЮДАЙТЕ ИНСТРУКЦИИ.
— Черт побери! — процедил он.
Камеры включились, просвечивая машину и пассажиров. Электронный голос проговорил:
— Добрый день. Пожалуйста, назовите мне свои имена и род занятий.
Шэннон опустила окно, высунулась и помахала.
— Это я, мальчики. И мой друг со мной. Попридержите своих драконов.
— Слушаюсь, мэм! — раздался голос из громкоговорителя. — Прошу в дом.
Ворота растворились. Покрышки зашелестели по асфальту, а направленные на аллею стволы пулеметов убрались в свои гнезда.
— Помогай Бог местному смотрителю водомеров! — покачал головой Виктор.
— Не глупи! В Иллинойсе все делается на расстоянии.
— А где он прячет противовоздушные батареи?
— В конюшне.
— Серьезно?
— Да хватит тебе! — огрызнулась она. — А то как бы я не пожалела, что вытащила тебя из твоей деревни и не вспомнила о супружеской верности.
Виктор нажал на тормоза, повернулся и схватил ее за предплечья. Принуждение ударило по ней, будто из крупнокалиберного орудия. Шэннон вскрикнула от боли и ярости. Он разорвал, как бумагу, ее внешний экран, лотом разметал мощнейший внутренний щит, так что лишь обломки замелькали в головокружительном калейдоскопе. Она ожесточенно отбивалась, но ему все же удалось увидеть ее истинную суть: страшную ненависть к отцу, затемняющую все душевные порывы, неутомимое стремление к цели, для которой ей нужен он, и только он.
— Сука! — Виктор рассмеялся и выпустил ее.
Впереди показались стены особняка — современной постройки в окружении тенистых дубов и сосен. С одной стороны над крышей вздымалась сторожевая вышка, утыканная антеннами. Виктор рассмотрел в листве деревьев по меньшей мере три радара.
— Там? — спросил он, мысленно указывая на вышку.
— Да. Он называет ее своим кабинетом. А все остальные — командным пунктом. Поначалу это был просто центр сбора информации. Но с годами папа закупал все новое и новое оборудование. Дополнительный центр управления установлен в подвале, а под землей проходит кабель, соединяющий компьютеры с тремя коммерческими спутниковыми системами — на случай, если наземные антенны выйдут из строя.
Они остановились у бокового входа; Виктор выключил мотор. Окошко со стороны Шэннон все еще было открыто. В горячем воздухе разливался запах роз и свежескошенной травы, смешиваясь с последними дуновениями кондиционера «Феррари».
— Твой отец был бы идиотом, если б думал, что у нас с тобой чисто деловые отношения.
— Он знает, — спокойно сказала она.
— И что я здесь, тоже знает?
— По идее, я должна обратить тебя в его веру. Поскольку мое тощее тело оказалось недостаточным соблазном, мне приказано подвергнуть тебя более экзотическому возбуждению.
Виктор снова засмеялся.
— Да?.. Ну, вперед!
Внутри было тихо и на первый взгляд безлюдно. Шэннон объяснила: отца нет в городе, а прислуга хорошо вымуштрована и ненавязчива. Все горничные, охранники, экономы — операнты, однако по темпераменту, уму или образованию не подходят для высоких постов в организации О'Коннора. Они живут в собственных домах так называемой «деревни», расположенной в дальнем конце усадьбы. Некоторые служат у них уже более двадцати лет.
В просторном лифте они поднялись на третий этаж и вступили в устланный коврами холл. Из холла было видно, как темнеет небо, предвещая бурю.
— Пусть то, что ты увидишь, не будет для тебя неожиданностью, — сказала Шэннон. — Как известно, Психоглаз вдохновил сверхдержавы на прекращение гонки вооружений. Но большинство мелких наций имеют тактические ракеты про запас — особенно после того, как Армагеддон доказал, что надзор ВЭ не может предотвратить локальных провокационных выпадов. Вдобавок южноафриканцам или индийцам наплевать, обнаружит Психоглаз их арсеналы или нет. Пожалуй, им бы даже хотелось, чтоб их враги знали об их способности отразить удар.
— Вряд ли их можно за это винить, — заметил Виктор, — после того как джихад прокатился по всей Азии и Африке.
— Отдельные специалисты в оборонных ведомствах Америки и Советского Союза обеспокоены ситуацией и предлагают создать всемирную систему спутниковой обороны. Пока у нас в Конгрессе и в Белом доме царили демократы, дальше разговоров дело не шло. У русских тоже система была только в чертежах, поэтому, когда Иран и Пакистан начали финансировать восстания в их среднеазиатских республиках, Советы не успели ничего сделать для предотвращения войны.
Снаружи неистово раскачивались дубы, но шум ветра не проникал сквозь толстые стены и бронированные стекла.
— Когда в двухтысячном году победил президент Баумгартнер, — продолжала Шэннон, — то начал активно заниматься спутниковой обороной. Все знают, что в Южной Африке имеются баллистические ракеты средней дальности с нейтронными боеголовками, нацеленные на удержание черной угрозы с севера. И все понимают, что лишь страх перед новыми взрывами удержал мусульман от использования обычных ядерных бомб против России. У арабов пока еще нет нейтронной бомбы, но это лишь вопрос времени. А поскольку доставка теперь относительно недорога, практически каждое маленькое государство в пределах десятилетия получит возможность для ядерного шантажа.
Они подошли к тяжелой двери с золотой пластинкой вместо замка и ручки. Шэннон нажала ее правой рукой, и послышался звон.
— Папины агенты давно провоцируют террористов. Его люди помогли фанатикам Армагеддона получить свои бомбы, спровоцировали гражданскую войну в Советском Союзе, подкармливают джихад в Африке. Папин ставленник Баумгартнер вступил в Белый дом в боевой готовности для восстановления рейгановской стратегической оборонной инициативы в ее рабочем варианте — имеется в виду система наземных лазероотражающих станций, или «звездный удар»… Откройся! — обратилась она к идентификатору голосов; металлическая панель отодвинулась, и оба очутились в святилище О'Коннора; одну пятиметровую стену занимал огромный распределительный щит. — Примерно через год система, состоящая из ста пятидесяти боевых отражающих спутников и двадцати наземных батарей многоэлементных эксимерных лазеров, будет готова. Эксперты ООН будут контролировать ее из нового командного центра, который строится на острове Рождества в Тихом океане. Система «звездного удара» совместно финансируется Соединенными Штатами, Европой, Японией и Кореей. Китай построил собственную, автономную часть — двадцать отражающих спутников и две наземные станции. На всех прочих спутниках используются системы управления, изготовленные папиным международным аэрокосмическим консорциумом. В каждой имеется секретное блокирующее устройство. — Она указала на щит. — «Звездный удар» может быть нанесен отсюда, минуя систему коммуникаций на острове Рождества.
— Боже Всемогущий!
Шэннон уселась за компьютер.
— Оружие пока не подключено. Когда его подключат, код допуска будет известен только папе. По моим расчетам, он откроет свою великую тайну тебе — в обмен на твою душу. — Она рассмеялась. — Хочешь посмотреть, как работает эта штука?
Произнеся несколько слов в переговорное устройство, она вызвала замысловатую схему на большой жидкокристаллический дисплей. — Белые сигналы обозначают размещение эксимерно‑лазерных батарей ООН. Зеленые — китайские базы. Обрати внимание на два красных сигнала!.. Это папины страховочные пункты — один в Саскачеване, другой на Мальдивских островах, к югу от Индии. Его собственные наземные станции — на случай, если кому‑нибудь, к примеру китайцам, удастся разрушить остальные.
— А наземные лазеры для чего? Чтобы посылать смертельные лучи в систему боевых зеркал?
— Да нет, не совсем. В случае запуска ядерной ракеты или других враждебных действий эксимерный огонь выпускает когерентные лучи по орбитальным отражателям. Видишь большие голубые сигналы? Они маневрируют с отражателями и уже направлены на заданную цель. В зависимости от природы луча — а она может варьироваться бесконечно — он либо пронизывает, либо сжигает цель, либо выводит из строя электронное и электрическое оборудование. Последняя версия наиболее разнообразна. Определенные типы лучей могут превращать микроэлементы в груду лома, дезактивировать ракеты, самолеты, корабли, противоспутниковые системы — все, что имеет компьютерное управление. Более того — они могут закоротить автозажигание, радио, видео, даже электрическую лампочку, прослушивающие устройства, солнечные батарейки в часах и калькуляторах. «Звездный удар», по сути, наиболее совершенная защита против любой войны.
— Или наиболее совершенное нападение.
— О да! Представь себе современный город, лишенный электричества и электроники. Фактически это была бы гибель цивилизации, возвращение к средневековью.
Виктор обвел рукой помещение.
— А если мы его заложим?
— Попробуй доказать! Это невероятно дорогостоящая система управления коммерческой спутниковой связью — и больше ничего. Никаких инкримирующих элементов тут никто не найдет. А против того, чтобы иметь в банке данных описание «звездного удара», закона нет, тем более если ты занимаешься производством спутниковых систем управления. Что до космической аппаратуры… она может контролировать любой тип спутников — метео, связи, наблюдательных, трансляционных. У папы их по меньшей мере сорок шесть.
— И когда «звездный удар» будет закончен?
— В конце две тысячи тринадцатого. Несчастливый год… а может, счастливый — как взглянуть.
Виктор хмурился, напряженно размышляя за умственным барьером.
— В схеме завоевания мира, начертанной твоим отцом, по меньшей мере десяток дыр. Самое уязвимое место, безусловно, Китай. Он независимо от всех управляет своими спутниками и располагает собственными эксимерными батареями. Что, если в качестве щита он использует сигма‑поле?..
— Папа не собирается завоевывать мир.
— А тогда что же…
Она пошептала в микрофон. Экран почернел. У Виктора волосы на голове зашевелились.
— Но это… безумие!
— Это — его видение Абсолюта, — уточнила Шэннон. — Он предложит тебе «звездный удар» как орудие мирового господства, а ты за это поможешь ему разрушить оперантный корпус. Папа знает, что на него уже вышли. — Она встала, разгладила на бедрах белую юбку, криво улыбнулась. — Возможно, даже подозревает, кто его предал. Но он загнан в угол своей любовью. Все еще надеется повернуть меня на избранную им дорогу. А не меня, так ребенка…
— Любовь! — В устах Виктора слово прозвучало богохульством.
Шэннон отвернулась от него.
— Я редко сюда прихожу. Только когда хочу вспомнить и укрепить свою решимость. Он именно тут сделал со мной это… И всякий раз, как я ухожу отсюда, мне делается страшно. Что, если дверь не подчинится приказу или вдруг откроется с другой стороны, он войдет и потребует, чтобы я подтвердила свою привязанность? Смогу ли я его отвергнуть? Может, я уже подтвердила?..
Нет  ! — сказал Виктор, и она припала к нему так, что страх и ярость растворились в забвении.
Несколько часов спустя она открыла дверь. В холле было пусто. Сквозь стеклянные панели они увидели бушующий снаружи ураган.
— Мой «феррари»! — взвыла она. — Я оставила окошко открытым!
Смеясь, они побежали к лифту.

25

Луисбург, Пенсильвания, Земля
6 августа 2012 года 
Надзиратель федеральной тюрьмы открыл дверь в маленькое помещение с одним металлическим столом и двумя стульями.
— Подойдет, профессор Ремилард?
— Прослушивается? — ровным голосом спросил Дени.
Надзиратель хмыкнул.
— Что вы! В двери есть окошечко, но агент Табата уже дал нам понять: во время вашего свидания с заключенным никакого надзора не требуется. Приказать, чтобы его привели?
— Да, пожалуйста.
Дени поставил на стол дипломат. Едва надзиратель вышел, он извлек оттуда четыре ничем не примечательные карточки и разложил их по углам камеры. Если и есть «жучки», они теперь ослепнут и оглохнут.
Пришлось объяснить президенту, что дальнее корректирующее испытание невозможно. В процессе ВЭ необходимо невероятное усилие, чтобы подслушать даже декларативную телепатию — самый «громкий» тип, а прочесть скрытые мысли наблюдаемого на таком расстоянии ни один виртуоз не сможет. Единственный способ проверить странное признание жены Джерри Трамбле — испытать его при личной встрече. Опыт может иметь успех, а может и не иметь — в зависимости от психического настроя Трамбле.
Что до морально‑этической стороны… Тут Дени все тщательно обдумал. Поскольку законодательство, разрешающее умственный перекрестный допрос, еще в стадии ратификации, он примет его de facto с условием, что никакая добытая им информация не будет использована в качестве прямых улик и ему ни в чьем деле не придется давать показания.
Президент насмешливо одобрил его осторожность и предусмотрительность. Дени ответил, что эти качества являются вопросом выживания, учитывая сложившееся в мире отношение к оперантам. Тогда Баумгартнер на полном серьезе выразил уверенность в переменах к лучшему, а Дени с грустью возразил, что лично он не замечает тенденции к улучшению отношений между оперантами и нормальными людьми, и если обвинения миссис Трамбле относительно происков скрытых оперантов будут доказаны, то Сыновья Земли и другие мракобесы опять получат козырь в руки, и уж тогда имидж операнта никто не исправит. Президент положил ему на плечо свою лапищу и велел мужаться. После ноябрьских выборов появится возможность начать решительные действия во многих областях. А теперь… Трамбле! Дени обещал сделать все, что в его силах, и доложить о результатах одному президенту.
Дверь отворилась, и вошел Джерри.
— Привет, Дени. (Вот и я, знаю, видок у меня тот еще, колит, понимаешь, замучил, я сбросил десять кило, жена путается с каким‑то неизвестным оперантом и носит от него ублюдка, а тесть говорит: все да простится! Какого дъявола, тоже великий судия нашелся! И какого дьявола ты ТЕПЕРЬ приперся, когда мне осталось четыре дня до выхода из этой вонючей дыры?  )
— Прости, что побеспокоил. Я понимаю, как тебе тяжело. Всем нам тяжело… И я должен задать тебе несколько важных вопросов.
ЕЩЕБЫтынедолженкакогохренаявбилсебевголовучтоспасаю ВсехОперантовотБАУМГАРТНЕРАВРАГАРОДАЧЕЛОВЕЧЕСКОГО?! Дерзость! Безумие! Чье‑тосволочноеПЮМЫВАНИЕмозгов… 
Дени почти всегда прятал глаза от тех, с кем беседовал. Его прямой взгляд парализовывал нормальных и повергал в панику оперантов. Даже члены его семьи иной раз лишались дара речи, когда он случайно выпускал поток энергии, вместо того чтоб сдерживать его под маской любезности, которую высочайшие умы только учились носить. Вот и теперь, когда на него выплеснулась речь Трамбле, оскверненная жалостью к себе и унижением, Дени упорно смотрел в столешницу. Непонятно, для чего он положил перед собой блокнот и ручку. Телепатическое бормотанье продолжалось, и рука Дени машинально нарисовала квадрат, потом звезду, круг, крест и три волнистые параллельные линии.
— Что это? — воскликнул Джерри. — Карты Зенера!
Он рассмеялся, расплакался, вспомнив первую их встречу тридцать три года назад, когда двенадцатилетний сопляк явился в пыльный гранитный карьер в Барре (Вермонт), попросил его на минутку отложить свою кувалду и ответить на несколько очень важных вопросов…
Да  , подтвердил Дени, мы пользовались этими картами. Старомодный набор экстрасенсорики, получивший известность благодаря доктору Раину. А ты чуть джинсы не обмочил, потому что ни о чем понятия не имел. Ни малейшего понятия. 
Да‑да‑да! Знаю, ты проводил испытание не ради себя, а ради меня, чтоб я мог поехать в Дартмут и работать с тобой, Тленном, Салли, Такером… со всей Группой… Господи, Дени, скажи, как я умудрился вляпаться в такое дерьмо?! 
— Послушай, Джерри. Ты еще на многое способен. Если захочешь… можно все исправить.
Джерри замер.
— Что исправлять?.. Я до самой смерти буду твердить, что поступил так, поскольку считал это правильным. Я нас не опозорил, Дени. Пускай я идиот, безумец, но не провокатор, я не хотел скомпрометировать оперантов.
Дени поднял на него глаза.
Джерри разинул рот в беззвучном крике, закрыл лицо руками, плечи его судорожно вздрагивали. 
Ты знаешь, ты знаешь, Боже, ты все знаешь… 
Я не все знаю, Джерри, но должен знать. Шэннон кое в чем призналась — сперва Нела Баумгартнер, потом самому президенту. Правда, что Киран О'Коннор сильный оперант? 
Разумеется, нет. 
Правда ли, что он долгие годы злоупотреблял своими силами, чтобы в обход всех законов сколотить бешеное состояние, что он манипулировал политиками, принудил Баумгартнера баллотироваться, а после, увидев, как марионетка ускользает от него, то от ярости и отчаяния… 
НЕТ! НЕТ! НЕТ! 
Правда ли, что О'Коннор оборудовал подпольный центр управления звездным ударом? 
… какогоЧЕРТА??? 
Так ты ничего не знал… Выпрямись, Джерри. Убери руки от лица. Слышишь? 
Да. 
Я хочу тебя испытать. Прочесть в твоих мыслях всю правду, какой она тебе представляется. Никаких последствий не будет. Когда мы закончим, я сотру в твоем мозгу память о нашей беседе, так что О'Коннор ничего не заподозрит. Мы уличим его с помощью обычного расследования. Он не мог замести все следы своих манипуляций, если они носят такой массированный характер, как утверждает Шэннон. Ты согласен? Как тебе известно, испытание должно быть добровольным. 
Я… Я… 
О'Коннор что‑то сделал с тобой, чтобы обеспечить беспрекословное повиновение. Но я могу разрушить чары. Обещаю быть максимально осторожным. 
Я… Я… Дени, я люблю его. Люблю, хотя он грязная свинья и безумец… 
Спокойно, Джерри. 
Ты и это… можешь стереть? 
Попытаюсь. Если он догадается, для тебя это может быть опасно, потому что ты ничего не запомнишь. Но я думаю, что сумею сохранить видимость связи. Надо попробовать. 
Спасибо тебе, Дени, спасибо, СДЕЛАЙ ЭТО, Господи, сделай, помоги мне, убери его от меня… 
— Откинься на стуле и расслабься. Дыши глубже.
— О'кей.
— Теперь закрой глаза. Можешь внутренним зрением смотреть вот на эти фигуры Зенера. Но больше никуда не смотри и ни о чем не думай.
— Ладно.
Джерри Трамбле закрыл глаза, вызывая в памяти старинные знаки.
И всего лишь мгновение спустя охранник уже вел его обратно в камеру. Может, он лишился рассудка? Убей Бог, если он помнит, зачем его оттуда выводили!
К черту! Какая разница? В пятницу его выпустят, он соберет в кулак расхристанные мозги и начнет новую жизнь.

26

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
По обыкновению, с утра я первым делом пошел на почту. Хановерское отделение связи находилось через улицу от моей лавки; в те дни служба связи была несравненно удобнее и дешевле, чем нынешняя электронная почта.
Это случилось 24 сентября 2012 года, два дня спустя после закрытия конгресса в Осло, обернувшегося страшной катастрофой. Как всегда в понедельник, мой личный ящик был забит до отказа письмами, открытками, мелкими бандеролями. Я обнаружил также три видеограммы и несколько извещений о посылках. Встал в длиннющую очередь к окошку выдачи и принялся сортировать почту, одновременно переговариваясь с Элией Шелби, что стоял передо мной. Он управлял небольшим частным издательством на Ривер‑Бриджроуд и покровительствовал моей торговле.
— Да, неладно вышло в Норвегии, — заметил Элия.
— Так им и надо, — отозвался я. — Нечего соваться в политику. За что боролись, на то и напоролись. Я предупреждал Дени: лучше не форсировать эту тему.
— Бьюсь об заклад, твой племянник вернется домой с поджатым хвостом. Журналисты из него отбивную сделают, а?
— Он не трус, — бросил я. — Чтобы иметь принципы, нужна смелость. И вообще, Элия, не надо слепо верить всему, что пишут в газетах.
— Гм!
Я упомянул о великом новшестве в книгоиздании, и кажется, мое сообщение его не слишком обрадовало. Жидкокристаллические компьютерные пластинки уже вынесли смертный приговор журналам и книгам в бумажных обложках, а только что поступившие из Китая крупноформатные диски с улучшенным цветовым изображением больно ударят по традиционным книжным публикациям.
Одна из полученных видеограмм как раз была от фирмы, производящей такие диски. Она агитировала книготорговцев закупать сверхновые компьютеры для записи и просмотра спешим с оптовым заказом. Вместе с прочей рекламной ерундистикой я швырнул дорогостоящее объявление в мусорную корзину.
Вторая видеограмма, датированная минувшей субботой, была из Осло, от Дени. Он всегда аккуратно посылал мне отчеты о метапсихических конгрессах, хотя большинство докладов и дискуссий слишком уж мудрены для моих мозгов. Я редко утруждал себя их просматриванием, но эту пообещал себе внимательно изучить.
Третья, и последняя поступила из Саппоро от Уме Кимуры; время передачи — 19 часов 15 минут завтра…
Нет!
Обеими руками я стиснул маленький диск в тонком конверте; остальная почта вывалилась у меня из рук. Почему?.. Из‑за конгресса?.. Нет, ты не могла! Не могла!
— Роги! — Элия Шелби подбирал мою почту и смотрел на меня снизу вверх. — С тобой все о'кей? У тебя такой вид, как будто ты увидел призрака. Что, плохие новости?
На мгновение в душе мелькнула надежда. Призрак! Призрак! Останови ее, останови, ты ведь можешь!..
Стены провинциального почтового отделения, лица посетителей и служащих, глаза старого доброго приятеля — все излучало острую тревогу. Элия понял: что‑то в самом деле случилось, — и не стал расспрашивать. Я вышел на улицу, постоял под утренним солнцем, выкрикивая телепатические мольбы и призывы в мир завтрашней ночи.
Потом побежал через дорогу в лавку, долго возился с ключом, споткнулся о порог и чуть не потерял драгоценный диск. Скорей! Включить плейер?.. Ну нет, было бы святотатством это проигрывать. Опусти видеограмму в прорезь компьютера и садись в расшатанное вертящееся кресло. Продолжай умолять уже не Призрака, а Иисуса с добрыми глазами и обнаженным сердцем, что висел на стене в спальне тети Лорен. Останови! Не дай ему свершиться! Не дай! Хотя я знал, что все уже свершилось.
Одетая в простое кимоно, она улыбалась мне, сидя перед ширмой из цветной бумаги во внутреннем дворике, под навесом. Позади виднелось маленькое кленовое деревце с листьями в коричневых прожилках и слышался звон падающей воды. Приветственно наклонив голову, Уме заговорила чересчур официальным тоном:
— Дорогой мой друг Роже… Я только что вернулась с конгресса из Осло. Теперь ты уже знаешь, что на нем произошел серьезный раскол в оперантном руководстве, спровоцированный нашим отчаянием по поводу непрекращающегося насилия в мире. Мечта о том, что мы способны привести мир к вечному миру, превратилась в наивную и самодовольную претензию. Как мы смели думать, что именно оперантам суждено преуспеть, когда на протяжении всей истории самые благие намерения снова и снова терпели неудачу?
Мы пытались дать человечеству братство ума, новое общество, где расцветет мир, где подозрения и злоба будут изгнаны с политической арены. А вместо этого еще больше углубили пропасть между оперантами и неоперантами. Никакого братства, только зависть и страх. Никакого мира, только вечная война.
Тебе известно, что предыдущие конгрессы единодушно утверждали этику любви и непротивления злу, воплощенную в светлом образе мученика Ургиена Бхотиа. Эта философия вместе с тезисом о том, что оперант обязан бескорыстно любить умы, стоящие на ступеньку ниже по эволюционной лестнице, никогда не оспаривалась за все двадцать лет — вплоть до нынешнего конгресса. О друг мой! Теперь вызов брошен.
Вначале никого не насторожило то, что дискуссия о политической деятельности оперантов зашла в тупик. С одной стороны, Дени, Джеймс и Вигдис, как всегда, проповедовали неагрессивность, а с другой, в полном убеждении, что операнты должны уметь защитить себя и свой народ как физической, так и умственной силой, выступили Тамара, Женя и — о стыд! — Хироси, мой соотечественник! А Тамара, наша общая мать!.. Душа моя оледенела, когда они трое открыли нам свои умы и показали логику, побуждающую их предать забвению драгоценное наследие Ургиена.
Да… эту логику можно понять. Советские операнты выстрадали больше всех остальных. Теперь, когда диктатор умер и Политбюро просит их вернуться для объединения распадающейся нации, разве могут они отказаться? Им предложили огромную политическую власть. Один раз их предали, но они верят, что больше это не повторится… да, их логику можно понять!
Но из нее проистекают гибельные последствия.
Китай боится Советского Союза. У него крепкие промышленность и сельское хозяйство, а его великий северный сосед голодает, поскольку гражданская война, несмотря на капитуляцию Ирана и переворот в Пакистане, все не утихает. Азия в ужасе смотрит на конфликт между двумя гигантами. Что может нас спасти? «Звездный удар» еще не готов. Однако его оборонительный потенциал легко перевести в наступательный! Адепты ВЭ в составе каждой нации контролируют гигантские лазерные установки и гадают, какая из стран первой рискнет их конвертировать… Япония опасается, что в Китае уже имеются такие мощности и они будут обращены как упреждающий удар против Советов…
Подобно лавине в моих родных горах Хоккайдо, все началось с небольшого толчка вниз. Вскоре чудовище уже нельзя будет остановить. Операнты сами придали ему ускорение. Да, это случилось в Осло, когда мы поставили друг другу умственные преграды и почувствовали, как прежние доверие и добрая воля катятся в пропасть. Воспринимая только логику, мы забыли о любви и мечте.
Мне горько и стыдно. В гордыне своей я культивировала цуки‑но‑кокоро — ум холодный, как луна. Пыталась учить, вести за собой, никогда и никого не принуждала… Но я не нахожу внутри себя той самоотверженности, которую мой народ называет «хара» и которая дала бы мне сил двигаться дальше по этому пути. Я глупая, заносчивая женщина, я отвернулась от своей семьи, и в памяти моей вновь и вновь возникает маленькая девочка, навлекшая позор на своего отца. Я должна избавиться от этой девочки и от позора.
Друг мой! Мы с тобой делили минуты наслаждения. Они должны стать твоим воспоминанием обо мне, а вовсе не образ боли. Сожги диск, Роже. Не плачь! Прощай!
Уме тихонько раскачивалась на коленях. Под ней не было циновки, только голые плиты. Она закрыла глаза, напряглась всем телом, и я понял, что она вызывает психокреативный импульс из того, что именует «средоточием».
Лишь на долю секунды по экрану промелькнула яркая вспышка, потом он почернел.
Она велела мне уничтожить диск. Но я не смог. Она просила не плакать. Но я плакал. Единственный завет, коему я подчинился, — запомнить наше общее творение. Я и поныне время от времени творю его и обладаю моим собственным любимым цуки‑но‑кокоро.

27

Окрестности Питсбурга, Нью‑Гемпшир, Земля
31 июля 2013 года 
— Подождите здесь, мистер О'Коннор. Вик решил поплавать, скоро вернется. На закате самое оно освежиться. Скоро лисы спустятся к воде. Сфотографировать не хотите? Наши гости часто делают снимки.
— Благодарю, мистер Лаплас, — сказал Киран. — Это любопытно. У вас тут много диких животных?
— Лоси, медведи, пумы… Вик даже завез лесного карибу года два назад, когда мы сделали это место заповедником. Скоро леса северного Нью‑Гемпшира станут такими, какими знавали их мои предки. Здорово, правда?
— Вы произошли от переселенцев? — вежливо спросил Киран.
— От них… и от абнаки. Представьте, ясновидение я унаследовал от краснокожих, а принуждение — от канюков. — Седовласый егерь кивнул на внушительного вида приспособление, укрепленное на перилах причала. — Нынче умники… э‑э… я имею в виду, операнты, любят наблюдать в эту штуку за хищниками, ежели их ясновидение малость ослабевает из‑за лесов, озера и всего прочего. Вот винт наводки на тепло тела, его можно установить на любой размер зверя. От четырехсот до шестисот километров на лося, от семидесяти до ста двадцати пяти на оленя, медведя… или человека.
Чуть прихрамывая, Киран подошел к прибору.
— Виктор Ремилард тоже им пользуется?
Лаплас с сожалением посмотрел на него.
— Шутите! — Затем на лицо вернулась преувеличенно любезная мина. — Ну, словом, чувствуйте себя как дома, а я пойду делами займусь. Вик скоро будет. — Он зашаркал прочь, но на полпути обернулся. — Извините за доставленное беспокойство. Вик предупреждал, что ждет вас. Но вы ведь получили инструкции от мистера Фортье. Вашим умникам в лимузине было ясно сказано: вернуться на дорогу в Питтсбург и обождать. А они не послушались. Вам бы лучше подать им сигнал.
— Я так и сделаю, мистер Лаплас. Произошло недоразумение.
На сей раз бесстрастное выражение операнта явно противоречило его собственному настрою.
— Да, и крикните им, чтоб уносили ноги и ружья отсюда подале. И пускай остерегутся, а то, неровен час, забредут в болото или еще чего…
Imbйciles! note 135 Адам, Арни, черт вас дери, я же говорил, что сам справлюсь! Убирайтесь и отзовите ваших паршивых командос! 
Кир, мы только хотели иметь гарантии, на случай… 
ВЫКАТЫВАЙТЕСЬ! 
— Я очень сожалею, мистер Лаплас. Слишком ретивый подчиненный взял на себя инициативу и нарушил мои четкие распоряжения.
— Прямо скажем, неувязочка. Ну да ничего, обойдется. Уж я о том позабочусь. По сравнению с вашей организацией нас тут раз, два, и обчелся, однако ж как‑то держимся.
— Молодцы. Собственно, потому‑то я и побеспокоил вас своим посещением. Приказ моим людям передан. В дальнейшем все указания мистера Ремиларда будут выполняться неукоснительно. Попрошу вас передать ему это.
Лаплас ухмыльнулся и сплюнул в озеро. Откуда‑то донесся громкий булькающий звук, сродни безумному смеху.
— Филин? — спросил Киран.
— Не… гагара. Самый лучший северный нырок, ошметок прежней гусиной колонии, что обитала в наших местах пять‑шесть миллионов лет назад. За такой срок трудновато сохранить чувство юмора, но, видать, благодаря ему пуховая тварь и выжила. Пока, мистер О'Коннор. Уж вы скажите Вику, что я свой долг исполнил.
— Не сомневайтесь, — сухо заверил Киран.
Старик удалился в коттедж, а Киран испустил вздох мучительной боли. Закрыл глаза, призывая успокаивающие импульсы, и стал купаться в них. Спокойствие, гони прочь подозрения, тревогу, тяжесть в паху… Открыв глаза, он заметил четыре темных силуэта справа у самой воды, не более чем в сотне метров.
И наклонился к наблюдательному устройству. Лосиха и почти взрослые тройняшки мирно щиплют прибрежную траву. Он наблюдал за ними добрых десять минут. Небо сделалось темно‑фиолетовым, на северном краю озера хрипло перекликались гагары, и Киран быстро нацелил светорасширитель в том направлении, запрограммировав инфракрасный модуль на обнаружение тел весом свыше девяноста килограммов. Увлекшись, стал прочесывать противоположный берег на расстоянии тысячи двухсот метров.
В окуляре мелькнула цель. Ага, поймал! Киран увидел еще одного лося. Самый крупный зверь, какого он когда‑либо видел, — огромный самец, полускрытый густыми зарослями бальзамической пихты. Окраска не темно‑коричневая, а серая с подпалинами, как свинцовый сплав. Ветвистые белые рога на заостренных концах почти прозрачны, а ближе к основанию черепа подернуты прожилками кровеносных сосудов. Лось энергично терся своим черепным украшением о стволы деревьев, видимо, испытывая страшный зуд. Затем поднял на Кирана угольно‑черные глаза.
— Я назвал его Гласон. Довольно странно для такого чудовища, но когда он был теленком, кличка ему подходила. Он мой любимец. Генетически выведенный альбинос. Очень уж хотелось посмотреть, как выглядят лоси‑альбиносы.
Киран продолжал спокойно смотреть в глазок. На сетчатку наложился образ Виктора Ремиларда в темной лесной части визуального поля.
— Гласон… это что, кубик льда?
— Или хладнокровный дьявол, — уточнил Виктор.
Киран поднял голову от прибора.
— Он великолепен. В таком заповеднике, пожалуй, и до глубокой старости доживет.
Он вспомнил, как удивил егеря вопрос, глядит ли Виктор когда‑нибудь в трубу. Да, в ясновидении молодой его явно превосходит. Но ясновидение не та метафункция, которая имеет значение в данных обстоятельствах…
Они смотрели друг на друга — сорокалетний здоровяк в расцвете ума и сил и тщедушный умирающий старик. Некогда оливковая кожа Кирана стала желто‑бледной, жестко изрезанная морщинами вокруг тонкогубого кельтского рта. Глаза ввалились, но в них горел тот же самый ненасытный огонь, что и у Шэннон. А вот ум за ними не изрыгал ее пламени, а был бездонным колодцем нескончаемой ночи.
Подойди ко мне  , сказал Киран.
Ко мне  ! — скомандовал Виктор.
Ни один не двинулся с места.
Воздух снова наполнила смешливая перекличка гагар.
Киран пожал плечами, и сцепленные умы отступили на прежние позиции.
— Хотелось попробовать. В общем, ты победил.
Во взгляде Виктора отразилась настороженность.
— Объясните.
— Я хочу присесть.
Они прошли на веранду, и Киран осторожно опустился в плетеное кресло.
— Мое физическое состояние тебе известно. Я держусь на одной силе воли и буду держаться до тех пор, пока не наступит время закончить начатое. Тебе известно, что ФБР, и министерство юстиции, как собаки, роются в моем банке данных и употребляют все законные и незаконные способы, чтобы найти или сфабриковать улики, обвиняющие меня в государственной измене, заговорах, рэкете, крупных хищениях и многочисленных убийствах.
Виктор кивнул.
— А знаешь ли ты, что спровоцировал этот ажиотаж твой брат Дени?
— Нет…
Киран кисло улыбнулся.
— Он и его приспешники стоят за рядом недавно представленных в Конгресс биллей, которые дадут возможность следователям‑оперантам вмешиваться в дела таких людей, как я и ты. Поправка, разрешающая умственный перекрестный допрос, была, как ты понимаешь, только началом.
— Понимаю. Все эти годы они не могли нас тронуть. Дени знал, чем я занимаюсь, но доказать не мог. Не только то, что я с помощью умственных сил добивался всего, чего хотел, но даже простой факт моей оперантности.
— Уже есть механический прибор для определения ауры, — сообщил Киран. — Он сконструирован главным образом для идентификации и классификации метафункций новорожденных оперантов. Сейчас его испытывают в Эдинбургском университете. На ближайшем конгрессе метапсихологов Джеймс Макгрегор собирается устроить демонстрацию.
Виктор промолчал. Но в уме передал собеседнику образ распределительного щита в башне без окон.
— Тебе нужны объяснения? — Боль Кирана вдруг отошла куда‑то далеко. — А мне казалось, все так просто. Это ключ к окончательной победе. Она должна была быть моей. Но теперь я предлагаю ее тебе…
Киран продолжал говорить, медленно, без околичностей соблазняя эгоцентричного предпринимателя перспективой мирового владычества с помощью угрозы «звездному удару» и в то же время желая, чтобы Виктор заразился безумной мечтой старика, страдающего манией величия. Конечно, его неотесанный практичный мозг сразу увидит зияющие провалы в маниакальной логике. Он предпочтет другие методы, более доступные, земные. Наверняка посмеется над безумцем, интуитивно почувствует, что нужен Кирану, но никогда не расшифрует его скрытых побуждений. Что до стремления к Абсолюту… оно недоступно Виктору Ремиларду, как те звезды, что уже начали зажигаться в летнем небе Нью‑Гемпшира.
— Все это может стать твоим. Я почти закончил оформление дарственной и готов передать тебе управление всем, что имею. Когда я уйду, государство ничего не получит. Мои корпорации так же законны для суда присяжных, как любой американский бизнес. А в награду ты поможешь мне расправиться с нашими общими врагами.
— С Дени? С Дартмутской группой?
— Со всеми. С метапсихическим руководством всего мира. С настырными оперантами. Они приедут сюда в середине сентября на свое ежегодное сборище. Даже отщепенцы из России и с Востока согласились в последний раз прислать своих делегатов. Я не могу их тронуть… а ты можешь. Я покажу тебе — как. Мои агенты позаботятся о том, чтобы местные отделения Сыновей Земли были в полной боевой готовности. Ты же со своими людьми, за которыми не охотятся правительственные ищейки, возьмешь на себя руководство операцией и в нужный момент исчезнешь. Вся вина падет на оголтелую толпу.
— А потом? — спросил Виктор.
— Я умру. И ты станешь хозяином моей империи. Трое ближайших моих соратников введут тебя в курс всех дел, откроют тебе свои умы. Если захочешь, впоследствии заменишь их своими людьми.
— И где они, ваши соратники?
— В лимузине, что привез меня сюда. Твой грозный егерь велел мне отправить их на шоссе, до тех пор пока ты не появишься.
Виктор рассмеялся.
— Пит Лаплас — отменный ясновидец. И преданный как пес. С ним и его пушкой меня тут никто не достанет. Жаль, его «ай‑кью» note 136 слишком низок.
— Мне он не показался таким уж тупым… Ну что, Виктор, каков будет твой ответ? Уберешь ты от меня этих сволочей, чтоб я мог умереть спокойно?
— Мне бы заранее знать. Вы подождете, пока я вызову сюда своих ребят из Берлина? Это займет не больше часа. Ваши люди пусть приезжают следом за ними. А мы с вами тем временем малость перекусим.
Киран закрыл глаза, ушел в свои тайные, непроницаемые глубины и возблагодарил Черную Мать. В конце есть начало. В смерти источник жизни. Да примет нас твое пустое чрево. Дам‑там‑нам‑там‑нам‑дам‑нам‑дам‑дам…
— Пит! — крикнул Виктор. — Эй ты, скотина, где прячешься? Пит, у нас гости!.. Ох, черт! Киран, вы только поглядите! Дрыхнет, как младенец в колыбели — под щекой «браунинг», а к груди прижал бутылку виски! Ничего не поделаешь, надо самому заниматься ужином.

28

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
В августе 2013 года на горе Вашингтон я вновь встретился с Фамильным Призраком.
Заново побеленное здание, напоминающее свадебный торт, словно бы совсем не изменилось с тех пор, как я работал тут помощником управляющего. То же великолепие эпохи короля Эдуарда, та же отменная еда, такой же — несмотря на экономический кризис — наплыв клиентов все того же типа: обеспеченных молодых семей, туристов‑фанатиков с сибаритскими наклонностями, страдающих ностальгией стариков, привыкших ездить в дорогостоящие туры. Вот еще одна группа прибыла — правда, не дизельным поездом, как в мои времена, а реактивным аэробусом: у всех те же значки на лацканах, и те же молоденькие, хорошенькие гидши, и старые леди так же весело щебечут, тоща как джентльмены сохраняют угрюмое достоинство.
Я приехал в отель по делу — переговорить с неким Джаспером Делакуром, занимавшим теперь мое место. Десять лет назад в отеле состоялся двенадцатый конгресс метапсихологов, и Дени уговорил меня взять на себя организацию.
— Кто справится с этим лучше тебя? — резонно заметил он.
Отель старой Новой Англии очаровал иностранных ученых после унылых университетских аудиторий, в которых проходило большинство конгрессов. Поезд‑кукушка стал настоящим «хитом», а наиболее телесно крепкие операнты в свободное время разгуливали по горе Вашингтон, любуясь реликтовой ледниковой флорой и уютными постройками на вершине.
Конгресс этого года (в Дартмуте опасались, что он будет последним) планировалось также провести в отеле, и Дени счел само собой разумеющимся, что я возьму на себя обязанности, с блеском выполненные в 2003 году. Основные организационные моменты я утряс по телефону и по компьютерной связи, но сентябрь был уже не за горами, и я поехал выяснить обстановку на месте.
Джаспер Делакур выскочил из‑за письменного стола мне навстречу. Еще бы, администрация отеля безмерно счастлива принять две тысячи восемьсот делегатов во время затишья после Дня Труда.
— Роже, старый сукин сын! Выглядишь отлично! За десять лет ни на день не постарел.
— Да и ты не плошаешь, — солгал я. — Комитет по проведению конгресса очень доволен, что вы сможете нас принять, хотя, разумеется, на более скромных условиях.
Джаспер вздохнул.
— Всем нынче туго. Но мы с тобой поладим, недаром ты столько лет просидел в этом кабинете. Мне придется изрядно попотеть, чтобы урезать туры, конференции, деловые встречи и втиснуть твою ораву. От простых отдыхающих мы, само собой, имели бы большую прибыль.
— До моего ухода в девяностом я всем то же самое говорил.
Он прищурился, производя в уме подсчеты.
— Мать моя, неужто столько воды утекло?! Который же тебе год, черт возьми?
— Через неделю шестьдесят восемь стукнет.
— Ну и ну! Небось пьешь воду из целебного источника, а? Взгляд все тот же, пройдошистый, а мадемуазель Клероль, поди, до сих пор помнит эти серебряные кудри. Шестьдесят восемь! Чтоб я сдох, везет же некоторым!
Я пожал плечами.
— Фамильная черта. Думаю, в семьдесят сразу в прах и рассыплюсь… Ну ладно, у тебя небось дел под завязку. Я хотел только обговорить банкет в субботу вечером, двадцать первого. На сей раз народу будет поменьше, но помнишь, как мы в прошлый раз едва расставили столы и в большом зале, и в холле, и в Папоротниковой гостиной? Везде развесили усилители и телекамеры, чтобы все тосты слышали и видели даже те, кто не обладает ясновидением. Метапсихи, Джаспер, хотят получить полные ощущения, как на сенсорном, так и на экстрасенсорном модуле. Одно дело, когда говорящий обращается прямо к тебе, другое — когда вещает с экрана. Умники не терпят вспомогательной аппаратуры. Надо придумать что‑то другое… причем не шведский стол.
— То‑то и оно, старина! — заквохтал он. — Тут я тебя обошел!
Сияя, он достал папку из кожзаменителя и раскрыл ее на столе, защепив уголок. Ишь ты! Многокрасочная пластинка тридцать на тридцать, наплывами показывающая виды роскошного горного ресторана: экстерьеры на рассвете, на закате, в дивные снежные ночи; интерьеры великолепных залов, баров, кабаре, уютных гостиных с каминами. Даже фоновая музыка имеется — «Новоанглийские идиллии» Эдуарда Макдоуэлла.
— Шале на вершине! — продекламировал Джаспер. — Лукуллов пир Уайт‑Маунтинс. Посещение сказочной пещеры Великого Духа, над которой и поныне летающие тарелки мелькают в кристально чистом воздухе!
— Помню‑помню, — кивнул я. — Когда четыре‑пять лет назад разрушили старую гостиницу, вы отхватили себе лицензию на постройку шале. Ну и что, окупилось?
— Нет пока, — сознался Джаспер. — Мы слишком много потратили на привязку к местности. Надо ведь, чтоб его не сдуло с горы при скорости ветра триста километров в час. Однако проектировщики все‑таки добились своего. Теперь шале даже торнадо выдержит. А какой вид! Твои умники просто ума лишатся!
Я позволил себе выразить сомнения:
— Но ведь вам придется переместить отсюда на вершину почти три тысячи делегатов. За час, не больше. И доставить их назад после банкета.
— Нет проблем. Три рейса автобусами — и все дела.
— А транспортные расходы?
— Входят в оплату обеда‑люкс: на первое омар, потом бифштексы с кровью и овощи, на десерт сабайон, марочное шампанское… Включая скидки, девяносто баксов с носа.
Я присвистнул.
— Да ты что, Джаспер! Дартмут сейчас на такой мели, что отделению метапсихологии пришлось опять слиться с факультетом психиатрии! Мой племянник, Нобелевский лауреат, был вынужден сократить две трети своих сотрудников! Субсидии на исследования урезаны до минимума, вспомоществований никаких, и, видимо, это будет последний конгресс, уж и не знаю на сколько лет.
— Тем более надо отметить.
— Да, но как я оправдаю…
— Вот что, Роже, сделай мне личное одолжение. Поднимись и посмотри сам.
На микроавтобусе я проехал полкилометра до местного «аэродрома», спрятанного в густой зелени. Меньше чем за пять минут удобный самолет, сочетающий скорость крылатого летательного аппарата с маневренностью вертолета, доставил меня на вершину. Мы приземлились на восточном склоне. Я вспомнил, как яростно протестовали экологи против расчистки посадочной площадки и против нового ресторана, объявив неуклюжую постройку восьмидесятых годов историческим памятником и требуя, чтобы вершина сохранила «первозданный вид». Однако, поскольку гора Вашингтон еще с двадцатых годов девятнадцатого века подвергалась вторжению цивилизации, доводы радетелей о благе природы были с легкостью опрокинуты.
Сложенное из гранитных, покрытых мхом плит шале потрясающе гармонировало с инеем, посеребрившим самую высокую точку Новой Англии. Витражи из армированного стекла по верхнему этажу обеспечивали великолепный обзор окрестностей. Каменная крыша была увенчана широкой башней с наблюдательной вышкой и открытым балконом, заполненным в этот чудесный летний день туристами. Под рестораном располагались сувенирные лавки и небольшой музей. Крытая галерея вела прямо к станции старой железной дороги, не претерпевшей никаких изменений. После короткого осмотра я вышел на один из балконов, и управляющий рестораном оставил меня одного для принятия решения.
Первобытный локомотив на паровой тяге, натужно пыхтя, пробирался вверх по склону. Горные тропы, восходящие к вершине, были по‑прежнему обозначены желтыми камнями‑указателями. Трава местами повысохла, но то здесь, то там виднелись пучки свежей альпийской зелени, испещренной крохотными цветочками.
… Мальчик, весь дрожа, стоит рядом со мной и тычет пальцем в сторону первого оперантного ума, не взращенного в его собственной семье.
… Туристы цепочкой поднимаются от железной дороги, и ясновидение маленького Дени показывает мне образ второго чуда — Элен.
Здесь все начиналось. И здесь должно закончиться.
Глаза мои затуманились от крепчайшего западного ветра. Я вновь ощутил эфирные вибрации и чье‑то присутствие. Священная гора, погубившая столько людей, слышавшая столько криков наивных мечтателей, что взывали к беззвучным звездам, вскормившая столько легенд о ледяных демонах, Больших Карбункулах и летающих тарелках…
Bonjour, Rogi. 
Я вздрогнул.
— Est'ce toi?! note 137 
Скажешь Дени, что заключительный банкет будет здесь. 
— Ха! А во что это выльется — тоже сказать?
Ты сможешь убедить его, что место идеально подходит. Твое принуждение более действенно, чем ты полагаешь. После того как он согласится и все приготовления будут закончены… так и быть, расскажи ему обо мне. 
— Grand dieu, ты серьезно?
Только прояви тактичность. Выбери подходящий момент. Можешь объяснить ему, что всегда считал меня наименьшим злом, безобидной, почти неосознанной проекцией мечты в противовес жалкой рассудочной обреченности. 
Давненько тебя здесь не было, mon fantфme. Мы, земляне, все к чертовой матери испортили! 
Возможно… И все‑таки скажи ему. Он прав, что цепляется за этику непротивления и бескорыстия, но не прав, что хочет стоять особняком. Планетарный Разум должен стремиться к сопричастности, расти и плыть в высшем метаконцерте доброй воли, в отречении от эгоистических помыслов. Только тогда вы сможете принудить Галактическое Содружество к Вторжению. 
— Сейчас?! — вскричал я. — Когда все распалось? Ну, знаешь, у тебя зловещее чувство юмора!
Твой племянник Дени испытает твой ум и примет меня как данность… если ты сам веришь… 
— Уходи, — прошептал я. — Оставь меня в покое. Я старый дурак, никому не нужен, и нет никакой надежды, что Дени или кто‑либо другой воспримет эту сказку всерьез. Такие психологи, как Дени, считают внеземных спасителей старомодным заблуждением. Юнг даже написал по этому поводу книгу. Человеку свойственно уповать на добрую фею‑крестную или на бога из машины, который спасет нас от гибельного безумия… Но я не верю! Так что пошел прочь!
Мне показалось, что невидимая сущность тяжело вздохнула.
Я надеялся на лучшее  , сказал Призрак, хотя и без оснований. Le bon dieu, il aime a plaisanter! note 138 Вечный юморист… А сказки мне, Роги, ты сохранил Большой Карбункул? 
— Брелок для ключей? — Порывшись в кармане, я вытащил серебряную цепочку, на которой висели мои ключи от лавки и от квартиры. Красный шарик из мраморовидного стекла блеснул на ярком солнце. — Вот этот?
Да, этот… На конгрессе, когда придет подходящий момент, ты заставишь Дени объединить своих коллег — и весь Разум Земли — в молитвенном метаконцерте. В доказательство серьезности твоих намерений предложи ему обследовать Карбункул глубинным ясновидением. 
— Так просто! — горько рассмеялся я. — А как я пойму, что великий миг настал.
В умственном голосе Призрака послышались зловещие ноты. Это будет самоочевидно. Действуй без колебаний. А теперь, au'voir, cher Rogi. Быть может, скоро встретимся. 
Меня обдало ледяным холодом. Я выдохнул белое облачко и понял, что температура резко упала. Пошатываясь, бросился к стеклянной двери, толкнул ее и ворвался внутрь, как будто ледяные демоны гнались за мной по пятам.
Управляющий ожидал меня.
— А вот и вы, мистер Ремилард. Вы не зашли ко мне в кабинет, и я подумал было, что вы уже отчалили.
— Банкет будет здесь. Я решился. Пойдемте в ваш кабинет и составим договор.
— Прекрасно! — обрадовался он. — Вы не раскаетесь!
— Не я, так другие, — буркнул я и пошлепал за ним вверх по лестнице.
На следующей неделе я поехал в Конкорд, где условился о встрече с известным иммологом. Я положил ему на ладонь Карбункул, сказал, что хочу его оценить, и стал ждать приговора. Но мне, как всегда, не повезло. Он довольно быстро установил, что цепочка не серебряная, а из какого‑то платиумно‑иридиевого сплава, и что безукоризненно прозрачный камешек — не стекло, а другое вещество с проводимостью десять МО.
— Я бы сказал, что мы имеем дело с алмазом… однако кроваво‑красные алмазы обладают сказочной ценностью, и никто в здравом уме не станет придавать ему круглую форму, вместо того чтобы огранить. Скорее всего, это какой‑нибудь синтетический материал с такой же теплопроводностью.
Я еле‑еле выдавил:
— Да. Скорее всего… Мне подарил его старый друг. Химик. Спорим, говорит, что ты никогда не выяснишь, какой это камень?.. Видимо, просто решил надо мной подшутить.
— Чтобы выяснить, что это за камень, необходимо провести кристаллографический анализ на специальном оборудовании, — заявил мой собеседник. — Но такое исследование влетит в крупную сумму и займет довольно много времени.
— Нет‑нет, зачем же! — всполошился я. — Вы просто напишите на бумаге то, что мне сообщили. Разумеется, без денежной оценки.
— Ради Бога. Видите ли, если б это был алмаз, он весил бы более двадцати пяти карат. А из‑за редкой окраски его бы, вероятно, оценили миллиона в два, если не больше.
— Милая шутка, вы не находите?.. Так сколько я вам должен?
Он запросил пятьдесят долларов. Я с радостью заплатил, сунул квитанцию в бумажник, а Большой Карбункул в карман штанов. И отправился в Хановер ждать третьей недели сентября, на которую было намечено открытие конгресса метапсихологов.
Я ничего не сказал Дени о Фамильном Призраке и о том, что Карбункул жжет мне карман. Пусть Призрак делает из меня дурака, если сможет, но будь я проклят, если сам буду из себя его делать!

29

Бреттон‑Вудс, Нью‑Гемпшир, Земля
21 сентября 2013 года 
Поспешно — а то, не дай Бог, его засечет какая‑нибудь ранняя пташка, разделяющая тревоги Ильи и Кэти, — старый Петр Сахвадзе выскользнул из холла в рассветную тишь. Пересек лужайку, заметив отсутствие росы: не иначе, будет дождь, хотя небо пока ясное, с высокими облаками: Жаль, если они спустятся ниже и испортят весь вид из шале на вершине; впрочем, небольшая гроза малость оживила бы природу.
Там и сям среди клумб с хризантемами и аккуратно подстриженных газонов навалены кучи мусора: поломанные транспаранты, разодранные знамена, смятые листовки, банки из‑под пива, обертки от пищи — недобрая память об оперантных толпах, окруживших отель вчера вечером. Каждый день конгресса был отмечен демонстрациями Сыновей Земли перед входом в гостиничный комплекс; вчера их собралось уже несколько сотен и пришлось вызвать полицейские наряды, чтобы очистить окрестности. Внук Петра Илья, обеспокоенный неохотным откликом местных властей, строго‑настрого запретил деду покидать отель в последний день конгресса: он, судя по всему, грозит самой серьезной конфронтацией. Но старик не изменил своей многолетней привычке совершать прогулку на рассвете. Едва ли, рассудил он, пикетчики подымутся в такую рань. Они теперь отсыпаются после ночного буйства и набираются сил для нового, еще более решительного выступления…
Груда плакатов перегородила ему дорогу. Петр презрительно отшвырнул их в сторону палкой и с усмешкой прочитал некоторые. МЫ ЛЮДИ — А ВЫ?.. ВЫСШИЕ УМЫ, УБИРАЙТЕСЬ В СВОЕ ВНУТРЕННЕЕ ПРОСТРАНСТВО! ДОЛОЙ УМНЫЕ ГОЛОВЫ! — извечная песня Сыновей Земли, зачастую сокращаемая до простого и зловещего: ГОЛОВЫ ДОЛОЙ! Смысл одного лозунга — ГДЕ КРИПТОНИТ, КОГДА ОН ТАК НАМ НУЖЕН?! — Петр не понял.
Наконец добравшись до взлетно‑посадочной площадки, он со вздохом облегчения углубился в густые заросли на берегу небольшой реки, омывающей подступы к отелю.
Здесь уже не было следов демонстраций. Кленовые деревья меняют цвет в своей удивительной североамериканской манере, гораздо более яркой и впечатляющей, нежели в Европе и Азии. Но Петру хотелось отыскать другое дерево — он его приметил еще десять лет назад, во время первого визита в Уайт‑Маунтинс. Но оно все не попадалось, и Петр уж было испугался — вдруг его спалило молнией или смыло весенним паводком?.. Нет, вот оно! Одинокий горный ясень, усыпанный пышными алыми гроздьями, — истинное воплощение родной кавказской рябины.
Он любовался красавцем, гордо стоящим на фоне журчащего потока и величавый горы… Все так напоминает дом, что хочется завыть от горечи утраты.
«Ну и дурень же ты, Петр Сергеевич! — сказал он себе и двинулся вперед. — Девяносто девять лет прожил, а все еще сила есть. Живешь не тужишь в Оксфорде, внук с женой пылинки с тебя сдувают, правнучки готовы часами слушать рассказы о твоей богатой событиями жизни… Да ты, можно сказать, счастливчик, вроде патриарха Селиака Ешбы, только не хватает тебе его спокойствия и мудрости».
Тропинка свернула на юг, удаляясь от реки, и потянулась по открытому пространству вдоль великолепных площадок для гольфа. Длинные отроги Президентской гряды все еще прячут солнце, воздух божественно тих, птицы не поют, и никакие звуки цивилизации не нарушают блаженного покоя. Кажется, вся природа затаилась в ожидании.
Петр остановился, взглянул вверх. Много бед обрушилось на его голову, но они приходили и уходили подобно временам года. А впереди новые опасности; сейчас они подстерегают его Тамару и других оперантов, борющихся за власть в Москве. Что бы простодушный Селиак сказал на все это? Выдал бы еще одну доморощенную метафору о покорной Земле как символе надежды?.. Говорят, без надежды жить нельзя, но неужели она никогда не осуществится? Неужели зло всегда будет торжествовать, а добру суждено вечно довольствоваться надеждой?
В задумчивости он подошел к маленькой беседке, где решил немного передохнуть, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение вместе с несильной, но настойчивой пульсацией в центре лба. Вновь остановился, протер глаза, а когда оглянулся на гору, у него дыхание перехватило.
Широкий склон светился зеленым и фиолетовым, а гребень горы, казалось, увенчала золотая аура.
Не может быть!  — внутренне воскликнул Петр. Эти горы старые и прочные. Едва ли в Нью‑Гемпшире бывают землетрясения. 
Он все‑таки подождал земной дрожи; ее не было. Но ум его словно балансировал на грани какого‑то сверхъестественного открытия. Что ж такое?.. Он прищурился, сосредоточившись на светлеющей полоске неба: гора как бы протягивала к нему руки.
И наконец сверкающий нимб солнца выглянул из‑за гряды, на миг ослепив Петра. Он вскрикнул, но зрение вернулось к нему, и световая галлюцинация исчезла вместе с загадочной головной болью.
— Бывает же! — удивился он.
Колени подкашивались, старик едва не рухнул наземь. Тяжело опираясь на палку, дотащился до беседки и не сразу заметил, что она уже занята.
— Вам плохо, доктор Сахвадзе?
Высокий человек, окутанный тенью, поднялся и усадил его на скамью. Петр узнал дядюшку Дени Ремиларда, странного типа, что был связующим звеном между отелем и конгрессом, а метапсихических дел не касался.
Петр вытащил из кармана платок и утер лицо.
— Дурное предзнаменование. Ничего конкретного. Я, видите ли, ощущаю психодинамические потоки в геосфере.
— А‑а, — не понимая, отозвался Ремилард и вытащил из внутреннего кармана портативный телефон, — Я позвоню в отель, чтобы за вами прислали микроавтобус.
— Нет! — довольно резко оборвал Петр. — Говорю вам, это преходящее метапсихическое явление. Не надо относиться ко мне как к инвалиду!
— Воля ваша, — пробормотал Ремилард, убирая телефон, — Вам что, не спится, доктор?
— Как и вам, — буркнул Петр и тут же пожалел о своей грубости, — Вот решил немного поразмять кости и прочистить мозги. Сегодня на повестке много важных докладов и дискуссий… а главное — Джеймс Макгрегор будет демонстрировать детектор биоэнергетического поля. Меня, знаете ли, очень интересуют ауры. Ну и потом… банкет — тоже есть чего ждать.
— Да уж, особенно незапланированных развлечений.
Петр покосился на Ремиларда.
— Ожидаете серьезных осложнений?
— Не без того. Но мы делаем все возможное, чтобы они не были серьезными.
— Я думал, в Соединенных Штатах не терпят подобных угроз общественному порядку.
Ремилард коротко рассмеялся.
— У нас любят повторять: «Мы живем в свободной стране». Так оно и есть, доктор Сахвадзе. Иногда это к лучшему, иногда к худшему. Сыновья Земли и другие антиоперанты могут митинговать сколько влезет, покуда не посягают на частную собственность в виде отеля. Прошлой ночью они разошлись чуть больше обычного, и кое‑кого из них отправили в кутузку, но толпа неуправляема. Больше всего мы боимся, что в нее может затесаться профессиональный элемент.
— Почему же ваши адепты ВЭ не проведут разведку и не выловят этого… этих…
— Подстрекателей, — подсказал Ремилард, — Я уверен, операнты Нью‑Гемпшира все время начеку. Мой племянник лично организовал неофициальную группу ищеек ВЭ. Но поскольку количество соглядатаев ограничено, возникает пресловутый вопрос: куда смотреть?
Старый психиатр со вздохом поднялся.
— Ну что ж, мне пора. А то как бы внуки не хватились. После вчерашнего у них сердце не на месте. Ни в коем случае не велели мне выходить одному.
Ремилард остался сидеть, задумчиво перебрасывая из одной ладони в другую блестящий красный шарик — брелок для ключей.
— Они не напрасно беспокоятся. Был один неприятный момент, когда пикетчики прорвались через внешнее оцепление и заполнили подъездную аллею. Так вы не поверите, я ощутил такие умственные вибрации, что буквально трясся от страха… Толпа устроила что‑то вроде первобытного метаконцерта. Ей‑Богу, это был массовый менталитет с единой волей! Хорошо, что продержались недолго: полицейские восстановили цепь, и толпа вновь рассыпалась на отдельных индивидуумов. Хотя их было сотни две — не больше, я потом всю ночь глаз не сомкнул.
— Так вот почему вы рано поднялись!
Ремилард кивнул.
— Когда‑то давно я работал в отеле. Этот уголок возле площадок для гольфа был излюбленным местом моих раздумий. — Он высоко подбросил ключи, поймал их на лету и сунул в карман. — Но, пожалуй, на сегодня хватит прострации! Пора завтракать, а потом я должен буду обеспечить профессору Макгрегору специальный источник питания для его хренчеговины.
— Тогда пойдемте вместе, — предложил Петр. — Таким образом, я хотя бы отчасти выполню директиву моих внуков и, может, сумею избежать нагоняя.
Ремилард встал, расправил плечи.
— Эти молокогнусы слишком вас опекают. В случае чего, зовите меня, уж я сумею их уконтрапупить.
Петр засмеялся.
— Уконтрапупить! Молокогнусы! Хренчеговина! До чего же занятен английский язык!
— Таких слов в английском языке нет, это типичный янки, вроде меня.
Глаза Петра лукаво блеснули.
— Да‑да, помню, ведь вы родом из здешних мест… А скажите, не бывает ли здесь землетрясений?
— Бывают, а что? Редко, но случаются.
— Так я и знал! — возликовал Петр и, увидев озадаченное выражение собеседника, извинился. — Сейчас я вам все объясню. Только… у меня еще один безотлагательный вопрос: что такое криптонит, и почему Сыновьям Земли он так нужен?
Рогатьен Ремилард захохотал.
— На плакате, что ли, прочли? — И, покачав головой, добавил: — Вы что‑нибудь слышали о сверхчеловеке?
— Знаменитый Ubermensch Ницше? Ну конечно.
Ремиларду явно стоило немалых усилий сохранять серьезность.
— Да нет, о другом, американском.
— Об американском не слыхал — расскажите! Как я понимаю, оперантов уже сопоставляют с героями фольклора.
— Вот именно!
Бок о бок они направились к отелю, и Роги начал излагать старую легенду, тщательно подбирая слова, с тем чтобы старик понял юмор.
— Гии! — воскликнула Родственная Тенденция. — Ну конечно, гии! Как они раздражают со своими вечными играми!
— В целом ничего страшного, — сказало Бесконечное Приближение. — Спокойствие, друзья мои. Наверняка у землян нет сейсмографа, чтобы зарегистрировать аномалию.
— Но как они это сделали? — Теперь, когда стало ясно, что катастрофы удалось избежать, Душевное Равновесие проявило скорее заинтересованность, чем испуг.
Умственная Гармония пустилась в объяснения:
— Эмоциональный спазм коллективного сознания гии вызван сочувствием старому землянину. Сострадательный импульс передался от ментальных решеток к геофизическим константам, спровоцировав тремор. В природе более распространен обратный феномен. Будем надеяться, что гии впредь не позволят себе подобного завихрения.
— Да, на них понадейся! — проворчала Тенденция. — По‑моему, следует исключить их корабли из этого созыва. Учитывая характер приближающейся кульминации, очередной ляп может иметь необратимые последствия.
— Гии близко к сердцу приняли наш выговор, — заметило Приближение. — Клянутся в дальнейшем сдерживать свои эмоции.
— Да уж, пусть постараются, — заявила Тенденция. — Иначе будут смотреть финал с обратной стороны Плутона. Неужели им непонятно, что Координатор сейчас находится на последней стадии контрольного процесса? Когда затягиваешь узлы вероятностных решеток, малейшее отклонение от медианы может обернуться катастрофой.
— О нет! — вскричало Душевное Равновесие. — Только не на пороге Вторжения!
— Теперь дело за земными оперантами, — сообщила Тенденция, — и, возможно, за великим Кашеваром, чьи мотивы по‑прежнему остаются для нас загадкой. Всем нам дозволено только смотреть и молиться. Присоединяйтесь ко мне, братья, надо напомнить флотилии об этом чрезвычайно важном моменте.
Четыре ума лилмиков передали мысль на имперантном модуле; ее утвердили все и каждый из невидимых звездных кораблей, повисших над планетой Земля, — суда Конфедераций Крондаку, Полтроя, Симбиари, кающейся Гии, собравшиеся со всех уголков Четырнадцатого Сектора Галактического Содружества в надежде услышать поданный Примиряющим Координатором сигнал Вторжения.
Вместе с огромным живым судном лилмикских контролеров экзотическая флотилия насчитывала двадцать тысяч семьсот тридцать шесть кораблей.
Главный ресторан отеля, можно сказать, ломился, однако обслуживание оставалось на высшем уровне — возможно, благодаря легкому принуждению, оказываемому метапсихологами на выбивающихся из сил официантов. Конечно, ни один из них не чувствовал нажима. Просто умы нормальных находились в той восприимчивой фазе, какая позволит на расстоянии чувствовать потребности клиентов. Вследствие этого никто из персонала не перепутал заказ, не заставил посетителей ждать, не подал холодный кофе, ничего не разбил и не пролил. Даже гомона особого не слышалось, поскольку нормальным было не до того, а делегаты в заключительный день конгресса общались в основном на скрытом телепатическом канале — внешне спокойные и улыбающиеся, внутренне одержимые тревогой и страхом.
Роги, благополучно доведя Петра до лифта, вошел в зал и мотнул головой в ответ на жесты женщины‑метрдотеля, приглашающей его за свободный столик.
— Спасибо, Линда, я со своими. (Только пошли мне расторопную малышку, а то сейчас умру с голоду.) 
Люсиль, Дени и трое старших сыновей уже закусывали, когда Роги подошел к большому круглому столу и опустился на незанятый стул между Филипом и Севереном. Официантка появилась тотчас же, и Роги заказал oeufs dans le sirop d'йrable note 139 и горячие лепешки из дрожжевого теста.
Фу! — последовала критическая умственная ремарка от десятилетнего Северена, тогда как остальное семейство приветствовало Роги вслух. Люсиль взглянула на сына, мальчик вздрогнул и выпрямился.
— Прости, дядя Роги. Я не хотел тебя обидеть.
— De rien note 140, — улыбнулся старик. — Яйца под кленовым соусом — старинное франкское блюдо. Хотя его нет в меню, но шеф хорошо знает, как их готовить. В детстве тетя Лорен потчевала нас ими по праздникам… или если мы уж очень нуждались в моральной поддержке.
— Тот самый случай, — заметил Дени.
— Вибрации слишком нелицеприятны, — вставил Филип.
— И две машины безмозглых только что подкатили к главным воротам, чтобы устроить пикеты, — добавил Северен.
Севви  , телепатически выговорила ему Люсиль, сколько раз я тебя просила не употреблять этого слова, особенно вслух, когда вокруг нормальные, которые могут услышать и обидеться. 
Мальчик вздохнул и пробормотал:
— Простите, если я употребил оскорбительное выражение.
Но телепатическая речь, не слишком умело направленная двум братьям, тут же перечеркнула извинение:
А что делать, если они безмозглые и ненавидят нас до посинения, знаете, что они кричат делегатам, прибывающим сейчас из других отелей? УМНИКИ УБЛЮДКИ! УМНИКИ УБЛЮДКИ! И ЗАЧЕМ ВАС МАМА РОДИЛА?! Скажете, не безмозглые? А мы позволяем обливать нас дерьмом! По‑моему, уж лучше, как русские, показать, что мы сумеем себя защитить, если всякие засранцы будут к нам лезть… 
Северен  ! — предупредил Дени.
Фу, черт  ! — Северен закусил губу.
Морис и Филип сосредоточенно уставились в тарелки; умственные барьеры на месте.
Мы с мамой надеялись, что ты уже достаточно взрослый, чтобы участвовать в жизни зрелых оперантов на данной критической стадии нашей эволюции  , продолжал Дени, обращаясь к Севви. Кое‑какие впечатления здесь положительны, кое‑какие отрицательны, но все же они должны способствовать росту сознания. 
— Да, папа, — ответил Северен. (Но хотелось бы мне, чтоб нормальные перестали нас ненавидеть, может быть, сделать их такими, как мы, для их собственного блага и для нашего тоже..  .)
— Научиться любить, — менторским тоном заявил Филип, — вне зависимости от стихийных проявлений доброй воли, возникающих между совместимыми личностями, — задача, требующая немалых затрат времени и психической энергии. Терпимость особенно тяжело дается нормальным, поскольку они лишены ясновидения, принимаемого нами, оперантами, как должное. Нормальные, как правило, строят свои оценки на поверхностных критериях или предубеждениях.
— К примеру, — подхватил Морис, — нормальный поглядит на Севви и увидит лишь маленького зануду с пятном от яйца на галстуке… Тогда как мы, используя метапсихическое восприятие, можем изучить его душу и понять, что за противной внешностью скрывается настоящий недоумок!
— Ну, погодите, выйдем из‑за стола! — погрозил им Северен.
— Мальчики, мальчики! — строго сказала Люсиль.
— Конечно, мальчики, а кто ж еще! — рассмеялся вслух Роги.
Дени бросил взгляд на часы.
— Через пять минут в Золотом салоне начинается семинар профессора Малатесты по психоэкономической векторной теории. Филип и Морис, надеюсь, вы не хотите опоздать?
— Нет, папа.
Все еще переговариваясь в уме, они вежливо попрощались и чинно вышли из ресторана. В шестнадцать и четырнадцать оба уже переросли отца, Филип писал диссертацию по биоэнергетике в Гарварде. Морис, без пяти минут бакалавр гуманитарных наук, перед тем как поступить на медицинский факультет Дартмута, собирался еще получить степень доктора философии.
Роги мысленно обратился к Дени и Люсиль:
В шутливой мальчишеской перепалке есть явный подтекст. По‑моему, все трое напуганы до чертиков. 
Ты прав  , подтвердил Дени.
Ни один из них еще не видел такой концентрированной ненависти,  заметила Люсиль. Хановер — святилище оперантности, а у Филипа хотя и были стычки в Гарварде, но там слишком уж цивилизованная атмосфера для возникновения серьезных инцидентов. И естественно, Сыновья Земли во всей красе неприятно поразили детей. 
Может, лучше отправить их домой?  — предложил Роги.
Служба безопасности держит ситуацию под контролем, возразил Дени. Рано или поздно мальчикам придется сталкиваться с открытой враждебностью. Причем не. всегда рядом будут умственные наставники. 
Но, Дени, Северену всего десять лет! 
— Послушай, — повернулся Дени к младшему сыну, — не поехать ли вам домой? Тебе за пять дней небось надоели ученые дискуссии. Я могу попросить Фила отвезти вас с Морисом в Хановер.
Северен поморщился.
— А банкет на вершине? Ведь там наверняка разразится буря, а я пропущу такое!
Дени изо всех сил сдерживал улыбку.
— Мне кажется, неприятные эфирные нюансы тебя огорчают.
Северен угрюмо ковырял вилкой остывшую яичницу.
— Я выдержу, Papa. (Но пусть эти Сыновья ко мне лучше не суются!  )
— Но с условием, Севви, — сказала Люсиль, — будешь вести себя как взрослый оперант.
— Я постараюсь, мама.
— Хорошо. Тогда заканчивай завтрак.
Она умоляюще взглянула на Роги и мысленно попросила:
Ты не против, если он немного побудет с тобой? Нам надо присутствовать на жутко занудной дискуссии. 
— Вы, по‑моему, собрались нас покинуть? — осведомился Роги. — Скатертью дорожка. Дайте нам спокойно поесть. Увидимся позже.
Дени и Люсиль удалились. Подошла официантка с заказом Роги. Северен во все глаза уставился на большое блюдо с яичницей, залитой горячим кленовым соусом. Рядом с ним девушка поставила стакан розового грейпфрутового сока и гору дымящихся лепешек на маленькой тарелочке. Роги облизнулся и, презирая условности, заткнул салфетку за воротник. Потом протянул мальчику лепешку.
— Эй, юноша, твоя пища совсем окаменела, а у меня хватит на двоих. Может, oeufs и выглядят подозрительно, но ты только понюхай. Чувствуешь, какой запах?
— Ага.
Не говоря ни слова, Роги разделил яичницу на две порции и показал Северену, как ее едят: надо все перемешать и есть ложкой, попутно макая лепешки в ароматную массу. Севви пришел в восторг от такого нарушения этикета и тоже повязал себе салфетку вокруг шеи.
— У меня идея, — продолжал Роги. — После завтрака мне надо наладить аппаратуру для выступления профессора Джеймса. Мы с техниками протянем в большой зал силовой кабель из трансформаторной и установим вспомогательный щит. Не хочешь помочь?
— У‑у, угу! — отозвался Северен с набитым ртом.
Знаешь  , перешел Роги на умственную речь, когда чем‑нибудь занят, почти не замечаешь неприятных вибраций. Во всяком случае, мне всегда помогало. 
У тебя тоже бывает хандра? 
А ты думал? Карлики в желудке играют на расстроенных фаготах, и сороконожки катаются на коньках вдоль хребта. 
Многие из этих Сыновей вправду хотят нас убить? 
Да, Севви. 
А нам даже обороняться нельзя, да? 
Что за вопрос? Тебя разве не учили этике? 
Я знаю этику альтруизма, просто спрашиваю, как бы ты поступил. 
Ну, ведь я не вхожу в ту лигу, где состоишь ты со своими родителями и прочими гигантами мысли. 
Отвечай прямо, не морочь голову! 
Непротивление — благородный, но опасный идеал. Странно, что столько людей выступают за него. Лично у меня бы не хватило сил. 
Но если забияк не остановить, они еще пуще разойдутся. 
Дай Бог, чтобы этот вопрос остался чисто теоретическим. 
Фил и Мори вслед за папой и мамой говорят, что верят в этику альтруизма, а я вижу у них в уме сомнение. 
Верую, Господи, помоги мне в моем неверии! 
Что‑то вроде того. Конечно, наша этика правильна, благородна и подает пример нормальным, отец Энди говорит, что мы оказываем на них моральное воздействие… И все‑таки я не понимаю, почему не правы русские умники, когда пытаются защитить свою страну, какой смысл быть благородным, если тебя все равно убьют? 
Трудный вопрос. Когда найдешь на него ответ, Севви, скажи мне. 
Люсиль и Дени проходили по забитому народом холлу.
Я хочу на минутку остановиться у газетного киоска, перед тем как идти на дискуссию Вандерлена  , — сказала Люсиль. — Бог мой, сколько полицейских! 
Начальник охраны вызвал сюда все свободные от дежурства наряды Нью‑Гемпшира, да еще несколько из Мэна. Нам это недешево обойдется, а что делать? 
Может, все зря? Ведь ни один из соглядатаев не заметил ничего из ряда вон выходящего. 
Именно поэтому. 
— Пожалуйста, упаковку аспирина, — попросила Люсиль продавщицу киоска. — А еще… Есть ли у вас сегодняшняя «Правда» на английском?
— Какого формата, мадам? Американского или европейского?
— Американского, если можно.
— Минутку. — Девушка повернулась к полкам.
Я же обещал тебе слетать в Москву нынче ночью и поговорить с Тамарой. 
Люсиль с трудом сдержала раздражение.
Мне нужны разные точки зрения, не только твоя. 
Все равно мы не в силах повлиять на тамошние события. Либо операнты победят, либо снова отправятся в ссылку. И я не знаю, что хуже. 
— Наличными или записать на счет? — улыбаясь, спросила девушка.
Люсиль подала ей свою гостиничную карточку.
— На счет.
Армия и партия пойдут на союз с Тамариными оперантами только под силовым давлением  , продолжал Дени. Принудительные действия не могут надолго обуздать панику населения или запугать врагов государства. 
— Восемь долларов семьдесят три цента, мадам. В Нью‑Гемпшире нет налога на добавочную стоимость, но на эту газету нам самим приходится делать наценку. Благодарю вас, желаю удачного дня. — Девушка подала Люсиль покупки.
Удачного дня  ! — насмешливо повторила про себя Люсиль. Воистину, день будет удачный, только смотря для кого. Сегодня пикетов еще больше. Никакого ВЭ не надо, я и так слышу: «Головы долой! Головы долой! Головы долой!» 
Дени направил в Мозг жены мягкий корректирующий импульс. И тут же скандирование утихло вместе с головной болью, что мучила ее с самого утра. Делегаты, прибывшие из других отелей, проходили мимо них, разбредаясь по залам заседаний, но их реплик не было слышно, и даже двигались они как‑то осторожно, боязливо.
Ничего  , сказал Дени, к вечеру все закончится. Поужинаем среди грозовых облаков, ионизация атмосферы сотрет у нас в умах обрывки ненавистных речей. 
Ты не думаешь, что они могут последовать за нами на вершину? 
Нет. Как они туда доберутся? Полиция перекроет все подступы. Сотрясение воздуха нам придется терпеть целый день, возможно, даже будут попытки прорваться сюда, но серьезной опасности нет. Я сегодня утром разговаривал с Ильей, и он сказал, что его ясновидящая жена пророчит великие события… А значит… 
— Черт! — произнес он вслух. — Пейджер!
У Люсиль сжалось сердце. Дени нажал кнопку на ремешке часов, остановив назойливое покалывание, затем прочитал послание, проползшее по электронному циферблату.
— Я должен позвонить президенту.
Люсиль растерянно взглянула на него и выпалила:
НеСМЕЙлететъвВашиштонтыпредседателъконгрессатебе ВЫСТУПАТЬвечеромнаэтотразянизачтонестанупроизносить затебяречъчертвозъмикактыполетишъутебяниоднойчистой сорочки! 
Он поцеловал ее в щеку.
— Не волнуйся. Ступай на дискуссию и смотри, чтоб никто не заметил, как ты в самые скучные моменты читаешь газету.
И удалился в офис управляющего отелем, где был установлен аппарат высокочастотной связи на случай чрезвычайных обстоятельств.
Киран О'Коннор включил обезболивающее устройство, презирая себя за трусость и в то же время приветствуя мгновенное отупение, охватившее нижнюю часть тела. Освобождение, близкое оргазму. Без десяти минут полдень, надо немного встряхнуться перед встречей с Виктором. К счастью, она не займет много времени.
Прости меня, Черная Мать, я скоро вернусь. Дам‑нам‑там‑там‑нам‑дам‑нам‑дам‑там. 
Дальним слухом он впитывал плеск водопада по гранитным уступам. Порывы ветра вздыбили каскад, точно варево в ведьмином котле. Если бы кто‑то рискнул сейчас подняться на обзорную площадку — как пить дать, промок бы до нитки. Но таких смельчаков не нашлось. Лишь серебристый «мерседес» Кирана одиноко стоял у дороги.
Он взял машину напрокат в Монреале и пригнал ее на условленное место, недалеко от станции железной дороги, откуда отправлялся поезд‑кукушка на вершину Вашингтона. Слава Абсолюту, почти все триста сорок пять километров удалось пройти на автопилоте; он даже вздремнул малость. Чтобы сбить со следа сыскарей из министерства юстиции, О'Коннор отправился из Чикаго в Нью‑Гемпшир через Сиэтл, Крунг‑Теп, Бомбей, Йоханнесбург, Фьюмичино, Гэтвик и Монреаль и оторвался от самого настырного соглядатая в хаотическом нагромождении взлетных полос аэропорта Леонардо да Винчи. Теперь он уверен, что ни одна ищейка не возьмет след, а уж тем более — не выявит его связь с Виктором Ремилардом и местным отделением Сыновей Земли. Единственное потенциально слабое звено — Шэннон; что‑то уж очень она притихла с тех пор, как выдала своего болвана мужа. Но, по идее, она должна быть еще меньше заинтересована в том, чтобы контакт Виктора Ремиларда с империей О'Коннора стал достоянием генерального прокурора.
К его немалому удивлению, глаза наполнились слезами, он вспомнил, как в первый раз оплакивал ее потерю. Его дочь должна была унаследовать черноту, а не дочь его дочери. Но Кали note 141 проследит за ней… О Мать Всех Сил, прости ее, как меня прощаешь!
Она приехала, несмотря на его запрет, готовая совершить последнее предательство. Да будет так. Всепоглощающая Мать, я бы сам отдал ее тебе, если б мог. Но я не вправе растратить последние искры моих угасающих сил. Пожалуйста, пойми меня. Дам‑нам‑там…
— Вы спите?
Киран открыл глаза. Виктор Ремилард стоял перед закрытым окном «мерседеса». Темная штормовка и курчавые, коротко подстриженные волосы блестели капельками тумана. Большой оранжевый фургон, принадлежавший нью‑гемпширскому дорожному ведомству, преградил доступ к обзорной площадке у водопада.
Киран нажал кнопку, и окно открылось.
— Ты, как всегда, точен. Это что, твои колеса?
— Везде полицейские наряды, я подумал, что нам не помешает официальное прикрытие.
— Все по плану?
— Я же обещал. Но никаких деталей, Киран.
— Мне они и не нужны… Однако я не думал, что ты решишь лично проследить за ходом операции. Не боишься, что тебя узнают?
Виктор засмеялся.
— Я умею маскироваться. А вы нет?
— Покойный Финстер, мой ценнейший сотрудник, пробовал обучить меня этой технике. Но ничего не вышло. Я обходился другими средствами. Старик поднял глаза, и в глубине их сверкнул едва сдерживаемый гнев. — По‑моему, мы договорились встретиться наедине.
— Пит Лаплас мне нужен. Он знает здесь каждую тропку, а у меня есть другие занятия, кроме как изучать дорожные карты. Я сам держу связь с Гарсия. Никакой телепатии, никакой электроники. До последнего момента, когда нас уже нельзя будет остановить.
— Ты предупредил всех о моем участии?
— Да. Но, по‑моему, вы сбрендили.
— Не важно, — отозвался Киран. — На тебе это не скажется. Есть старый ирландский обычай непременно танцевать, если заплатил волынщику.
— Я давно жду вашего танца.
Киран достал дипломат из черного легкого металла и подал его Виктору через окно.
— Он не заперт. Можешь все проверить здесь или когда встретишься со своими людьми. Но уверяю тебя: все, как договаривались. Моя собственность переходит под эгиду твоей убогой канадской корпорации по завершении некоторых формальностей — сегодня в четыре часа пополудни. В шестнадцать ноль‑ноль. Видишь, я беру на веру, что ты выполнишь свою часть договора.
— А как насчет последнего условия? — напомнил Виктор.
Киран болезненно улыбнулся.
— Я предупреждал тебя, что мою последнюю просьбу нелегко будет выполнить, но это справедливое вознаграждение за доступ к системе «звездного удара».
— Ну?
— Моя дочь Шэннон находится в отеле Уайт‑Маунтинс… несмотря на мой строжайший запрет. Она рассчитывает, что ты убьешь меня в обмен на ее услуги. Так вот, мне нужно, чтобы ты показал ей документы и компьютерный диск из дипломата. Найдете в отеле компьютер, и пусть она увидит подтверждение нашей сделки. На том же компьютере убедишься в своем доступе к «звездному удару». Но кода ей не открывай. Затем тактично спросишь Шэннон, какую роль она планирует сыграть в ночной операции…
Рука Виктора в перчатке сжалась на металлической ручке дипломата. Ум его был нерушимой крепостью.
— Зачем?
Киран начал было смеяться, но тело его охватили судороги, он застонал сквозь зубы и отчаянно забился под пальто. В раскрытом вороте рубахи Виктор увидел плоское пластмассовое устройство со множеством электродов на проводах, приклеенное к груди старика. Какое‑то время Киран беспомощно извивался, пока его пальцы не нащупали кнопку. Он ввел в нервную систему повышенную дозу обезболивания и, переведя дух, откинулся на сиденье.
— Извини, ты что‑то спросил?
Лицо Виктора оставалось бесстрастным.
— Не понимаю, зачем вам все это. Хотите, чтобы я подтвердил мою… мой уговор с вашей дочерью? Ведь она только того и ждет.
— Скажи Шэннон, что у нее никогда не было от меня секретов. Скажи, что я всегда знал о двойном экране и имел доступ к ее сердцу. Скажи ей, что она была свободна только в своих фантазиях. Моя маленькая мечтательница! Я горько заблуждался на ее счет, и это едва не стоило мне… моей жизненной цели. К счастью, я нашел иной путь… (Спасибо, Мать, спасибо, дам‑нам‑там…  )
Что это значит, какого черта вы несете, КТО ОНА, чья мать? 
— Моя. Я читаю ее молитву. — Киран устало закрыл глаза.
Пошел дождь; на запотевшем лакированном капоте «мерседеса» заплясали жемчужины.
— Иди, — сказал Киран. — Делай, как велено. По реакции Шэннон ты поймешь, в чем моя последняя просьба к тебе. Мать имеет сострадание к моей слабости, избавляет меня от неприятной обязанности. И Шэннон ни к чему, чтобы именно я принес ей последнюю Черноту. Все случится, как предначертано. Дам‑нам‑там‑нам‑там‑дам‑там‑дам‑нам…
— А код?.. Это он и есть? Молитва?
Глаза Кирана вновь открылись и сверкнули.
Ты сделаешь все как надо с Шэннон? 
Виктор медленно кивнул.
— Еще одно… Она вбила себе в голову, что ее дочь Лора — от тебя. В самом конце ты разуверишь ее в этом, чтобы все расставить по местам. Быть может, ты захочешь отобрать Лору у Джерри Трамбле… а возможно, и нет. В отличие от меня, ты ненавидишь делиться. — Лицо Кирана стало пепельно‑серым, он натужно дышал открытым ртом. — И все‑таки я ее любил. Я их всех любил. Но не тебя… Потому ты и станешь наследником моей ночи.
Виктор применил к нему несильное принуждение:
Киран, погодите, не засыпайте. Вы должны сообщить мне код… Доступ к спутниковой связи. Назовите мне его. 
Да, да, это фраза без всякой пунктуации: ПОМНИТЕ ОТНЫНЕ БЛАГОСЛОВЕН БУДУ ДЛЯ ВСЕХ ПОКОЛЕНИЙ. Ключ к смерти энергии, к окончательной тьме… Теперь я должен поспать, а нынче вечером проснусь вовремя, чтобы увидеть… все в порядке, Мать, я сделал это, теперь отдохни… 
(Умственный образ.) Виктор увидел его в момент, когда Киран провалился в забытье. Большой цветок с черными лепестками и огненной сердцевиной в чреве едва различимой женской фигуры. Но Виктор Ремилард слыхом не слыхал про Кали, поэтому только выругался по‑французски, и видение исчезло.
Открыв «мерседес», он поднял окно, снова захлопнул и, заперев дверцу, оставил Кирана О'Коннора спать у грохочущего каскада до тех пор, пока вечером, ровно в 19. 30, не начнется операция.
Шэннон Трамбле посетила демонстрацию Макгрегора открыто, как и все интересующие ее мероприятия конгресса, в полной уверенности, что строгий костюм, большие черепаховые очки и короткий черный парик, скрывающий рыжие волосы, делают ее неузнаваемой. Понятие умственного почерка, личной модели мысли, столь же компрометирующей, как отпечатки пальцев, было ей неведомо, и она заметно вздрогнула, когда кто‑то окликнул ее на выходе из демонстрационного зала:
— Эй, Шэн, привет! Как тебе спектакль?
Высокого лысеющего ученого она никогда прежде не видела и, обдав его ледяным взглядом, процедила, быстро пройдя мимо:
— Вы обознались.
Но принуждение заставило ее вернуться и последовать за ним; громко протестовать она не решилась.
— По всему отелю тебя ищу. — На долю секунды аскетически суровое лицо исчезло, и ей предстал совсем другой образ.
Виктор! 
Принудительная хватка окрепла до болевого ощущения, и Шэннон застонала.
— Говори вслух, — тихо приказал он. — Ты не умеешь сосредоточиться на интимном модуле.
— Отпусти меня, черт возьми! Чего ты за мной таскаешься?
— Ты должна быть в Кембридже.
Она поправила очки и отвернулась.
— Я имею право быть там, где пожелаю.
— Всюду надо влезть, да? Пусть и нас вычислят вместе с тобой? Не понимаешь, что здесь полно агентов ФБР?
— Они не меня ищут! — огрызнулась она. — А папу и его помощников. Папа три дня назад исчез. Это я вычислила, что он на пути сюда. Заключительный конгресс метапсихологов для него такая блестящая возможность… И для тебя. Разумеется, я должна присутствовать при финальной сцене. — Она вздернула подбородок и торжествующе усмехнулась. — Сыновья Земли — твоя идея? Что они намерены делать — спалить отель? Старое здание — настоящая трутница. Я остановилась в «Лошади и собаке» во Фраконии, так что можешь…
— Заткнись! — прошипел он. — Думаешь, фейерверк устраивается для твоего развлечения?
Она негромко засмеялась.
— Для нашего. — И тут же выражение лица стало жестким. — Папа заключил с тобой сделку, так? Ты с помощью Сыновей Земли взрываешь отель и всех оперантов, а он обещает отдать тебе все.
— Вот именно.
— Ты дурак, если поверил ему. Папа до смерти не отдаст никому своей власти и не умрет, пока не будет готов к этому. Доктора в недоумении — как он смог продержаться так долго! А я понимаю. Он хочет устроить избиение оперантных умов, чтобы потешить свою безумную фантазию, а если ты станешь ему помогать, он найдет способ отправить тебя вслед за остальными. Ты не одолеешь папу, пока не убьешь его. Я тебе это с самого начала говорила.
— Твой отец умрет сегодня ночью. — Виктор показал ей черный атташе‑кейс. — Он уже все мне передал, включая код к «звездному удару».
Шэннон задохнулась.
— Неправда! Он тебе солгал.
— Не исключено. Поэтому мы с тобой сейчас пойдем и все проверим, прежде чем я введу план в действие.
Он взял ее под руку и повел по широкой, устланной ковром лестнице в главный вестибюль. Со стороны они выглядели мило болтающими коллегами, которые встретились после долгой разлуки.
— Джерри знает, что ты здесь?
— Разумеется, нет. — Он не так глуп, чтобы задавать мне вопросы.
— И чем же он занят? Суетится по хозяйству? Нянчит ребенка?
— Собирается с мыслями, прежде чем поступить в Бостонское отделение Кернса, Эльзассера, Лемана — слышал, наверное? Он очень переживал, когда Гриффит вышиб его из «Рогенфельд акуизишнз».
Виктор усмехнулся.
— Он слишком труслив, чтобы плавать с акулами. И как вы с ним ладите?
— Джерри воспитанный и побаивается меня. Временами мне кажется, он от меня что‑то скрывает, но моя коррекция чересчур слаба для такого операнта. Придется, видно, тебе у него все выудить. Потом…
— А как Джерри относится к ребенку? Ведь Лоре уже девять месяцев, если я не ошибаюсь. И мозги у нее дай Бог каждому.
Шэннон холодно откликнулась:
— Джерри добр и порядочен, если не считать чрезмерных амбиций. Он знает, что Лора не его дочь, но не питает к ней ненависти. И уж конечно, интересуется ею гораздо больше, чем ты…
Они прошли в служебное крыло и остановились перед дверью без вывески. Подав Шэннон знак соблюдать тишину, он бесшумно открыл дверь. Перед ними вытянулась галерея комнат, оборудованная компьютерами. Молодой человек в рубашке с короткими рукавами, перебиравший стопку распечаток, удивленно взглянул на них и застыл, поддавшись принуждению Виктора. Затем, не издав ни звука, поднялся и повел их во внутреннее помещение.
Твой рабочий день закончен,  внушал ему Виктор, ступай домой и по дороге ни с кем не останавливайся. Ты нас не видел. 
Юноша повернулся на каблуках и вышел, закрыв за собой дверь.
— Что ты задумал? — спросила Шэннон.
Виктор уселся за компьютер и ловко забарабанил по клавишам. На экране появилось: БАНК ЧЕЙЗА, МАНХАТТАН, АНАЛ. СИСТ. ДОБРЫЙ ДЕНЬ, МИСТЕР РЕМИЛАРД. МОЖЕТЕ НАЧИНАТЬ ПОДКАЧКУ.
Виктор вытащил из дипломата диск и вставил его в прорезь.
Глаза Шэннон были прикованы к экрану, где возникла надпись:
В РЕЖИМЕ.
— Не мог он, — прошептала она. — Я не верю!
ОПЕРАЦИЯ VLNX2234‑9‑21‑2013 К ИСПОЛНЕНИЮ В 16. 00. ИМЕЕТЕ ИНСТРУКЦИИ?
Виктор напечатал: ТОЧНЫЕ.
Шэннон радостно вскрикнула:
— Так это правда! Боже мой, невероятно!
Она готова была броситься Виктору на шею, но принуждение держало ее на дистанции, словно какую‑нибудь букашку.
— Подожди. Надо подтвердить остальное.
Поблагодарив и отпустив банк, Виктор извлек диск и убрал его в дипломат. Затем напечатал какой‑то номер телефона с кодом северного Иллинойса. На экране появилось: ВЫЗВАН ЧАСТНЫЙ НОМЕР. ПОЖАЛУЙСТА, ВВЕДИТЕ КОД ДОСТУПА.
ПОМНИТЕ ОТНЫНЕ БЛАГОСЛОВЕН БУДУ ДЛЯ ВСЕХ ПОКОЛЕНИЙ.
ПРОШУ, ответил компьютер.
ПОДТВ., распорядился Виктор.
Компьютер отозвался: ЗВЕЗДНЫЙ УДАР, ПЕРЕКРЫТИЕ, КОМАНДНЫЙ ФАЙЛ НЕ ДЕЙСТВУЕТ ДО 12‑25‑2013, КОГДА БУДЕТ ПОДКЛЮЧЕНА СИСТЕМА. ИМЕЕТЕ ИНСТРУКЦИИ?
Виктор напечатал: НЕТ, ДО СВИДАНИЯ. А потом ловко стер записи обоих вызовов и вместе с креслом повернулся к Шэннон.
— Все правда, — сказала она. — Он капитулировал… Если только не планирует обдурить тебя в последнюю минуту…
— Не думаю.
— Тогда остается его прикончить.
— И конгресс.
— Зачем? Только параноик вроде папы способен обольщаться, что массовое истребление двух тысяч ведущих оперантов расчистит ему дорогу. А как насчет других умников? Ну, убьем мы этих, но их место рано или поздно займут другие. Нет… пресловутые папины крайности устарели, равно как и твои, Виктор. Ты бы видел аппарат, который профессор Макгрегор демонстрировал на лекции! Первый аура‑детектор. Направляешь луч на человека — и можно сразу сказать, латентен он, субоперант или оперант. Даже с точностью устанавливается степень оперантности. В качестве одного из подопытных Макгрегор использовал десятилетнего сына Дени Ремиларда. Не поверишь, мальчик сбил анализатор со шкалы!.. Да, с таким аппаратом просто невозможно удержать оперантность в секрете. Даже в казино будут ставить такие штуки…
— Не все крайности устарели, — возразил Виктор. — Есть и новые.
Шэннон недоверчиво взглянула на него.
— Ты шутишь!
— Нет. Я бы назвал «звездный удар» самоновейшей крайностью. Разумеется, я не стану разрабатывать тот нелепый, убийственный сценарий, который придумал твой отец. Использование всякой крайности должно быть избирательным.
— Но, Виктор, в этом не больше смысла, чем в уничтожении оперантов! Как только папа умрет, у тебя будет вся власть, все богатство, о каком любой человек…
Он покачал головой. Медленно поднялся с кресла и подошел к ней.
— Твой отец сказал, что ты его разочаровала. Меня ты тоже разочаровала.
Она все поняла, но не пыталась бежать. Напротив, гордо выпрямилась и отчеканила:
— Ну да, конечно, тебе люди не нужны, как папе. Ты самодостаточен. Ты не хочешь и не любишь ни меня, ни нашу дочь.
— Лора — не моя дочь. У нас с тобой никогда не было половых сношений. Ты совершенно права: я самодостаточен.
— Боже мой… Не твоя… — Не сводя с него глаз, она медленно постигала истину. — Стало быть, ты импотент.
Виктор лишь посмеялся над ней.
— Не в том смысле, какой имеет значение. Не в том, каким теперь стал твой отец. Он импотент, потому что все еще любит тебя. Он просил передать, что ты никогда не могла от него освободиться. Твой двойной экран не был для него преградой, но он оставил тебе иллюзию, чтобы удержать от самоубийства… не сломать тебя как личность.
— И то, что я обратилась к тебе, тоже входило в его планы. — Взгляд ее помрачнел. — Ему надо было манипулировать нами обоими. Он, должно быть, понимал, что не сумеет привязать тебя… — Она выпрямилась и снова вскинула голову. — Но, к твоему сведению, никто из вас не сможет заблокировать «звездный удар». Правительство в курсе, что в систему можно проникнуть.
— Им известно только то, что рассказала ты… И мой братец Дени… Я готов побиться об заклад, что президент не станет останавливать запланированный ввод системы в строй лишь на основании свидетельства двух мертвых умников.
Луч его ясновидения прочесал комнату и остановился на двери кладовки, находившейся за операторской. Он заставил ее последовать за ним туда и зажег свет.
— Годится. Сюда никто не войдет так поздно в субботу вечером. А завтра это уже не будет иметь значения.
— Ты собираешься проделать все так быстро?
— У меня есть время, — засмеялся он и стащил с нее черный парик.
Огненные волосы рассыпались по плечам. Лицо и ум были спокойны. Так или иначе, она получит от него то, чего хотела.
Он велел ей опуститься на колени, и она беспрекословно повиновалась. Затем, обхватив обеими руками и прижав к себе ее голову, в первый раз остановил сердце.

30

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Уже больше года прошло после разговора Дени с Джерри Трамбле, а следственные органы все никак не могли добыть достоверные улики причастности Кирана О'Коннора к той чудовищной преступной деятельности, в которой обвинила его собственная дочь. Адепты ВЭ без труда обыскали его офисы и жилище; самое совершенное спутниковое оборудование было обнаружено, но оказалось вполне легальным. Строго охраняемый банк данных в подвале особняка, несомненно, содержал ключ к тайне, но соглядатаи могли до Судного Дня копаться в библиотеке дисков и не узнать, что в них содержится. Ордер на традиционный обыск власти не дали ввиду отсутствия подозрений в незаконной деятельности, а законы Соединенных Штатов запрещают поиски улик без ордера, считая это нарушением прав личности.
Одну из зеркальных батарей «звездного удара» сняли с орбиты и доставили на станцию ON — 1 для обследования. В ней действительно был найден чип, неавторизованный в изначальной спецификации. Однако инженеры консорциума в один голос утверждали, что микроэлемент более чем невинный и поставлен для обеспечения лучшего отклика на команды с Земли. Если чип и содержал перекрывающую мощность, то это было очень умно спрятано и могло обнаружиться только в действии, при наличии кодированного сигнала.
Можно было порыться в каждой из ста тридцати некитайских батарей и с максимальной осторожностью устранить сомнительный чип. Такая операция заняла бы примерно четыре года и обошлась бы в семь и две десятых миллиарда долларов, а тем временем автономная китайская система могла быть пущена в ход.
Итак, подозрение в заговоре до сих пор основывалось лишь на ничем не подтвержденных показаниях Шэннон О'Коннор‑Трамбле. Дени, обследовав ум ее мужа, представил крайне смутное подтверждение, вдобавок для закона совершенно неприемлемое. Дальнейшие поиски в империи О'Коннора не выявили никаких улик в отношении «звездного удара», а в остальном кое‑какие крохи, едва ли способные сдвинуть дело с мертвой точки, ибо относились к временам чересчур отдаленным. В 80‑е годы помощники О'Коннора находились под сильным подозрением в отмывании капиталов мафии. Но подозрения не были доказаны, крестные отцы поумирали, и в настоящее время О'Коннору инкриминировалось разве что безудержное поглощение мелких корпораций.
Так обстояли дела с правительственным расследованием до 20 сентября 2013 года.
Но в тот день некая въедливая сотрудница спецслужб заметила странное перемещение капиталов из американского конгломерата в никому не ведомую канадскую холдинговую компанию. Ее поразили масштабы операции, а еще более то, что она опознала в конгломерате ядро разветвленной организации О'Коннора. Первая же проверка в Монреале (Канада, в отличие от США, не соблюдала уж очень строгой секретности финансовых операций) установила имя человека, стоящего за странной компанией. Дотошная чиновница уведомила о своем открытии генерального прокурора, тот поставил в известность президента, который в свою очередь позвонил Дени и поинтересовался, отчего Киран О'Коннор переводит все свои капиталы на имя его младшего брата Виктора.
— Я сказал, что озадачен не меньше его.
Мы с Дени и Люсиль встретились по завершении лекции Макгрегора и, стоя в углу пустынного холла, обсуждали происходящее. Разумеется, президент поручил своим людям просветить его насчет Виктора и, к своему отчаянию, узнал, что в роду Нобелевского лауреата имеется темная лошадка.
К тому же состоящая в близких отношениях с дочерью Кирана О'Коннора.
— Я, пожалуй, откроюсь Баумгартнеру, — решил Дени. — Он позвонил мне сам и спросил про Виктора напрямик. Говорит, в прокуратуре на него имеется досье, датированное еще тем годом, когда они с папой основали «Ремко». Махинации с налогами, незаконные перевозки краденого оборудования из штата в штат и прочее… Полиции так и не удалось прищучить Вика — главным образом потому, что никто не пожелал давать против него свидетельские показания. В последнее время он, кажется, вообще чист, но следственные органы вновь заинтересовались им после признания Шэннон. Все ее связи проверили, как и связи отца, и отношения с Виком только еще больше замутили воду. Ко мне прошлой весной обращались с просьбой испытать и Виктора, и Шэннон. Я, естественно, отказался.
Мы с Люсиль ничего не ответили и мысли свои держали при себе.
— Теперь лично президент настаивает, чтобы я учинил им умственный допрос — особенно Шэннон — и выяснил, насколько реальна угроза «звездному удару». Если я получу подтверждение от Вика, это само собой опровергнет факт помешательства Шэннон.
— Но почему Вик должен знать об этом? — спросил я.
— У Кирана О'Коннора рак половых желез с глубокими метастазами. Он передает свою империю Вику, в том числе и «звездный удар».
— Господи Иисусе! — воскликнул я. — Вик будет манипулировать Звездными Войнами!
— О'Коннор улизнул из‑под носа ВЭ и правительственных агентов, растворился в воздухе. Вик, насколько известно полиции, спокойно сидит дома, в Берлине. А Шэннон Трамбле была замечена на конгрессе. Агенты уверяют, что она где‑то здесь, в отеле.
— И президент хочет, чтоб ты ее нашел и выпотрошил? — предположила Люсиль.
— Ну да.
— Ужас! — негодующе воскликнула она. — Эта мерзавка совратила Джерри из каких‑то своих гнусных побуждений, потом подставила его, а теперь затевает новые козни!
Дени утихомирил ее.
— В уме Джерри я видел, что он не считает ее помешанной, а он очень опытный психиатр. По его мнению, она в здравом рассудке, несмотря на болезненные отношения любви‑ненависти с отцом. Еще Джерри показал мне, что Киран О'Коннор блестящий манинулятор‑метапсихолог, человек, всю жизнь злоупотреблявший умственными силами. К системе «звездного удара» Джерри касательства не имел. Он только знал, что консорциум О'Коннора производит системы управления спутниками, и у него безотчетное ощущение, будто старик замышляет какой‑то дьявольский план. Это единственная конкретика, которую я смог сообщить президенту после визита в тюрьму. Ее оказалось достаточно, чтобы на полную мощность запустить правительственное расследование, не принесшее никаких результатов… до сегодняшнего дня.
— И что же дальше? — спросил я.
Дени пожал плечами.
— Я обследовал окрестности. У меня есть ментальный почерк Шэннон — в грубом приближении, правда, полученный от Джерри. Я прочесал весь отель снизу доверху и не обнаружил никаких следов ее присутствия. И Вика тоже! Впрочем, это не значит, что их здесь нет. Вик просто дьявол в умении ставить экраны, да и Шэннон, думаю, не дилетант. Пожалуй, надо тихонько подойти к лучшим соглядатаям здесь, на конгрессе и заручиться их поддержкой.
— Но ты ведь не собираешься вступить в прямую стычку со своим братом? — всполошилась Люсиль.
— Не хотелось бы, — сухо отозвался Дени, — но, судя по всему, выбора у меня нет. Буду действовать по обстановке. Хотя сомневаюсь, что он покажется. Теперь у нового владельца о'конноровских миллиардов наверняка есть более перспективные занятия.
— А Шэннон Трамбле, должно быть, показывает ему тайные сундуки, — усмехнулся я.
— Возможно, правительственные агенты сами засекут Шэннон, — с надеждой произнесла Люсиль. — Они возьмут ее под стражу, ты проведешь допрос и таким образом выполнишь свое обещание президенту. Или же пустишь других ясновидцев по ее следу.
Я сразу догадался: мой вечно сомневающийся племянник решает, что разумнее: остаться на страже в отеле или присоединиться к коллегам на банкете, где его наверняка отвлечет собственная речь, не говоря уже о заряженной эмоциями атмосфере.
И, повинуясь внезапному порыву, я выпалил:
— Послушай, ясновидец я аховый, но в этом старом здании знаю каждый закуток. Покажи мне ее почерк, и за вечер я еще раз прочешу отель с подвалов до чердаков. Джаспер Делакур даст мне свой универсальный ключ, и, когда делегаты отсюда выкатятся, я к тому же обшарю помещение физически. В любом случае я не собирался на банкет. Прощальные речи наводят на меня уныние, а гроза нервирует, как всякого альпиниста со стажем.
Дени с сомнением уставился на меня.
— Дядя Роги, если ты найдешь Шэннон или… Боже упаси… Вика — обещай ничего не предпринимать, а сразу уведомить меня.
— Клянусь! — Я порылся в кармане брюк и позвенел у него перед носом своим талисманом. — Клянусь Большим Карбункулом!
За день по шоссе перед въездом в отель промаршировало несколько сот Сыновей Земли. Они пели, скандировали, размахивали своими плакатами и знаменами; время от времени самые ретивые ложились поперек подъездной аллеи, когда микроавтобусы подвозили делегатов, разместившихся в отелях поблизости. Полиция не утруждала себя арестом лежачих — просто оттаскивала их с дороги и бережно складывала в уютную штольню, укрытую навесом на случай ненастья. Уже в сумерки, при виде аэробусов, прилетевших с аэродрома в Берлине, группа активистов попыталась прорваться к отелю через лес, раскинувшийся между отелем и железнодорожной станцией. Но полицейские обнаружили их, не успели они пройти и двухсот метров. Опергруппа окружила антиоперантных командос, вооруженных пистолетами, стреляющими краской, и предоставила им гостеприимный приют в окружной тюрьме Ланкастера.
Ко времени отлета делегатов на вершину яростный ливень разогнал всех пикетчиков, кроме жалкой горстки на шоссе. Я как раз закончил осмотр подвальных помещений и поднимался на первый этаж, когда моего сознания достиг мысленный окрик Дени:
Дядя Роги… Мы отбываем, я полагаю… и надеюсь, ты ничего не наше… 
В бойлерной застал компанию игроков в покер, ответил я, и с трудом удержался от соблазна присоединиться, в одном из пустых салонов спугнул делегата из Шри‑Ланки и делегата из Греции, занятых сравнительным исследованием метапороков. Никаких следов миссис Трамбле и Вика, Dieumercоbeau' note 142. 
У нас тоже ничего. Люсиль, вероятно, права, когда говорит, что они давно уже выкатились, если вообще здесь были, я уведомил обо всем президента, он передал мне приветственное послание, чтоб зачитать на приеме, так, пожалуй, и поверишь в его искренность… 
Держись, mon fоls. Празднуй как следует, единственное, о чем я сожалею, что не увижу мальчиков во фраках и бабочках. 
(Образ. Интерьер аэробуса. Тусклые вспышки молний сквозь залитые дождем иллюминаторы. Нарядные делегаты всех наций чинно сидят в креслах. Шепот, напряженные смешки. Люсиль, немного бледная, улыбается двум долговязым, тощим пингвинам и маленькому, коренастому.)
Блеск! Жалко, лица не больно‑то жизнерадостные. Черт побери, Дени, вам только траурного марша не хватает! Ну, с Богом! Все будет хорошо. Следуй за Большим Карбункулом, сынок, до самых горных высот! 
Au'revoir, дядя Роги. 
Стоя на лестничной площадке в быстро пустеющем вестибюле, я слушал рокот машин, устремляющихся к вершине. Снаружи уже стояла кромешная темень, дождь, сопровождаемый отдаленными раскатами грома, к счастью, лил не слишком сильно. На вершине погодка, должно быть, похуже, но транспорт столь надежен, что мог бы спокойно перемещаться в эпицентре урагана. Буря составит пикантный контраст с шикарной обстановкой и великолепной едой. После ужина все они соберутся у четырех каминов в главной гостиной шале и дадут друг другу обет возродить поруганные идеалы. Может, даже Тамара Сахвадзе снизойдет и совершит полет души из далекой Москвы…
Ладно, пора продолжать бесплодные поиски. На часах около семи. Служебные помещения опустели, как и номера делегатов. Народу много лишь в кухнях, где полным ходом идет уборка, и в двух барах, где собрались журналисты и прочий сброд. Начальник охраны Арт Грегуар появился в дверном проеме, стряхнул капли с куртки и сразу углядел меня.
— Привет, Арт. Какие новости?
— А‑а, Роги! Тебя что ж, на большую кормежку не взяли?
— Сам не захотел — дела. Как у тебя‑то?
Грегуар пожал плечами.
— На вершину всех переправили, теперь, надеюсь, все будет о'кей. У дороги остался десяток пикетчиков, да и те скоро потонут. На всякий случай держим под наблюдением взлетную площадку и отель, чтоб никакая тварь не вздумала их подпалить. Полицейские уехали в город перекусить и сменить носки. Но если понадобится, тут же примчатся.
— Ас другой стороны горы никакого движения?
— По радио сообщают: все спокойно. Кажись, Сыновья решили вас пощадить сегодня. Да и с дождем повезло.
Он отправился на кухню, а я побрел к служебным помещениям — как будто Шэннон Трамбле может спрятаться на стеллажах!
Я встал перед офисом управляющего, закрыл глаза и умственным лучом просветил все кабинеты. Никаких сигналов на оперантном уровне, да и нормальных не видать, если, конечно, какой‑нибудь оперант намеренно не притушил их ауру.
И все‑таки я что‑то почувствовал.
Когда отпер компьютерный центр своим универсальным ключом и включил свет в помещении без окон, до меня донесся слабый царапающий звук из кладовки по ту сторону операторской.
Попытался сканировать ее, но не смог.
Застыв на месте, я попробовал загадочное препятствие на ощупь. За деревом и пластиком располагался слой невероятно мощной психической энергии. Это был даже не барьер, а облачность, заполнившая всю комнату — дымная, намагниченная, холодная, как смерть.
Я сразу понял: он там. Пробовал подать сигнал Дени… или еще кому‑нибудь. Но телепатический крик не покинул пределов моего черепа. Я словно в трансе прошел между рядами компьютеров и остановился перед кладовкой, ожидая, что дверь откроется. Там, внутри, царили безумие и похоть, не имеющая ничего общего с нормальным человеческим вожделением. Что‑то звериное, изголодавшееся насыщалось и никак не могло насытиться. По контурам я опознал человека, но он превратился в нечто совсем иное — причем по собственной воле.
Наконец ручка со щелчком повернулась, длинная полоса света стала расширяться, по мере того как дверь открывалась внутрь. Ни единый луч из операторской не проник в эту осязаемую черноту, и все же я разглядел Виктора. Он держал ее в объятиях. Их тела окутывал странный фиолетовый ореол. Светились только его губы, высасывающие алое излучение из энергетического цветка с четырьмя лепестками, который четко отпечатался у основания ее позвоночника.
Потом все кончилось. Комната ярко осветилась; посреди нее сидел Виктор, смотрел на меня без всякого удивления и подавал знаки подойти и полюбоваться на дело его рук. Как он догадался, что мне знаком этот рисунок — зловещий аналог нашего с Уме творения?.. Виктор был одет в серый костюм, а у ног его лежала совершенно обнаженная женщина. Тело ее обуглилось и потрескивало, на шее и на голове я насчитал семь белых стигматов, отметивших места энергетических источников, из которых он по очереди напился. Я не сомневался, что вместо наслаждения, испытанного Уме, тут была дикая, раздирающая боль.
— И еще будет, — спокойно сообщил он мне. — Я не могу расходовать себя на кремацию. Любопытно, что ты все понимаешь. Я… хочу знать побольше о том, что это такое. Думаю, ты можешь мне объяснить. Я прав?
— Да. (Нет, нет, нет, нет…  )
Виктор засмеялся.
— Пойдем, я тебе кое‑что покажу.
Как в кошмаре, я последовал за ним из отеля. Он беспрепятственно прошел к стоянке у северного крыла, где в темноте был припаркован автодорожный фургон. Дождь почти перестал, но с восточной стороны над горой то и дело сверкали молнии.
Я не столько видел, сколько ощущал другого человека за рулем фургона. Его почерк был мне знаком: старый Пит Лаплас, еще в бытность мою в отеле водивший поезд‑кукушку.
Я забрался в фургон, и мы поехали.
— Ребята готовы к взлету по расписанию? — спросил Вик.
— Ребята всегда готовы, — отозвался тянучий голос. — Бедные ублюдки!
Он хохотнул, потом выругался, когда колесо фургона попало в выбоину и машина подпрыгнула. Фургон свернул направо, и я понял, что мы едем к станции.
— Вместе с О'Коннором захватим моего дядюшку Роги, — сообщил ему Вик. — Хочу, чтоб и вы, старые бздуны, полюбовались на ночной фейерверк. Угля в топке достаточно?
— Я свое дело знаю! — отрезал старик. — О своих заботься. Говорил я тебе, лучше б на аэроплане лететь.
— Ни в коем случае, Пит. Умники хоть и объявляют себя пацифистами, но не проси, чтоб я на это свою задницу в заклад поставил… Потише, потише, а то сиганем в водопад.
Мое сознание будто раскололось на части. Одна ревела от ужаса, другая спокойно подчинялась принуждению Вика, навечно признав его своим хозяином. А потом появился еще и третий психический обрубок. Он был самый маленький и неустойчивый из всех, затоптанный в пыль, почти похороненный в умственном катаклизме. Эта часть мозга приказывала мне выжидать удобного момента. Самая безрассудная часть моей личности — потому и победила. Я часто думаю, неужто все герои так устроены?
Фургон со скрежетом остановился. Вик и старая сволочь Лаплас вылезли. Возвращаясь, они с двух сторон поддерживали еле волочившую ноги фигуру. Разумеется, нельзя самого богатого человека на свете везти в кузове грязного фургона, потому Вик усадил его на переднее сиденье, а сам сел рядом со мной, и мы в молчании проделали оставшиеся до железной дороги километры.
На станции темень и никаких признаков жизни. Но старинный двигатель работал, из трубы шея пар и разлетались искры, с шипеньем угасая в лужицах. Пит забрался на место машиниста, а Вик, О'Коннор и я поместились в неосвещенном вагоне впереди паровоза. Сигналом отправления послужил лишь вырвавшийся из‑под колес пар; зазвенели рессоры, и состав медленно пополз к толще облаков, заслоняющих вершину.
Совершенно меня игнорируя, Виктор и О'Коннор переговаривались на личном модуле. Я узнал только один из позорных секретов, которые старый пресытившийся негодяй открыл молодому и жадному. Бог весть, какими еще изощренными мыслями они обменивались. По стандартам цивилизованного общества обоих следовало считать безумцами, но ума их все же хватало, чтоб и дальше ткать паутину зла. Они не заплутали, не сбились с пути, не сошли с рельс, а лишь чудовищно изъязвлены, и я вскоре бросил всякие попытки понять их. Маленький поезд доблестно взбирался на небо, везя одного пассажира к смерти, другого к забвению. Я, окоченев, ерзал на сиденье и молился, чтобы хоть один из ничего не подозревавших оперантов наверху, прорвавшись сквозь гранитную толщу, обратил умственный взор к нам и подал остальным сигнал тревоги.
Вагон стал яростно раскачиваться — это игрушечный паровозик преодолевал самый трудный отрезок пути, эстакаду, именуемую Лестницей Якоба, с уклоном почти в сорок градусов. Мое ночное видение, затуманенное принуждением Виктора, с трудом различало, что О'Коннор вцепился в переднее сиденье и болтается, точно тряпичная кукла; его осунувшееся лицо было искажено гримасой — как мне показалось — волнения. Лестницу мы проходили в плотном облаке, но теперь вырвались. Из тучевого скопления впереди посыпались молнии. В хорошую погоду отсюда мы бы уже увидели шале на фоне ночного неба… а празднующие операнты получили бы шанс нас заприметить.
Но старый цепной пес Виктор и впрямь знал свое дело. Оглушительный скрежет шипов, цепляющихся за стальной трос между рельсов, уменьшился до едва слышного клацанья, а вскоре совсем стих. Паровоз застыл на месте. Облако дыма, подхваченное вихревыми потоками, стремительно поднималось по склону. Кто‑то же должен его увидеть…
— Теперь это уже не имеет значения, — ответил на мою мысль Вик.
Через секунду задняя дверь вагона отодвинулась, и ввалился Пит, пыхтя от холода.
— Все, Вик. Нас не засекли. Тепленькими возьмем.
— Выше! — проскрипел О'Коннор. — Я хочу видеть, как взлетит шале.
— Берегите нервы, — сказал Вик. — Вон, гляньте на север.
Старик прищурился.
— А‑а!
— Ну, Пит, заводи машину! — В голосе Виктора слышалось торжество. — Самолеты на подходе!
Машинист нырнул в заднюю дверь, оставшуюся открытой. И в этот миг хватка Виктора ослабела: он передавал телепатическую команду подлетающим самолетам. Я кубарем скатился с жесткого сиденья, выскочил в дверь и через секунду уже карабкался по обледенелым гранитным скалам. Где‑то на моей траектории я наткнулся на старую свинью Лапласа. Услышал, как вопль эхом раскатился среди камней, потом резко оборвался.
Господи, что же теперь?! Вверх. Положить как можно больше каменных преград между мной и этим дьяволом и кричать во все мозги:
ДЕНИ! ДЕНИОНИПОДЛЕТАЮТНАСАМОЛЕТАХ! ДЕНИ‑ДЕНИРАДИВСЕГОСВЯТОГОВИКТОРИО'КОННОРСНАРЯДИЛИ САМОЛЕТЫЧТОБЫАТАКОВАТЬШАЛЕ… 
Слышу тебя, дядя Роги. 
Кашляя и задыхаясь от холода, я выбрался на каменистую площадку. Сзади доносилось пыхтенье паровоза, снова устремившегося вверх. Должно быть, Вик сам управлял им. В небе виднелись два аэробуса без опознавательных огней. Сквозь облака лихорадочно пробивалась луна, и в ее свете я видел, как самолеты быстро приближаются к горе Клей, — слава Богу, не военные, простые транспорты вполовину меньше тех, что доставили делегатов на вершину.
ДЕНИ, ОНИ ХОТЯТ ПРИЗЕМЛИТЬСЯ! ОСТАНОВИ ИХ! СБЕЙ КАК‑НИБУДЬ! ОРГАНИЗУЙ ТВОРЧЕСКИЙ МЕТАКОНЦЕРТ! 
Я впервые услышал сбивчивые голоса других оперантов, но смысла речей не разобрал. Самолеты нависли над моей головой, заглушая рев ветра. Только неуклонное карабканье вверх спасло меня от обморожения.
СДЕЛАЙ ЧТО‑НИБУДЬ  ! — молил я.
Еще один умственный голос с абсолютно незнакомым мне ментальным почерком произнес:
Ну‑ка, ударим по ним вместе! Я покажу как… 
Белый огненный шар полетел по небу со стороны шале. Он зацепил винт ведущего самолета и, казалось, был беззвучно поглощен им. Но шум мотора оборвался.
Молодцы! А ну еще — взяли!.. 
— НЕТ! — раздался крик Дени.
Новый психокреатический шар поразил вторую машину. У обоих аэробусов отказали моторы. В неуправляемом полете они опустились не более чем в пятистах метрах от меня, на северо‑западном склоне. Взрывов и пожаров не последовало, и хотя моя экстрасенсорика пострадала из‑за травмы, холода и мешающих скал, я все же сообразил, что экипажи целы, невредимы и выбираются наружу, чтобы начать наземный штурм.
ДЕНИ  , вопил я, ОНИ ПРИЗЕМЛИЛИСЬ, ВЫ ИХ НЕ ПОГУБИЛИ… 
Я и не пытался  , ответил он. Большинство не пыталось. 
Из последних сил я лез на вершину. К счастью, мне попалась тропа справа от железнодорожного полотна. Миновав неглубокую лощину, я вновь увидел паровоз, тянущий за собой подернутый искрами столб дыма.
ВИКТОР УПРАВЛЯЕТ АТАКОЙ ИЗ ПОЕЗДА! БЕЙ ПО НЕМУ! 
Воздух разорвался от смеха.
Да. Бей по нему. И по мне! 
Из шале направили еще один болид, заскользивший по прямой к поезду. Но вдруг он задергался, начал отклоняться и, вместо того чтобы ударить по локомотиву, запрыгал по крыше вагона, а потом нырнул на рельсы перед составом. Слепящая вспышка, вагон накренился и опрокинулся на бок. Моего слуха достигли звуковые волны: детонация, сопровождаемая продолжительным скрежетом, когда вагон скатился с рельс и выполз на обледенелые скалы. У паровоза, видимо, заклинило тормоза. Взвизгнув, он остановился буквально в сантиметрах от поврежденного участка дороги и застыл на фоне подсвеченных луной грозовых туч. Топка вспыхнула дьявольским огнем, поднимающаяся копоть заволокла тендер.
ДядяРогиЛОЖИСЬ!!! 
Я успел как раз вовремя. Пуля сорвалась со скалистого выступа и просвистела над головой. Я совсем позабыл об упавших самолетах и вооруженных экипажах. Предупреждение пришло от маленького Северена, который теперь подавал мне команды:
Они подползают к тебе, у них инфракрасные лазеры, УБИРАЙСЯ С ТРОПЫ!!! Япомогусоздатьотвлекающеесвечение ЛЕЗЪНАГОРУБЫСТРЕЙ!!! НАДВИГАЕТСЯБУРЯСНЕГСДОЖДЕМ… 
— Putain de bordel de merde! note 143 — сказал я.
Ну‑ка, ну‑ка еще повтори,  попросил Севви.
Вторая пуля ударила чуть выше и слева. Весь ободранный, окоченелый, я возобновил свое стремительное восхождение.

31

Гора Вашингтон, Нью‑Гемпшир, Земля
21 сентября 2013 года 
Виктор Ремилард схватил старика за лацканы. Голова у того моталась из стороны в сторону, на лбу багровел кровоподтек. Но Киран О'Коннор был еще жив.
— Какого черта?! — завопил Виктор. — Я бы… я бы…
Киран открыл глаза и улыбнулся.
— Ты бы убил меня. Но в этом нет необходимости. Хочу предупредить: одна‑единственная попытка проникновения или принуждения, и я перестану отвечать на твои вопросы. А тебе ведь нужны мои ответы, правда?
Они созерцали друг друга странным умственным видением, без тени, и не обращали внимания на крепчайший ветер, что свистел сквозь разбитые окна опрокинутого вагона. Виктор впервые учуял трупный запах, исходивший от старческого тела. Через расстегнутую рубаху увидел, что болеутоляющее устройство потемнело. Никакая агония, навлеченная им на Кирана О'Коннора, не смогла сравниться с тем, что старик терпел по собственной воле.
— Ты возглавил оперантов, когда Дени отказался, — обвиняюще выговорил Виктор. — Ты связал их вместе и заставил выпустить энергетические шары, чтоб они сбили и опрокинули поезд.
— Эта техника называется метаконцерт, — объяснил ему Киран. — Твоему менталитету подобная идея совершенно чужда. Я тоже не был уверен, что у меня получится. С моими людьми не получалось. Но полные оперантные умы… они великолепны!
— Старый вонючий ублюдок! Ты пытался убить моих людей…
— Ерунда. Самолеты спроектированы на мягкую посадку в случае отказа двигателей. Только из‑за неумелости летчиков и каменистой почвы есть поломки и ранения.
— Незачем?
О'Коннор кивнул в сторону шале, сияющего на вершине, словно алмазная шкатулка.
— Надо было научить этих глупых пацифистов. Показать им их собственную силу. Русские операнты уже получили урок, равно как и некоторые другие группы. А наши идеалисты все еще сопротивляются неизбежности. Слишком уж сильно влияние твоего брата и Макгрегора. Агрессивный метаконцерт был бы немыслим без соответствующего толчка.
— Мы вышибем их оттуда! Твой план — в чем бы он ни состоял — не сработает. Авангард местных Сыновей Земли прорвал полицейские заграждения в тот самый момент, когда самолеты вылетели из Берлина. Они поднимаются сюда на грузовиках, скоро будут здесь. Никакая помощь оперантному сброду в шале все равно не поспеет… а ты уже не сможешь повторить свой фокус… свой говенный метаконцерт.
Киран трясся от беззвучного смеха; дыхание вырвалось у него изо рта морозными облачками.
— А это уже не нужно, — сказал он — ТЕПЕРЬ ОНИ САМИ УМЕЮТ, не ведая того, они освящены Матерью, о, Ее шутки, о, Ее бесконечная мудрость, помните отныне благословенная будет для последнего поколения…
Виктор выпустил пальто старика. Киран опрокинулся на разбитое окно, закрыл глаза.
— У меня нет больше времени слушать твой словесный понос, — бросил ему Виктор. — Что бы ты там ни измыслил в своем свихнувшемся мозгу, как бы ни хотел использовать меня и моих парней — ничего у тебя не выйдет. Мы превратим эту гору в адово пекло. А Сыновья за все ответят.
Умственный голос О'Коннора звучал вкрадчиво:
Не будь дураком, мой мальчик, ты что, хочешь, чтобы твой брат Дени вышел сухим, из воды? И другие американские операнты, которые усовершенствуют аура‑детектор Макгрегора и смешают тебя и твоих подручных с дерьмом?.. Э‑э… нет, они здесь все вместе, и никогда, слышишь, никогда уже не представится такой блестящей возможности… Я пережил миг своей славы… Остальное за тобой. 
— Что остальное? — бушевал Виктор. — Что ты сделал, сучий потрох?!
Трупный запах становился невыносимым. Виктор отпрянул в холодной темноте, оперся о покосившееся сиденье, услышал первое завывание бурана, ударившее в металлическую обшивку вагона. Ему нельзя здесь больше оставаться. Его лазутчики в шале должны помешать появлению транспорта для делегатов… Можно ли отремонтировать самолеты?.. А, все равно, они не успеют нанести удар и выбраться раньше, чем…
Бешено скачущие мысли прервал окрепший голос старика:
— Я думал, что стану демоном разрушения. Потом мне показалось, что ты Ее посланец. Теперь же, в конце, я вижу истину: человечество разрушит себя само, без нашей помощи. Даже эти высшие умы… Все мы дети Черной Матери, дам‑нам‑там…
Голос угас до легкого вздоха. Потом глаза Кирана удивленно распахнулись, он вскрикнул и умер.
Дени Ремилард вцепился в кафедру. Надо принудить их замолчать, а потом уговорить вернуться тех, кто уже вышел из обеденного зала.
Вы не должны покидать шале!  — прозвучал его умственный голос. Температура опустилась ниже нуля, надвигается еще один ураганный фронт. Прошу вас! Вернитесь в зал, и мы вместе обсудим наши дальнейшие действия… 
Джеймс Макрегор в куртке с чужого плеча пробирался между сбитыми в беспорядке столами.
— Аэробусы выведены из строя. Кто‑то подкрался к ним, пока экипажи закусывали в нижней гостиной. Наши пытаются устранить неполадки, но, судя по всему, это безнадежно. Есть несколько машин, принадлежащих сотрудникам ресторана, но их недостаточно, чтобы эвакуировать всех, даже если нам удастся как‑то обойти бандитов, что поднимаются сюда… Помощь выслана?
— Не от полиции, — сказала Люсиль, собравшая всех членов Группы вокруг кафедры. — Их силам Сыновья устроили засаду возле одного из ущелий. А с западного склона горы до нас не добраться без самолетов.
— Президент послал специальный отряд ФБР, — сообщил Дени. — Но ему надо проделать весь путь от Бостона. Губернатор поднимает на ноги национальную гвардию. Однако на мобилизацию уйдет не меньше двух часов.
— Черт побери! — взорвался Джеймс. — Почему они не задействуют десантников или армейские антитеррористические подразделения?
— Потому что в этой стране митинги таким образом не разгоняют, — объяснила Люсиль.
— Какой, к дьяволу, митинг! — фыркнул шотландец. — Это же осада!
— Джеймс, прошу тебя! — У Дени побелели костяшки пальцев. (У нас мало времени, мы должны решить, что нам делать  .)
Маленький Северен Ремилард пискнул из толпы взволнованных взрослых:
— Надо сделать как раньше — как говорили дядя Роги и тот другой — разметать на куски сволочей!
Люсиль взяла его за плечи и отвела к старшим братьям.
Делегаты, бросившиеся к сторожевой вышке и в другие служебные помещения горного метеоцентра, по просьбе Дени вернулись. Одни уселись за столы. Другие встали по периметру огромного зала, испытывая своим ясновидением темноту. Тучи снова сгустились, ледяной дождь молотил по золотым стеклам. Одетые в белое официанты и повара (все нормальные) сбились в отдельную кучку.
Наконец Дени заговорил в микрофон:
— Леди и джентльмены, мы обратились за помощью, и она уже на пути к нам.
Послышались шумок и разрозненные аплодисменты со стороны нормальных, но операнты иллюзий не строили.
— Теперь уже ясно, что по меньшей мере две группы антиоперантов ведут атаку на шале. Около шестидесяти человек приближаются от двух разбитых самолетов на западном склоне. Более сотни Сыновей Земли едут на грузовиках с востока. Моторизованная колонна вооружена винтовками, обрезами и револьверами. Большинство накачаны тем или иным наркотиком. В целом их можно охарактеризовать как толпу обычных хулиганов, и, кроме того, что они блокируют нам дорогу назад, от них едва ли исходит серьезная угроза нашей безопасности.
— Du gehst mir die Eiern, Remillard, mit diиse Scheibdreck! — взревел чей‑то голос. — Was konnen wir tun? note 144
— Он прав! Что делать будем? — подхватил другой.
— У десантников оружия не меньше! Я вижу автоматы и, как минимум, один гранотомет.
И вновь с явной неохотой Дени оказал на публику принуждение.
— Пожалуйста, послушайте… Воздушный десант тяжело вооружен. У них много взрывчатки, и лишь внезапная перемена погоды помешала им добраться до шале. Но они временно потеряли связь со своим вожаком. Тем, кто этого еще не знает, скажу: их главарь — мой младший брат Виктор.
Помещение завибрировало словно от порыва ветра. Персонал шале перешептывался.
— Истинный зачинщик нападения, — продолжал Дени, — человек по имени Киран О'Коннор. Многим из вас он известен как столп международного военно‑промышленного комплекса. О'Коннор и мой брат — мощные естественные операнты, втайне употреблявшие свои метафункции в целях личного обогащения. Годами О'Коннор пытался подорвать братство оперантов — не только потому, что мы могли его разоблачить, но и потому, что мир не выгоден его бизнесу. Наш глобализм угрожает ему, а также фанатикам и диктаторам на всей планете… В равной мере он кажется угрозой невинным людям, которые в страхе открещиваются от высших сил ума. И в самом деле, у нормальных есть немало причин бояться, до тех пор пока существуют такие операнты, как Киран О'Коннор и мой брат Виктор.
Китайский делегат Чжао Кудлинь воскликнул:
— Потому‑то операнты и должны быть политически активны — чтобы расправляться с подобной мразью!
Послышался одобрительный шепот. Анонимный умственный голос выкрикнул:
Довольно слов, Дени, давай организуем еще один метаконцерт! Собери нас вновь, и посносим к черту их деревянные башки! 
— Агрессивный метаконцерт, поразивший их самолеты, возглавил не я, а Киран О'Коннор, — заявил Дени.
Потрясенная тишина.
— Трижды ура богатырю Кирану! — заголосила женщина‑делегатка.
— Нет! Нет! — закричали остальные. — Позор!
— Киран О'Коннор знает, что мы не едины в своем отношении к психической агрессии, — продолжал Дени. — Не думаю, что его первоочередная цель — затравить и уничтожить нас здесь. Он хочет повсеместно дискредитировать оперантов в глазах нормальных, заставив нас отбросить атаку. Большинство примкнувших к его метаконцерту, по всей видимости, действовали инстинктивно перед лицом надвигающейся опасности. Но не все… Вы должны понимать, что настало время сделать самый главный выбор в нашей жизни. Мы — оперантное руководство всего мира. И мы должны выбрать: либо придерживаться этики, объединившей нас с момента первой встречи в Алма‑Ате, либо, как уже поступили некоторые наши коллеги, использовать свои силы в качестве оружия… Я считаю, что если мы так поступим даже в той ситуации, когда самооборона очевидно необходима, то нормальное население заклеймит нас как нечеловеческую расу, чудовищное меньшинство, слишком опасное для соседства.
Внезапно погас свет. Послышались крики, но все вновь притихли, когда он зажегся снова.
— Не допустите ошибки, — едва слышно проговорил Дени. — Мы можем умереть за свои принципы, но я верю, что у нас есть два благородных пути к спасению. Первый — просто ждать подмоги, используя все имеющиеся в наличии средства пассивной обороны. Второй — объединиться в совершенно иной форме большого метаконцерта, включающего не только нас, здесь присутствующих, но и других оперантов, которых мы в состоянии вызвать из всех частей света, и даже нормальных… Да! Мы должны попытаться собрать их под нашей эгидой. Мишенью нашего метаконцерта станут все враги мира и добра на Земле. Но мы не будем их уничтожать или принуждать. Мы попытаемся пробиться к их сердцам.
В оцепенелом молчании прозвучал жалобный голос Макгрегора:
— Да разве ж это возможно, парень? Не спорю, смелый шаг, но разве мы в силах тронуть их сердца?
Дени опустил голову.
— Не знаю… Не знаю даже, сумеем ли мы сплотиться для такого метаконцерта. В агрессивности умственная смычка достигается легко. Стадное чувство! А это… совсем иное… Оно требует полного подчинения части единому целому, и каждый личный ум становится уязвимым. Меня самого пугает такая идея… такая подчиненность другим. Я пробовал ее осуществить только с женой, которую люблю больше жизни, и с дядюшкой, который заменил мне отца. И я не уверен, что у меня получится с вами… Есть возможность ущерба… очень серьезного ущерба координатору. Но я решил попробовать — добровольно. Если вы согласитесь, чтобы я возглавил вас, если решите придерживаться этики. — Дени медленно обвел глазами присутствующих. — Разумеется, вы совершенно свободны избрать другой путь. Я знаю, вам бы хотелось подумать. Но прошу — не затягивайте с этим.
Виктору удалось собрать большинство своих людей под навесом у ручья, возле верхней станции железной дороги, где паровозы обычно заправлялись водой. Снег с дождем засыпал старое деревянное строение, белил окрестные скалы, но людям непогода не причиняла особых неудобств, поскольку все были в шлемах и комбинезонах с электрическим подогревом.
Наиболее сильные телепаты из десанта подслушали речь Дени, и когда он закончил, воздух огласился презрительным смехом.
Виктор прокричал навстречу ветру, не думая о том, кто его слышит:
— Молитва! Так вот чем они хотят сокрушить нас, ребята! Не умственными лазерами, не шаровыми молниями, а убогими псалмами!
Видя, что все, кроме немногих затерявшихся, собрались, Виктор взялся за дело. Нарисовал умственную карту, обозначив их месторасположение — метрах в шестистах по воздуху, если, конечно, в такую ночь кто рискнет подняться в воздух. Выведенные из строя транспортные самолеты и около двадцати машин, принадлежавших персоналу ресторана, находятся в укрытии по другую сторону вершины. Один небольшой отряд отправится по северному склону в обход, обеспечит транспорт для последующего отступления и уничтожит всех, кто встретится на пути. Ударная группа из пяти человек — ее Виктор возглавит лично — подойдет к шале с запада под прикрытием огня остальных сил.
— Вы, ребята, окопаетесь в двухстах‑трехстах метрах от здания и откроете огонь. Попадание не обязательно. Просто палите так, чтобы умникам некогда было ни о чем подумать, кроме собственной шкуры. — Виктор представил образ западного крыла шале, почти нависающего над пропастью на крепких столбах. — Если их подорвать, то вся постройка скатится вниз по склону. Я удостоверюсь, что взрывчатка надежно заложена, и поставлю часовой механизм. А потом крикну «вперед» — и в шлемофон, и в уме. Как только услышите — бегите к машинам. С момента крика у вас будет десять минут. Что бы пи случилось, не переговаривайтесь в уме друг с другом — особенно о взрывчатке. Помните, там внутри умники, они могут отследить вас по вашим же мыслям… если вдруг передумают насчет пения псалмов. Все поняли?
Они согласно забормотали в свои шлемы. Кое‑кому достались устаревшие модели с низким напряжением; им уже пришлось соскребать лед с защитных стекол.
— Вик, — послышался чей‑то встревоженный голос, — а ты уверен, что мы сможем спуститься с горы? Ведь сюда поднимается другая группа. По‑моему…
— Дело нелегкое, — оборвал его Виктор, — Никто не знает этого лучше, чем я. Возможно, они будут напирать, но тут есть шесть путей для спуска. И тот, кто уже обмочил портки, пускай лучше подумает о миллионе чистыми, который не получит, если скурвится. Я прорвусь, и вы со мной вместе, только делайте, что вам говорят. Ну, тронулись!

32

ИЗ МЕМУАРОВ РОГАТЬЕНА РЕМИЛАРДА
Раздевая тело, я проклинал заплутавшего десантника за то, что он сложен как мартышка, а не как жираф.
Я предвидел, что его комбинезон на мне треснет по всем швам. Так и случилось. Хорошо хоть, не повредил проводку, а зияющие прорехи спереди и сзади кое‑как прикрыл обрывками своего пиджака. Зато мне пришлись впору его луноходы, и едва я врубил подогрев, натянул теплые перчатки и нахлобучил шлем, мне перестала угрожать опасность не только обморожения, но и разоблачения (последнее было весьма вероятно до того, как я встретил наемника и отключил его одним ударом гранитного обломка по черепу).
Убегая с поезда, я саданулся обо что‑то головой и поранил левую ногу. Эти травмы наряду с марш‑броском по скалам, зверской стужей и дерзким нападением на мартышку сократили мой умственный потенциал почти до нуля. От сознания, что там, наверху, окружены две тысячи восемьсот оперантов, а я не в силах им помочь, меня охватила дикая злоба.
Ни ясновидения, ни телепатии. Шлем оборудован рацией, но выходить на связь с Виктором я пока не готов. Одна надежда — что метафункции скоро восстановятся. Но буран усиливается, скорость ветра нарастает, и атмосфера заряжается неблагоприятными ионами. Снежная круговерть — не преграда для тренированных оперантов, но я к таковым не принадлежу.
Мне попалось на глаза оружие моей жертвы, и я опустился на колени, чтоб рассмотреть его получше. Нечто среднее между электродрелью и хромированной выхлопной трубой мотоцикла. Я понятия не имел, где у него курок, к тому же штуковина весила добрых полцентнера — небось коротышка потому и отстал от своих. Я почел за лучшее не обременять себя, а найти какой‑нибудь более хитроумный способ для спасения собственной шкуры.
И начал пробираться по склону, прикидывая, как бы подойти к шале со стороны Тропы апачей и при этом не нарваться на отряд Виктора. Шале горело всеми огнями слева от меня. Вот идиоты, вы же голая мишень! Затемнения, затемнения надо вывесить!
Но тут же сообразил, что главный идиот — я сам. Виктор со своей оперантной сворой так же легко обнаружит шале без света, как при свете.
Ветер кромсал меня ледяными зубьями, и я продвигался в основном на четвереньках, уносясь воспоминаниями в те давние времена, когда был застигнут в горах вот таким же ненастьем и спасся лишь благодаря Фамильному Призраку. О наивный плод моей фантазии! Где ты теперь, на каком межзвездном отрезке? Бросил меня за ненадобностью?.. Мне ли тебя винить? Ведь я ослушался, не выполнил твоих указаний. Как меня подмывало поведать Дени про Большой Карбункул, но всякий раз останавливала боязнь быть поднятым на смех…
Ох, Призрак, надо же было тебе связаться с таким неудачником! Помнится, ты говорил, что мне будет нетрудно угадать момент для объединения делегатов и Разума Земли в молитвенном метаконцерте. Если сейчас не тот момент, то уж и не знаю, когда он настанет!.. Однако я здесь, а Дени, Люсиль, трое их детей и все остальные добрые метапсихологи — там… Я все просвистал — и ты со мною вместе.
Призрак, mon ami note 145, a может, еще не поздно все исправить? Вот передохну немного в этой проклятой расщелине, соберусь с духом и взвою, как ураганный ветер. Кто знает, вдруг le bon dieu в милости своей (или твоей) еще обеспечит комедии счастливую развязку.
Дени! Это я, твой дядя Роги! Послушай, сынок. Я должен передать тебе очень важное послание. Объедини умы твоих коллег в метаконцерте доброй воли. Отрекись от насилия. Если ты это сделаешь, существа из других миров не будут больше отталкивать несчастную Землю, а придут и станут нашими друзьями… Звучит невероятно? Bien entendu! note 146 Но мне дали понять, что так оно и случится. Дени! Ты слышишь меня?.. Ответь, если слышишь! 
Я стал ждать.
Первым ответом мне были погасшие в шале огни.
Вторым — настоящее светопреставление.
Люди Виктора открыли стрельбу из автоматического оружия. Трассирующие пули проносились надо мной, прошивая алыми нитями завесу дождя и снега. Я слышал треск разбитых стекол, взрывы гранат. Вой ветра почти тонул в этом грохоте; я скрючился, оцепенев от ужаса, но всего на несколько секунд, а после какая‑то неудержимая сила толкнула меня вперед.
Я вышел на тропу. Ночное видение отчетливо показывало ее мне среди камней на спартанском склоне горы Вашингтон. Я обнаружил, что пули свистят вовсе не над головой, а слева, и быстро пополз вверх, но тропа сворачивала под острым углом, и ветер теперь задувал мне в спину. Должно быть, решил я, шале уже близко, вон за тем крутым уступом. Гранатомет умолк, но поток огня все не иссякал, хотя я его больше не видел и понятия не имел, наступают войска Вика или стоят на месте.
Затем сквозь пальбу до меня донесся рев горного ветра, смешанный с шорохом ледяного дождя. Мой персональный эфир наполнился ионным свистом и щебетом, не более осмысленным, чем атмосферные помехи на пустой радиоволне. Я не получил ни членораздельного ответа от племянника, ни «призрачных» заверений. Прислушиваясь к собственному натужному дыханию и бешеному стуку пульса, я все лез и лез вверх, оскальзываясь на льду. Мой полуобнаженный крестец с его негодным прикрытием потерял всякую чувствительность. Ноги передвигались почти автоматически. Кажется, у меня возникла смутная мысль подобраться к шале с черного хода и, прячась под навесом, проникнуть внутрь.
Почва постепенно выравнивалась. Я очутился среди огромных гранитных глыб, в одну из которых упирались бетонные столбы шале. Умственное зрение обеспечивало мне дымчато‑серую видимость в радиусе двух метров. Дальше была чернота.
Но сквозь нее пробивалось кроваво‑красное свечение.
Холодок ужаса пробежал вдоль позвоночника. Неужели Виктор все‑таки запалил шале? Нет, излучение было слишком слабым… и к тому же двигалось. Боже, помоги, что, если настоящий Большой Карбункул, блуждающий огонь горы Вашингтон предстал мне и манит своим роковым светом? Но почему здесь, над фундаментом шале? Гранитная постройка нависала надо мной; все обдуваемые ветром поверхности облеплены плотной коркой инея, большинство окон с западной стороны выбито, но оттуда не вырывается ни единой мысли, ни единого телепатического импульса.
Карминное сияние магнитом влекло меня к себе. Непогода осталась за спиной, но под навесом, в кромешной тьме, окутавшей источник странного света, клубился студеный туман.
Вдруг вся моя экстрасенсорика встрепенулась, словно внутри прозвонил будильник, и я осознал, что вижу отнюдь не свет. Это аура операнта, и порождающий ее мозг силен, беспощаден и очень знаком.
Я узнал Виктора.
Ум его был не защищен и горел ожиданием триумфа, а руки вскрывали упаковку взрывчатки, чтобы заложить ее под пилоны шале. Я не успел до конца постичь его замысел, а Виктор уже закончил работу. Из лежащей на камнях пустой упаковки он достал приспособление вроде портативного радиоприемника и набрал на нем какой‑то шифр. Затем в наушниках моего шлема оглушительным эхом прозвучал его голос:
— Вперед!
Огонь тут же стих.
Виктор обернулся и наконец узрел меня. Прежде чем я это понял, мой мозг был парализован его принуждением.
— Долго же ты добирался, — попенял он мне.
Осторожно завернув электронный прибор в упаковку, он приблизился. Больше я не услышал от него ни слова, но уже и так знал, что он собирается делать. В вагоне Киран О'Коннор открыл ему способ привязывания умов. В своей страшной технике он использовал тело как инструмент. Виктор в этом не нуждался, но результат испытания на мне мог быть точно таким же… А если я его оттолкну, он испепелит меня, как Шэннон, пополнит моей психической энергией свой запас, оживит свое существо, некогда бывшее человеческим.
Виктор снял шлем, отбросил его в сторону. Его глаза были темными колодцами застывшей лавы. Господи Иисусе, как хочешь, не могу я поддаться ему, не могу стать мучеником! Я снова, в последний раз, попробую внешнюю спираль…
Откуда‑то из недр горы донесся звук, медленная, нарастающая вибрация. Камни зажглись зеленоватым светом, повсюду ледяная корка со звоном раскалывалась. На место охвативших меня ужаса и безнадежности пришло удивительное благодушное спокойствие. Виктор, по‑моему, тоже его почувствовал. Яростная аура потускнела, он скрючился, будто от удара, и лихорадочно огляделся вокруг. На лице появилось выражение детской озадаченности. Бедняга! Что‑то побуждало меня протянуть ему руку, показать, где выход. Но я от природы слишком недоверчив, потому удержался от своего порыва…
Явление прекратилось так же резко, как началось. Леденящее завывание ветра, принесшего тяжелые снежные хлопья вместо колючего дождя, проникло в наши умы с обновленной силой. Опять воцарилась кромешная тьма, подсвеченная багровым ореолом Виктора. Я склонился перед ним и перед бурей, услышав его смех.
— И это все, чего они достигли?
Он снова надвинулся на меня. Одним ударом кулака сбил с головы шлем и словно в тисках сдавил мой череп. Убийственные глаза! Все расплывалось в огненном тумане, сердце выскакивало из груди, я кричал — НЕТ, вызывал энергию из сердцевины моего тела и закручивал ее в спираль — все туже, туже, туже…
Тело Виктора безжизненно распростерлось у моих ног. Его аура погасла, но он дышал. Лицо превратилось в кровавое месиво. Пальцы в перчатках царапали обломки льда.
— Quelle bonne rencontre note 147, — раздался голос.
Я дико вздрогнул и обернулся. Кто‑то приближался ко мне сквозь туман, держа в руках мощный галогеновый фонарь, освещавший жуткое зрелище яркими оранжевыми бликами. Узнав Пита Лапласа, я бросился было бежать, но психокреативный удар так измотал меня, что я не смог и пальцем пошевелить. Пит направил фонарь на Виктора, потом размотал свой шерстяной шарф и подложил его под голову моему племяннику.
Гора снова начала светиться и вибрировать.
Улыбаясь одними уголками губ, Лаплас огляделся, подошел к пакету Виктора и стал топтать его ногами. В ушах у меня отдавались прерывистые шумы и хор ледяной капели.
— Ну и будет с него, — объявил старик. — Теперь поглядим, получат ли те люди наверху, их мозговые братья со всего мира и прочие неприкаянные души на этой маленькой извращенной планете то, что им причитается.
Я снова почувствовал спокойствие и безмятежность, но они уже не манили меня к себе, как раньше. Я ощущал их, но не был частицей потока. Я видел лица делегатов, Люсиль, детей, Джеймса, Петра, членов Группы, лица других людей, которые далеко отсюда, — азиатов и славян, негров и латиноамериканцев, индейцев и австралийцев, диких кочевников и цивилизованных европейцев. Там были кавказские старейшины и индийские школьники‑субоперанты, академики, стражи мира, правительственные чиновники. Я видел Айешу, добрую няньку‑сирийку из дома Ремилардов. Видел бабушку Джеймса Макгрегора. Видел Тамару Сахвадзе, всю в слезах, с двумя взрослыми детьми, Валерием и Анной. Видел Джерри Трамбле. Видел Элен…
Их было так много, оперантов и нормальных, в свободной сопричастности. И Дени, поднявшийся на невероятную умственную высоту, вел молитву. Я не слышал, что они говорили, но знал: их речи не имеют никакого отношения к звездам — только к Земле. Я не молился вместе с ними, и далеко не каждый ум в нашем гордом, упрямом, глупом мире их поддерживал. И все же этой молитвы было достаточно.
Старый Пит подошел и, кажется, отобрал у меня что‑то.
— Пойдем, — сказал он и двинулся на открытое пространство.
Громоподобная вибрация смягчилась, ветер утих так внезапно, что, когда мы вышли из‑под навеса и начали спускаться вниз по тропе, меня поразила невероятная тишь воздуха, в котором летали редкие снежинки. Пит оставил фонарь возле шале. Я оглянулся и увидел, что вся постройка окутана рассветным заревом.
— Вполне достаточно, — подтвердил Пит и поднял что‑то над головой.
Большой Карбункул.
— Ты! — воскликнул я.
Шарик сверкал, подобно сверхновой звезде, слепя глаза. Кто‑то взял меня за руку, положил на ладонь небольшой предмет и сжал мои пальцы.
— Возьми его назад. Но смотри береги. Знаешь, это ведь только начало.
Когда зрение мое прояснилось, он уже исчез, а небо над Нью‑Гемпширом наполнилось тысячами звездных кораблей из Галактического Содружества.
Началось Великое Вторжение.
Finis vinculi note 148.

ЭПИЛОГ

Хановер, Нью‑Гемпшир, Земля
26 апреля 2113 года 

Рогатьен Ремилард прочел последние слова на экране, нажал одновременно «ПРИНТ» и «ФАЙЛ» и сладко зевнул. Кот Марсель, сидя возле его локтя на обшарпанном письменном столе, навострил уши и настороженно уставился в пустой угол книжной лавки.
— Это ты? — обратился Роги к разреженному воздуху.
Naturellement.
— Проверяешь, да? Ну, закончил я этот кусок. Не думай, что было легко, даже с твоей помощью.
Мои поздравления по поводу успешно выполненной работы. 
Роги что‑то пробурчал:
— Теперь я позволю себе несколько вопросов — так сказать, не по теме. Это тебя я должен благодарить за то, что остался жив, когда нашел Вика с Шэннон в отеле?
Нет. Ты был ему нужен. Несмотря на всю свою силу, он был невежда. И трогательно надеялся, что ты станешь его ментором, каким когда‑то был для маленького Дени. 
Роги покачал головой.
— Мне не понять ваших психологических сложностей… Еще один вопрос: ты всегда был Питом Лапласом?
Я принимал обличия разных людей, когда мне было удобно, а потом… отставлял в сторону, если данная личина больше не требовалась. 
— И часто ты такое проделывал?
Не скрою, это начало входить в привычку. Видишь ли, в самом начале я не был уверен, какой степени приближения к вероятностным решеткам должен достичь в своем вмешательстве. И конечно, облик бестелесного лилмика доставлял мне гораздо больший дискомфорт, нежели человеческая маска. Но со временем я понял, что нет смысла в тщеславной суетности своей сопротивляться космическому озарению. Мои действия, хотя и не скованные чужой волей, наглядно предопределены в более обширной и таинственной реальности. Учитывая данный факт, я сумел наконец адаптироваться. 
— Не адаптироваться, а поразвлечься! — укоризненно выговорил Роги.
И услышал в ответ призрачный смех.
Мы, лилмики, порой не можем отказать себе в олимпийских забавах. Но уверяю тебя, что они редки и невинны. 
— Ну да! — саркастически хмыкнул старик, а потом спросил уже более серьезно: — Что же все‑таки случилось с Виктором? Знаешь, мне как‑то не верится, что я пригвоздил его без твоей помощи. Я ведь тогда почти что сошел с катушек.
Я помог. 
— А почему ты не убил беднягу сразу, вместо того чтоб замуровать внутри его собственного черепа? Бог мой, он ослеп, оглох, лишился всех метафункций, кроме самосознания. И после этого прожил еще тридцать семь лет!
Добрякам вроде тебя одиночное церебральное заключение кажется чересчур жестоким чистилищем для любого существа. Поверь, это не так, по крайней мере для такого ума, как у Виктора. Ему было предоставлено время на размышления… точно так же, как мне. К несчастью, его окончательный, выбор оказался неверным. Priez pour nous pйcheurs maintenant et a l'heure de notre mort note 149. 
Роги вздохнул.
— Ладно, я хочу сделать небольшой перерыв, прежде чем приступить к следующей части. К твоей… Покатаюсь на лыжах, пока мстительная весна не совсем разбушевалась. Может быть, слетаю на Данали note 150. Помнится, ты очень ее любил.
Призрак усмехнулся. Марсель прижал уши, когда страницы, точно подталкиваемые невидимым пальцем, начали выползать из принтера.
Так ты уверен, что знаешь, кто я? 
Роги самодовольно кивнул.
— Не могу понять — зачем, а тем более — как. Но, думаю, я это из тебя вытяну вместе с другими загадками нашей истории. — Он выключил компьютер, встал, потянулся. — Ну, пора и на боковую.
Спокойной ночи, дядя Роги  , сказал Призрак.
И Рогатьен ответил:
— Спокойной ночи, Марк.

КОНЕЦ ВТОРЖЕНИЯ